Кодекс чести под твоими ребрами

Лето одна тысяча девятьсот сорок восьмого выдалось самым жарким за последнюю декаду. Под залпы салюта, ярких лент и шипящей газировки, Сэмюэль Макото стоял в длинном коридоре у самой крайней двери. Под закрытыми веками у него перед глазами плясал целый мир, наполненный яркими красками. Зеленые рисовые поля, деревянный домик вдали и белый журавль, величественно взмахивающий своим крылом. Он воображал, что стоит посреди высокой травы, босыми ногами погрязая во влажном глинистом грунте. Война окончена, и он дома. Война действительно была окончена, но Сэм стоял на третьем этаже дома в районе Уэмбли, сжимая в правой руке катану, а левую в кулаке заносил над дверью. Глухой стук разнесся по жилому коридору. Стоит этой двери открыться и все невзгоды рассыпаются багровыми каплями на пыльном паркете. — Давно не виделись. — взмах острого клинка и пожилой американец, чье лицо не пощадили ни годы, ни отставка, замертво падает к ногам нежданного гостя. За распахнутой дверью бежевые обои в крапинку, патефон с крутящейся виниловой пластинкой, одинокий табурет и свисающая с люстры петля. Надо же, убил его раньше, чем он сам себя. Шелковым платком с нагрудного кармана Сэм вытирает с лица капли крови и бросает испачканную ткань поверх бездыханного тела, следом падает и катана. Взглянув напоследок на обрамляющий шею аккуратный надрез, Макото скрывается в полумраке. Только легкие шаги на ступеньках служат подтверждением его присутствия. Он не дух в обличье заблудшей овечки, а постаревший раньше времени юнец. Покинув дом, он оказался на многолюдной улице. Стрелки часов давно перевалили за полночь, но жизнь англичан только пуще бурлила. Словно пахучий травяной отвар в старом котле, она давала о себе знать громким шумом автомобилей. Сэмюэль стоял с глазами полными слез, теперь он свободен, но отчего же так обжигало нутро, почему вместо спасительной неги его сковала тоска? Макото побрел по улочке, словно призрак в этом празднике жизни, он оставался незамеченным. Окутанные всеобщим весельем, люди бросались в пляс под яркими огнями фейерверка, расцветающего на ночном небе. Один он сохранял траурный вид, облаченный во все черное и с соленой влагой в уголках глаз, он оплакивал во всеобщем празднике свою душу. Запятнанную душу. Он брел, временами сталкиваясь плечом с потоком людей, но не останавливался ни на один упрек, ни на одно ругательство на чужом языке. Брел, пока не дошел до грязных подворотней со шлюхами, разбойниками и наркоманами. Здесь сам воздух был испачкан, пропитан гнилью и жженым сахаром. Но и среди таких отбросов он выделялся, пожалуй, и здесь ему не было места. — Ты пришел? — отделившись от стены, в тусклом свете фонарей показался юноша. Он был крепкого телосложения, чуть выше самого Макото, с волосами цвета переспелой пшеницы. Завидев его, уголки губ Сэмюэля дернулись в подобии улыбки. Пришел. — Какого это? — парень подходит вплотную, окутывая японца своим дешевым одеколоном. — Что? — хриплым голосом вопрошает он, смотрит на своего собеседника снизу-вверх и не может сдержать улыбки. — Встретиться со своим отцом. — чужие ладони тяжестью оседают на его плечах. Макото устало прикрывает глаза и говорит то, чего от него ждут: — Мы поговорили. Даже не видя, он знает, что парень улыбается.

