Гранитовая кнопка

      Театр сгорел; болезнь ума и смерть короля. Ощущая ладонями грубую кожу увесистого баскетбольного мяча, Юнги слышит звонкий визг обуви, резающий слух. Окружающая затемнённая площадка кажется расплывчатой, и Юнги чувствует, как громко стучит в висках кровь, он тяжело дышит, и голова идёт кругом.       Он вспоминает, как говорил о том, что гитару и её струны нужно прочувствовать, поэтому пробует провернуть то же самое с мячом, трогая пальцами чёрные глянцевые диагонали, но прочувствовать мяч — это не габариты машины. Юнги кажется, что через мгновение он потеряет сознание, ощущая тянущую боль в ногах. Но тем не менее он ведёт обманный подход, столкнув соперника, и передаёт мяч члену команды, после чего получает фол.       Юнги знает, что Намджун пристально следит за ним. Приложив пальцы к губам, тот дёргает бровью сразу после свистка судьи. Его настораживает вялое состояние «Шуги», внутри него всё сжалось, и он сдерживает себя, чтобы не вылезти к судье и крикнуть ему что-нибудь матерное, потому что «Юнги явно требуется помощь» — толкует он. На трибуне его окружают старые знакомые, зацикленные на выпивке, женщинах, табаке, драках и картёжных играх, и при этом связанные с якудзой.       Юнги делает резкое движение, избегая чужих рук, и его отправляют на скамью запасных.       — И сразу в запас! — громко возмущается и даже насмехается парень с бычьей шеей и очень короткой стрижкой, перекрашенной в светло-русый. — Не прошло и получаса!       Намджун хмурит брови и смотрит на команду соперников, подмечая, что эти парни достаточно сильны для «Каннам лэйкерс», и игра (которую девушки так неброско называют борьбой) идёт ужесточено.       Юнги чувствует какое-то отчаяние, и его всего колотит изнутри, думая, что он унижается.       — Ну, вспомни Джона Леннона, — с ярко выраженной хрипотцой толкует худощавый парень постарше слева от Намджуна. — Что он писал в журнале «Музыкальная жизнь»? Что его считали совершенно бесталанным ребёнком.       Намджуна удивляет состояние Юнги после бодрой игры первые двадцать пять минут, он хочет вскочить, и тонкий намёк того парня, что Юнги — бесталанный, обижает его. Он отчётливо видит, как «Шуга» широко расставляет ноги и складывает пальцы в пирамиду, и не понимает, подмигнул ли это он, обнажив дёсны, или шипит от боли. Намджуна возмущает халатность его партнёра, продолжая следить за игрой, но парень слева его злит.       Юнги хочет верить, что он ещё сможет вывести команду и вообще встать, игнорируя звон в ушах и усилившуюся боль в ногах, что тянет икры цепью тяжёлого груза. Он внимательно следит за соперниками и анализирует их. Так он готовит самого себя к дальнейшей игре, начиная контролировать тело.       — Он не сможет, — твердит парень с короткой стрижкой, и Намджун начинает чесать кулаки.       Он снова рассматривает Юнги, хочет понять его, но видит, что шанс хоть как-то поддержать или помочь у него полностью отсутствует. Столкнувшись с реальностью, сразу видишь, что мало на что способен.       Юнги предлагают обезболивающее, а тренер зовёт выйти в основной состав. Он вскакивает со скамьи чисто из своих убеждений и долга команде, поэтому с лёгким головокружением принимает мяч и ведёт его вдоль соперников.       Ему страшно свалиться с ног на глазах у сотен человек, особенно Намджуна, как-то беспочвенно полагаясь на него и в то же время понимая, что тот мало на что может повлиять. Юнги уверен, что сейчас он — центр разговоров, и при этом думает, что в любом случае кто-то страстно хочет заполучить его.       