the devil you know (?)

Пролог.

— И какого хера тут происходит? Ниган вальяжной походкой подошел ко въехавшим на территорию Святилища машинам. Они уехали сутки назад в рейд на поиски провизии или людей, которые стали бы полезным ресурсом в будущем. С его приходом гомон затих, пара мужчин отошли в сторону, дав ему увидеть одного из солдат, державшегося за пузо. Кажется, Джерри: ведь Ниган помнит имя каждого, кто вошел в ворота Святилища и преклонил перед ним колено. — Мне еще раз спросить вас, какого хера? Или вы вспомните, что вам ебала даны для того, чтобы разговаривать, а не только жрать или бухать? Он кинул взгляд на кровь, что сгустками на руках парня, и ему — нет, ему не похуй на то, что его человек может скопытиться, потому что долбоеб позволил себя ранить. — Мы уже возвращались, когда решили проверить один из складов, но по дороге остановились возле пустующего дома, чтобы… — Чтобы кто-то из вас сходил посрать на унитаз, а не под куст? К сути. — Там были ребятки, босс, мы их скрутили. Когда они отказались сдаться, выволокли на улицу, а после появилась какая-то бешеная девчонка. Она закидала нас дымовыми шашками, и пока мы приходили в себя, пырнула Джерри ножом. Мы нихуя не поняли… — Цыц. Где девчонка? — В багажнике. Том вырубил ее. — Хорошо. А те ребятки? Которых вы нашли? — Сбежали, босс, пока мы возились с этой бешеной. — Долбоебы. Выдыхая, он с холодом вновь посмотрел на с трудом стоявшего на ногах Джерри. «Сука, только Тома здесь сейчас для компании не хватало». — Ладно. Ее в карцер. Его отведите в медотсек. Если он сдохнет, Мейсон, ответишь лично, потому что мальчишка был под твоим руководством. А вы — разгружайтесь, нехуй ебалом щелкать и стоять без дела. Он не остался, чтобы понаблюдать за разгрузкой или для того, чтобы увидеть девчонку, которую выволокли из багажника. Хотя Ниган не мог бы с искренностью сказать, что ему не было интересно увидеть ту, что сумела разъебать на раз-два его подготовленных людей.

1.

Плечо и щека у Энн онемели так, что стоит слегка пошевелиться, как в кожу впиваются тысячи мелких игл. В голове беспощадный колокольный звон. Напоминает, как бабушка пыталась привить ей любовь ко Всевышнему, а привила только любовь к просвирам, сладкому вину в юности, да тошноту от запаха ладанки. Во рту мерзкий привкус крови пополам с желудочным соком. Единственное утешение — темнота. Здесь (где бы ни было это самое здесь) — лишь узенькая, тусклая полоска света между дверью и холодным полом. Бывало, конечно, и хуже, но в целом пробуждение — дерьмо. Ситуация — дерьмо. И чувствует она себя дерьмово. — Suka. Энн сплевывает на пол. Вернее, пытается сплюнуть, но во рту сухо. Мысли о том, чтобы размять затекшие конечности, приносят боль, и колокола в гудящей голове усиливаются. Хорошо было бы провалиться обратно в блаженное забытье, но нет. «Надо шевелиться. Надо встать. Или хотя бы сесть». Она пытается подтянуть ноги. Связаны. «Руки?» Тоже. «Так вот что так натирает запястья». — Suka. Мозг предлагает забить и попробовать уснуть. Сильно хуже не будет (возможно). Ситуация пусть и дерьмовая, но не сказать, чтоб незнакомая. Можно даже попытаться каким-то образом стянуть с себя рубашку и подложить под голову. Но для этого надо шевелиться. И руки связаны. «Блядь!» Злость прогоняет сон. «Какая знакомая ситуация, какая незнакомая перспектива. И как же так вышло-то?» Вот именно как? Энн опирается на ладонь, приподнимает голову и со стоном чувствительно прикладывается виском об пол. Вспышка, искры — все дела. «Сейчас я им тут все заблюю. Кстати. Кому им?» Вот именно кому?

