Человеческое сердце

Капелла почти никогда не приходила сюда одна. Чаще – с ворохом детей рядом, которые замолкают, как по команде, стоит ступить на священную землю, где спят Хозяйки, величественный мыс не над морем, но над бескрайней Степью. Которая сама как море, как океан и, наверное, даже больше океана. Дети Города не бессмысленно-жестоки: понимают, что такое Святое. Но их сегодня нет рядом, и в шелесте последних листьев и жёлтой травы утопает звук лишь её шагов. Она не желала верить в смерть Матери. Слишком сильной, слишком близкой и, казалось, слишком доброй, чтобы даже Смерть подняла на неё руку. Но с тех пор, как по городу прошёл мор, всё чаще задумывалась о том, что сама непременно умрёт когда-нибудь. Перестанет чувствовать, перестанет желать и стремиться, видеть и слышать, размышлять и любить и оставит после себя только пустоту. Может, будет бесплотным духом ходить по домам и оставлять в них стеклянные шарики и музыку, но это и всё. Сила Хозяйки забирает своих носительниц рано, оставляя над могилами супругов и детей с поникшими головами. Только с каждым приходом сюда её волновало это всё меньше и меньше. – В Городе так много особенных людей, что, наверное, когда они умрут, их сильные души станут его хранителями и будут оберегать живых вечно. Потому что такие люди… не уходят просто так. Капелла помнила Ласку ещё с их совместных уроков у Исидора. Она будто бы и не от мира сего, через стекло, на которое нужно дышать тёплым воздухом и писать на нём слова, пока их начало не исчезло. Неодолимо честная, с душой, открытой не хуже, чем старое отцовское пальто, висевшее у неё на плечах. Однажды Ласка пришла в Скорлупу – старое свойское место, где никогда не бывало взрослых – и попросила рассказать. И Капелла рассказывала, потому что если ходить с тяжёлыми мыслями в голове, то они пожрут тебя изнутри – так говорил Учитель. Про мор, который до сих пор тревожил ночными кошмарами, про собственные мысли, которые она просто не могла позволить себе подумать, даже про Хана, который прятал в себя, а он чувствовала, что и в его сердце гнездится страх за будущее и за то, что всё оказалось напрасно, ведь когда линия – это ты сам, легче, чем когда ты её ведешь, и она тебе доверяет и смотрит тысячью глаз жителей Города-на-Горхоне, твоих друзей, с которыми вы ещё недавно рассказывали друг другу истории у костра и играли в шарики, их матерей и домашних животных. Фиолетовые отблески механической игрушки в углу плыли по её задумчивому лицу. Выслушала, опустила глаза и застыла, как статуя. Античная, белая, выцветшая, но невозможно красивая. Взяла её ладони в свои тёплые руки, проговорила тихое «спасибо» и ушла. И не появлялась так долго, что Капелла, не говоря никому не слова, ушла искать её по городу. По всем местам, которые могла обойти, а о тех, в которые не могла, расспрашивала. Она нашлась здесь, на мысе. Лежавшей на камне, на котором стояло пустое подобие каменного гроба, прислонившей к нему ухо и слушающей с одухотворённым лицом. Капелла затрясла Ласку за плечо, и она распахнула глаза. – Что ты здесь делаешь? – спросила она сонным голосом, будто её действительно разбудили посреди ночи. – Ищу тебя. Мне вдруг привиделось, что я должна отправиться тебя искать. Думала, что с тобой случилось… что-то. – Привиделось? Как? – Щемило сердце. – Это и не странно, – изобразила она улыбку, не поднимая глаз, – Хозяйки всем живущим казались высшими существами, неуловимой силой, заключённой в человеческие тела. Но они всё равно были людьми. И тоже скучают. Я подумала, Нине наверняка будет одиноко без Башни. И без тебя, наверное, тоже. Она смотрела на неё ледяными глазами, и тёплые руки вынимали скорбь и тревогу из сердца её и клали на то же место покой, чтобы душа не была пуста. Так может чувствовать только она, и Ласка это знала. С ней вообще всё было слишком просто и непривычно, как будто можно обойтись без тайн и недомолвок, которые шлейфом тянулись за её семьёй с тех пор, как умерла Виктория Старшая. С тех пор, не сговариваясь, они приходили вместе на Мыс – их секрет. Как будто чувствовали. Что так надо. Садились на траву где-нибудь под древом и говорили, а когда надо – молчали подолгу. Хорошо, когда у тебя есть человек, с которым можно просто помолчать. Когда можешь неосознанно положить голову ему на плечо или переплести от волнения пальцы, проявить, не таясь, даже самые нелепые эмоции. Как в детстве, когда не трещала ещё по швам семья. Как в детстве. – Я боюсь, что у меня ничего не получится, – серьёзно сказал Капелла, разглядывая крону дерева, под которым они сидели. – Как подумаю, что было бы, заговори бы я тогда сама, одна, без всех, с ней, что своей глупостью оставила бы город без руки помощи высших сил на долгие годы, на безжалостную магию Марии, сразу страшно становится, и ни о чём другом не получается думать. Долго. Даже по ночам. Вот уже третью ночь не могу уснуть. Ласка думает недолго, стоит ли, а затем осторожно берёт её лицо в свои холодные ладони и поднимает взгляд дымчато-голубых глаз. Она всегда как будто специально в землю смотрит, а живых не замечает совсем или не хочет замечать. Некого ей раньше было замечать, кроме них. Ласка, Ласка… милая Ласка. Солнечные зайчики пляшут на её белых волосах. Капелла смотрит в ответ и не может сдержать улыбки. А потом чувствует прикосновение губ к своим. Чужое тепло. Чужие волосы на своей шее. – Скажи что-нибудь, пожалуйста, – просит Ласка смущённо, отстранившись и надвигая на лоб съехавшую соломенную шляпку. – Я думаю. Думаю, что все люди, вообще-то, друг на друга похожи, а двух одинаковых не бывает. И что поэтому у тебя получится стать матерью всем детям, оставшимся без родителей. Потому что у тебя тоже человеческое сердце. А вот у Ласки улыбка была похожа на свежевыловленную рыбу. Капелле почему-то именно эта ассоциация приходила на ум, а когда рассказала Хану, тот только посмеялся и подметил поэтический склад её мыслей. В тот день они больше ничего не говорили и разошлись с обещанием собрать сегодня ночью детвору и устроить самую масштабную Ночь Рассказов за всё лето, чтобы запомнилось аж до следующего. Чтобы костёр горел до самого рассвета. Стоя над степью, их колосящимся морем, Капелла чувствовала, как ветер треплет волосы, а с лица до сих пор не сходит румянец. Солнце уже зашло, и коричневая, высохшая степь была похожа на хрустящее злаковое печенье.