Соперник получает фол. Юнги чутко следит за каждым игроком, тяжело дышит и кидает мяч на дальнем расстоянии, прыгнув с линии трёхочкового. Он готов поклясться, что он начинает чувствовать руки и свой бросок, кровь, гудящую в висках, и тяжесть ног. Юнги щурится, понимая, что траектория его не подвела, и мяч вскоре оказывается в корзине и отскакивает от расчерченного пола, а по залу разносится гул. Партнёры кивают ему в то время, как Намджун чётко слышит, как шипит парень с бычьей шеей, а друг того — усмехается.       Юнги чувствует себя легче, выдохнув полной грудью, но расслабляться себе не даёт. Ему всё равно кажется, что его вот-вот вывернет наизнанку, выискивая удобное положение, чтобы принять мяч.       — У него хорошо получается писать музыку, — толкует худощавый парень, — разве у него не были сломаны пальцы?       — Хуйню несёшь, — отзывается «Кабан», как прозвал его Намджун. — Ну вот, Намджун-хён, — окликает того парень, — тебе нравится игра атакующего, да? Но сейчас он играет слабо…       — Прекращай, — резко прерывает его Намджун, наблюдая, как «Шуга» снова бьёт удар с линии трёхочкового, — мне ахуенно.       — Ну-ну, — ядовито усмехается «Кабан» и продолжает следить за игрой.       Намджун понимает, что сейчас защищать Юнги будет бессмысленно, но его откровенно выводит из себя диалог знакомых. До конца матча остаются считанные минуты, Юнги старается вывести команду и лезет из кожи вон ради этого, и ему откровенно смешно, когда он видит увеличившееся число очков на таблице под самым потолком, жёлтые огни которой рябят в глазах и редко мигают. Стараясь обойти соперника — желторотого прыщавого парня, по слухам живущего в иллюзиях — он почти сбивает его с ног и снова бросает мяч с помощью нулевого шага, но промахивается.       Байки вроде «стал звездой «Гигантов» после изнурительных тренировок» — большая ложь, но ей до сих пор пользуется большинство тренеров. И в это число входит наставник «Каннам лэйкерс», подбадривая юнца с длинными руками, в голове которого всё девственно чисто и строго, ни одной злорадной или похабной мысли. Юнги от этого ему завидует.       Он, перебегая зону защиты, думает, как бы было хорошо, если бы все люди на Земле вдруг лишились глаз или забыли о существовании света, пока он пробивает штрафной бросок. И сейчас в этом положении Юнги похож на восковую фигурку, бессильную перед жарой.       Недалеко вырвавшись, «Каннам лэйкерс» одерживает верх с кровью (тяжёлому форварду разбили нос) и потом, поэтому Юнги боится представить, что будет на третьей встрече на выезде, пожимая руку желторотому сопернику. А сейчас «Каннам лэйкерс» рассеянно слушает тренера, вытирая пот с лиц и шеи, а зрители с трибун постепенно расходятся, оставляя за собой великое множество мусора. Пахнет потом, разными выделениями и маслом; неспешно тушат основной бледно-жёлтый свет, а тренер к чему-то приплетает Леброна Джеймса.       Парни слева от Намджуна буквально вскакивают с мест, на ходу поправляя широкие штаны и яйца и волоча с собой банки энергетиков. «Кабан» поправляет солнцезащитные очки, висящие на воротнике серого пуловера, и подгоняет находящегося где-то в своих мыслях и прострации Намджуна, что шумно глотает и, кинув на Юнги пустой взгляд, выходит из стадиона на битком забитую парковку.       — Ты сегодня сам не свой, — подмечает худощавый парень и со звоном вертит в руке ключи.       Становится холодно. Где-то в углу парковки стоит Тойота Камри худощавого, но на всяческие предложения подвезти Намджун отмахивается. А всё потому, что он пообещал сводить Юнги на свидание и держит блокнот того в кожаной небольшой сумке, в которой лежат бумажник, паспорт и, ко всему прочему, записная книжка с новым, более загруженным расписанием: бумажной волокиты становится неприлично много, а происшествие с трупом в багажнике снова актуально.       