***

Легкий ветерок развивал некогда белоснежные занавески. Их сплетенные тени плясали на обшарпанной стене, издавая самые откровенные звуки, заполняя ими полупустую комнату. Парень с глазами цвета талых льдин оставлял на его шее отметины, заставлял чувствовать себя заполненным до краев. Его спина напряженно вздымалась, словно он дикое животное, готовящееся напасть. Сэм терялся в ощущениях, метался по грязным, взмокшим простыням и царапал короткими ногтями чужие плечи. Он постыдно раздвигал ноги еще шире, припадал губами к разгоряченному виску своего мальчика и задыхался, когда тот грубо вбивался в него. Продажный юноша, безымянный любовник, грязная шлюха? Сколько он даст ему имен? Сколько навешает масок, лишь бы не знать его самого, лишь бы не просыпаться холодными ночами с чужим именем на губах. Юноша подхватывает его под коленки, задирая худые ноги и ускоряет темп. Он что-то шепчет, что-то, что наверняка тронуло бы Сэма, заставило бы млеть под ним, пылать кончики его ушей, но Сэм так оглушен своим внутренним б у с и д о, что превращает все откровения в белый шум. Вот они лежат подстреленными пташками на разворошенной кровати, тяжело дышат в пропитанной жаром комнате и вовсе не стесняются своей наготы. Недавний любовник кладет свою голову на грудь Макото и покрывает поцелуями его изуродованное шрамами запястье. — Я уйду на рассвете, — как-то совсем робко выдает Сэм. — Твой кодекс чести взыгрался? — совсем беззлобно, даже с обидой проговаривает юноша. Ему едва исполнилось двадцать, он молод, горяч, тащит всяких японцев в свою постель и говорит на шведском о любви. Сэмюэлю бы снесло голову, будь они ровесниками, или даже будь он чуть младше парня, но ничего из этого невозможно. — Что ты видишь, закрыв глаза? — его губы оставляют ожоги, Сэм готов в этом поклясться. — Дом. Оставшиеся предрассветные часы они проводят в тишине. За окном незатихающий гам, треск костра и девичий смех, а в комнате тишина такая, что можно услышать бьющееся сердце Макото. Отчего-то глупый орган заходится в беге, грозится сломать ребра и порвать бренную плоть. Сэмюэль закрывает глаза и бессознательно зарывается пальцами в чужие волосы, нежно перебирая их. Ему чудится пепел, оседающий на его пушистых ресницах. Будто он стоит босыми ступнями посреди засохших полей, а мелкие камешки больно впиваются в его кожу. Виднеющийся вдали дом охвачен огнем, из каждого окна вырываются красные языки пламени. Он стоит и не может пошевелиться, даже вздохнуть не может. Чужой настойчивый голос врывается в его видение, холодной водой приводит в себя. Он по-прежнему в комнате на чердаке, в постели с мальчишкой, что обеспокоенно поглаживает его холодные щеки своими теплыми ладонями. — Ты плакал, — говорит он прежде, чем оставить робкий поцелуй на его губах. Сэмюэль разом выдыхает, обхватывает чужую шею и тянет на себя, возобновляя поцелуй, но уже без былой робости. Он так отчаянно терзает чужие губы, будто ищет в них спасение. На языке непонятная горечь и солоноватый вкус слез. Первые лучи солнца освещают спину юноши, ласково путаются в его растрепанных волосах. Сэмюэль может пересчитать все родинки на его обнаженном спящем теле. Он стоит уже полностью одетый и не может найти в себе силы уйти. Подходит бесшумно к постели и тянет одеяло на голое тело мальчишки. Напоследок касается его непослушных волос и уходит, оставив после себя смятую пачку купюр, дурное послевкусие и урок на всю жизнь. Никогда ни к кому не привязывайся. Уже на пароме, среди суетливой толпы, он закроет глаза и улыбнется. Под закрытыми веками у него перед глазами предстает скудная комната на чердаке: серые стены с облезлой штукатуркой, продавленная кровать в самом центре, окно со старыми занавесками, что колыхаются на ветру и навязчивый аромат цитрусов. На кухне дымится кружка кофе, по телевизору объявляют победителей, а красивый юноша по имени Александр целует его шрамы.