Намджун каждый раз поправляет воротник пальто, потому что чувствует, будто в горле застрял непрожёванный кусок жилистого мяса, опасливо поглядывая за угол, откуда часто выглядывают головы «Сеул найтс» спустя около двадцати минут после завершения матча.       И Намджун, губами напевая «Long Nights», замечает Юнги, который набирает кого-то и крепко обхватывает самую длинную лямку сумки в петлю на запястье. Он буквально вылетает из-за угла, поэтому откидывает вперёд майку команды и подол того же серого пуховика.       Намджун слышит и чувствует вибрацию телефона (потому что ненавидит трель и прочие уведомления) в переднем кармане брюк (из-за чего в паху мгновенно начинает что-то щемить) и смотрит на закрытые спортивными штанами ноги «Шуги». Дзюнъитиро Танидзаки мог бы использовать его образ в «Ту, которую я любил», «Татуировка» или…       — Юнги! — окликает того Намджун.       «Шуга» резко останавливается, не моргая, и немигающим взглядом рассматривает достаточно суровый и меланхолический вид Намджуна, подмечая всю строгость и некое предостережение. Именно сейчас Юнги, не ожидая от самого себя, хочет послушать Баха.       Небо стремительно темнеет и сочится. Услышав, как с каким-то эхом Намджун зовёт Юнги, знакомые оборачиваются и уже хотят присоединиться к их компании, но их отгоняет Намджун рукой, закрывая её от «Шуги» ногой. Тот выглядит смятённым и в то же время заинтересованным, вытирая с висков и под губами выступающий пот от спешки и не зная, обратиться к Намджуну как к хёну или по имени.       — Намджун, так? — подходит к тому Юнги, сбрасывая вызов и пряча телефон в сумку.       Тот согласно кивает ему и пробует улыбнуться, играя с самим собой в лотерею, ответит ли Юнги тем же. Но опустив глаза, он теряет возможность увидеть реакцию «Шуги», поэтому расстёгивает молнию кожаной сумки и почему-то повторяет команды при обслуживании самолёта, вроде «below the line» и «V one».       За всё это время блокнот ни лишился обложки или пару страниц, ни пополнялся новыми записями, неподвижно лежа на столе в холодной квартире с мятой салфеткой на обложке и несильным сгибом уголка у одной из страниц.       — Ты пилот самолёта, я правильно понимаю? — интересуется Юнги, и его глаза загораются сквозь пелену изнеможения и слабости. — Летаешь с навигатором?       Должно быть, он интересовался о Намджуне у Сокджина. Юнги сразу раскрывает блокнот, как только перенял его, и уже ищет какие бы то ни было изменения и успокаивается, не находя ни одного нового следа. Намджун, как зачарованный, рассматривает набитую на фалангах Юнги татуировку «ashes» и ищет некий внешний след, который намекал бы о её символизме.       Кажется, сейчас они должны разойтись и пересекаться не более, чем в гостевом доме «Four beat», но их обоих что-то влечёт друг к другу.       — Именно, — посмеивается Намджун и сравнивает лёгкую тряску самолёта при взлёте с собственным сердцебиением, что отдаёт волнующим, даже неприятным ощущением. — Знаешь, какая погода ожидается в Сингапуре? Снег с дождём.       Юнги кажется этот диалог неловким и бессмысленным, пряча блокнот вслед за телефоном.       — Что произошло во время игры? Был бодрый парень, мечтающий о вечном, а к середине матча начал на своих бросаться, — подмечает Намджун, чем застаёт Юнги врасплох и вгоняет его в замешательство, хотя тот свято верил, что был готов к такому разговору.       — Растяжение, — кивает он на колено, и Намджун понимает, насколько сильно зацикливаешься на этом и боли, — да и уродливые, смазливые лица вокруг. Говорят, что у пилотов проблемы со слухом — это так?       — Лук? Какой лук? — плохо изображает Намджун. — Я не терял никакой лук.       Он замирает со скосившейся ухмылкой, думая, что был прав, дескать, Юнги улыбается сладко. Даже если тот изнеможён. Он бы всерьёз сожрал пыль с площадки, чтобы видеть это округлённое лицо с мягкой улыбкой, и уже хочет поцеловать тонкие губы Юнги, но приличие и принципы его останавливают.       Вспоминая о свидании, Намджуна всего колотит, и он рассматривает широкую позицию Юнги, которой тот пытается занять больше пространства для собственного необоснованного комфорта. Намджун становится ему интересен.       — Ну, — тянет тот, и Юнги хмурит брови, — как насчёт кофейни? Недалеко открыли новую, говорят, варят хороший американо.       Поговаривают, что душа человека — в коже. В электрическом свете пушок на лице Юнги становится красивым — жёлто-золотистым, и каждый раз, когда тот поворачивает голову в сторону просторных чистых окон, под самый потолок у которых приглушённо горят белые огоньки, видна заострённая мочка его уха без проколов; никаких серег в ушах.       В речи Юнги есть доля сарказма, из-за чего его зачастую считают высокомерным; он делает секундные паузы, опустив взгляд в стол, отделанный под светлое дерево, чтобы связать мысли, и его волнение успокаивается после долгого разговора.       — Но нет, блять, погнался за свободой и сбежал из дома! — тараторит Юнги и в мгновение ока замечает, как пара за соседним столиком пялится на него.       Намджун потерял линию разговора ещё с обсуждения ансамбля «Winter Hill» и смотрит куда-то в пустоту за спиной Юнги, разглядывая флаг на крыше приплюснутого терминала и рекламный щит «БМВ» у соседнего здания.       Исходя из разговора, сбежавший из родительского дома Юнги с трудом пробился в общество, которое, по его словам, в основном состоит из таких, как Какуэя Танаки. Он долгое время жил в общежитии сомнительных личностей, по утрам просыпался с громкой музыкой Джильолы Чинкветти и утренней гимнастикой соседа, рассматривая девиц из еженедельника «Хэйбон панчи» и ожоги от бычков на собственных руках.       — Общество похоронит тебя, — роняет Намджун, во взгляде и мимике лица которого Юнги ищет поддержку.       Таким, как Юнги (например, Тиесто), всегда необходимо одобрение, замечает он.       — Да если ещё не похоронило, — соглашается тот и глотает остывший, ничем не разбавленный чёрный кофе. — Дрянь. Даже если бы был при нормальной температуре. Что насчёт тебя, Намджун?       Тот представляет картинку студенчества Юнги, но сравнивая себя с ним, понимает, что у него всё сложилось лучше. А что было в «его» время?       — М? Что насчёт меня… — он заламывает руки за головой, сцепив пальцы в замок у самого затылка, и поджимает губы. — А что было? Голые амбиции, — подмечает он, — откровенная литература, отвратительная музыка, потасовки, ветхая квартирка… съёмная, конечно… классный инструктор, с сыном которого я летаю уже второй месяц с учётом незакреплённого состава, и натяг с финансами.       Бывшие замуж выскочили, я одной в лицо сморозил, мол, не удивлюсь, если она разведётся спустя полгода замужества. Ну, поржали, выпили, я уехал и напился вдребезги уже в квартире. Любил её. Сильно. Или, вот, помню, все косточки перетёр со знакомыми, половина из которых ушла из жизни.       — Дохнут как мухи.       — Кололись, — проговаривая это, Намджун выдыхает и переводит внимательный взгляд на Юнги, преследуя свою мысль поцеловать его губы, — те, кто ещё продолжают, — утратили какое бы то ни было обаяние и по большей части больны.       Юнги не похож на человека, готового выплеснуть кофе в лицо собеседника, не похож на человека, готового танцевать со свечой на голове, но и не похож на человека, из которого прёт нимфомания. Но он скорее слушатель, чем говорящий. Виснет неловкое молчание.       Юнги через «не хочу» отхлёбывает кофе, потому что в горле пересохло, и слушает флейту Херби Мэнна. Он чувствует себя грязным из-за выветривавшегося пота, но наслаждается компанией Намджуна, который, кажется, весь из себя понимающий и не ищет какую-то выгоду.       В кофейню заходит девушка, похожая на Кардинале Клаудию, в школьной форме, садится за соседний столик и заказывает чай с лимоном. Намджун, заметив её, сразу смотрит на Юнги и думает, что тот даже больше похож на Кардинале, но старается отвлечься от этого и просит поставить «Passing Me By». Не дожидаясь чая, Кардинале Клаудия ловко подхватывает полиэтиленовый пакет и исчезает в туалете в то время, как Юнги ковыряет рану на ребре ладони.       — Не дери, — почти приказывает Намджун.       — Я заметил, что ты говоришь как Хамфри Богарт: спокойно и уверенно, — наблюдает для себя Юнги, поглаживая запёкшуюся острую корку раны, которую он заработал в ходе неаккуратного отношения с барабанами на одном из живых выступлений.       После каждой встречи с кем-либо, о ней обязательно узнаёт кто-то из «Winter Hill» или «Каннам лэйкерс», раздражая Юнги расспросами, какой была поза, как у «неё» внутри, какого цвета трусики. И чтобы не терять влияние, Юнги зачастую приходится надумывать.       В это время из туалета возвращается Кардинале Клаудия совершенно преображённой: глаза подведены, к вискам тянутся достаточно широкие и ровные коричневые стрелки, а губы накрашены розовой помадой. Бело-синюю форму она сменила на облегающее платье кремового цвета, на ногах вместо плоских тапочек туфли на шпильках; разносится свежий запах туалетной воды и пудры; играет «Waltz For Debby».       — Спасибо, что связался со мной, — роняет Юнги.       Во второй раз они пересекаются отчасти случайно на парковке возле государственного института. Намджун, неся с собой выполненный тест TOEIC, не может не заметить, что Юнги выглядит более бодрым и бдительным, и признание того, что он чувствует себя лучше, успокаивает.       — Летом институт, в котором я учился, вызвал спецназ, что снёс баррикады и арестовал всех студентов, засидевшихся за ними, — приглушённо рассказывает Намджун, чувствуя расположенность к себе, полностью исходящую от Юнги.       Он не может ни выплеснуть чувства, ни хранить их в себе. Они невесомы и бесформенны, как проносящийся мимо ветер.       — В сентябре сгорел студенческий корпус, — кивает Юнги на институт, за пределы которого он ведёт за собой Намджуна.       В его больших и грубых руках мелькает баскетбольный мяч, он лихорадочно перебрасывает его из руки в руку, крутит на пальце и ведёт себя взбалмошно, стараясь контролировать это. А всё потому, что Намджун ему нравится, очень нравится.       Они пересекают перекрёсток, огибая улицу, скрытую за небоскрёбами, которой нет на туристической карте. Здесь — семьи неудачников, рванувших в Сеул на место повыше или Лос-Анджелес. Корея и США перенасыщены заурядниками; конкуренция нереальная, бешеная.       Слушая клавишные Билла Эванса, лившиеся из окна какого-то пошарпанного дома, Юнги за двести метров выглядывает, вытянув шею, есть ли люди на баскетбольной площадке у полупустого общежития. Он думает, что ему повезло чуть больше, и в этом районе он лишь набивает «руку».       — Парни, стремящиеся стать чиновниками, — отребье, — проговаривает он и в одно мгновение пристально смотрит на Намджуна, подмечая насупившиеся брови того. — Я не вру. Они читать-то толком не умеют.       Белая разметка на поле сползает, потрескавшись; асфальт полувлажный, синяя сетка на кольце порвана, но сама корзина и щиты целы и с множеством царапин. Здесь играет большинство детей служащих; каждый раз, произнося слово «служащий», Юнги представляет какого-то худощавого, вытянутого мужчину с жёсткой щетиной, стянутым галстуком и следом от помады на шее за решёткой, работающего только на и ради зарплаты. Простые служащие не возбуждают в Юнги особого уважения, но он не может им противиться. Такое воспитание.       Он отбивает мяч от асфальта с приглушённым звуком и полностью чувствует собственные руки, забрасывая мяч в корзину с угла штрафной линии. Намджуну всё это кажется несмешной шуткой, он хмурит брови и буквально бухтит под нос «At Last», надеясь в скором времени оказаться в мягкой постели с книжкой о сексе такого писателя, как Рюноскэ Мураками, который пребывал у него в почёте уже долгое время.       Рассматривая руки Юнги, — тонкие и длинные, с шишковатыми пальцами и сильно выступающими венами, — Намджун находил нечто прекрасное и недостижимое в нём. Словно среди бесхозных вещей без каких-либо инициалов и имён он отыскал новый мир, а возможно, множество миров, вдруг с ними столкнувшись.       Он жадно и красочно представляет, как бы Юнги клал голову на его плечо, обсуждал «Golden State Warrios» и красивую подачу Клэя Томпсона, а сам Намджун в сладостном блаженстве придерживал его чуть ниже лопаток, чувствуя запах шампуня.       Но пахнет вымокшей землёй и чем-то горелым. Холод леденит открытые участки кожи, поэтому Юнги прячет ладони и подбородок в ворот пуховика, пропахшего потом, бросив мяч от груди в руки Намджуна. Не сразу сориентировавшись, тот соображает, дескать, его приглашают сыграть.       — На самом деле, — с хрипотцой произносит Юнги и сразу же прочищает горло, — у меня не было особых планов на жизнь, понимаешь? Сидишь себе пять лет, строчишь, выпускаешься — музыку пишешь. Как настоящий музыкант. Только с образованием. Ну, биты я продаю да и только.       Видели, как происходит процесс отказа от курения? Он невыносимо уродлив: Юнги сложно уснуть, всё вымораживает, неистово болят суставы, и он представляет, как закуривает, втягивая дым. Вот просыпаешься ночью, а сигарет нет, и курить страшно хочется. Он всё ещё клеит никотиновые пластыри и свято верит, что ему остаётся всего ничего, чтобы бросить, но реплики его партнёров из «Каннам лэйкерс», мол, он сильный, Юнги злят. Конечно, он сильный. Конечно, он справится. А вы наблюдайте, давайте.       — Сыграешь мне? — усмехается Намджун и крепко держит мяч перед тем, как забросить его чуть ближе от трёхочковой линии.       Мяч ударяется о щит, огибает дужку корзины и падает.       — Что, например?       — «Give It Back To You», — предлагает Намджун и понимает, что Юнги не слышал о таком треке, — группы «The Record Company». Или «Float», «Long Nights».       — Обычно все просят Нирвану, «Green Day» и прочие культовые группы, — замечает Юнги, передавая мяч Намджуну, потому что он подкатился к нему.       — А ты, сукин сын, не похож ни на кого. Ну, не в смысле «не такой, как все», но что-то в тебе есть.       Намджун не может сдержать широкой улыбки, обнажая ямочки на щеках и опуская подбородок. Ему приятно знать и слышать, дескать, в нём есть толк; он польщён и чувствует лёгкий трепет в груди, стремясь доставить то же удовольствие и Юнги.       Юнги на мгновение кажется, будто из растения, складывающего свои серые листья и никогда не рождающего цветов, он превратился в странное, густое и тёплое подобие жизни. Словно уже тысячу лет Юнги не чувствовал такой нежности и симпатии, думая, что раньше он мог любить по-настоящему, а возможно, ему ещё предстоит научиться любить искренно и трепетно.       — Ты мне нравишься, — почти мямлит тот, наблюдая, как Намджун делает нулевой и первые шаги к кольцу, после чего резко и с небольшим прыжком бросает мяч, но промахивается. — Ты мне очень нравишься. Чего ты лыбишься?       После Сокджин почти каждый вторник и четверг наблюдает их вдвоём в вестибюле «Four Beat», и Намджун перед временным расставанием обязательно целует Юнги, слегка покрасневшего от продолжительной игры.