***

— Я считаю, что ты должна дать Паоло шанс. Он ведь старается. Анджела спрятала убитого кролика в непромокаемый вещмешок. — Я могла бы ему просто дать. — Ну и? Почему нет? Секс полезен для здоровья. «Так и дала бы ему сама», — тянуло сказать Энн, но за краткое время с новой группой она неплохо изучила каждого (даже привыкла ощущать себя частью этой группы). Энджи все еще тосковала по мужу, чтобы воспринять нечто подобное как шутку. — Для такого жесткого комика-стендапера он слишком романтичен. Привяжется. Захочет большего. Мне это не интересно. Он расстроится, его шутки станут тупыми. И как мы будем вечера проводить? Не совсем правда, хотя отрепетировано так, что хрен кто придерется. Анджела, пожалуй, сочтет, что Энн всего лишь стесняется пойти мужчине навстречу. «Пусть так и думает». Отношение Энн к сексу, мягко говоря, сложное и запутанное: как лабиринт, а в центре «счастливчика» ждет минотавр. Лишний раз (чтобы не проснулась мышечная память, которую заглушить сложно) она старается о нем не думать и не вспоминать. — Великая спасительни… — Пригнись! — оборвала напарницу Энн, дернув ее за рукав и потащив за собой под прикрытие старого автомобиля с прогнившим днищем. — Что? — Энджи лишних вопросов не задавала, нырнула в укрытие сразу, не поставила под сомнение предусмотрительность блондинки, которая ей едва до плеча дотягивалась. Это когда они только встретили ее, были уверены, что набрели на озлобленного, чурающегося людей подростка. И со временем поняли, что "подросток" подготовлен к жизни, что они выбрали, не меньше (а то и больше). — Машины. Три. И минимум один байк. Прям возле дома. Люди. Не рассмотреть сколько. — Я вижу шестерых. Вооружены. Может парни из Королевства решили заглянуть? — Нет, — Энн посмотрела в бинокль, что отдала ей Анджела, пытаясь прикинуть уровень опасности неизвестных. «Код: оранжевый. Лучше, чем красный, но все равно паршиво», — обмундирование другое. И я не вижу ни одной лошади, и…. Блядь! — Что? Что там? — Микки и Паоло, — Энн прижала бинокль к груди. Ни к чему Анджеле видеть, что ее сын в окружении потенциально опасного противника. Ни к чему видеть расквашенный нос Паоло и дергаться еще больше, — Энджи, с ними все нормально. Они на земле. Но все в порядке. Наверняка простые мародеры. ЭНДЖИ, НЕТ! Она схватила женщину за пояс, потянула на себя. Пальцы вжались в бедро, где Анджела еще не так давно поставила здоровенный синяк. — Там мой сын! — Я в курсе! Я не слепая! А еще там Паоло и шестеро — минимум — вооруженных людей! — Ты не понимаешь, — костяшки правой руки, сжимавшей рукоять топора, побелели. Будь она менее устойчивой, этот топорик вполне мог оказаться у Энн в голове. Зачем она вообще напрягалась? [Да. Зачем?] Опять этот голос. Голос мертвого человека в ее голове. Голос человека, который никак не поймет, что он помер. — Конечно, нет. Я же не мать, мне не понять. Но у тебя есть хоть какой-то план? Побежишь напрямую? Попытаешься договориться? Ты шикарно топором работаешь, но ты ни черта не переговорщик. Ты и твой материнский инстинкт нас всех прикончат. Ты убьешь Микки. Понимаешь? — главное — не разрывать зрительный контакт. «Если завладела вниманием, то не останавливайся. Держи ее за руку, пусть чувствует тепло кожи другого человека, пусть слушает голос, пусть поверит в твою уверенность (даже если я сама еще толком не знаю, что делать)». Зачем она вообще напрягается? Кто ей эти люди? — Дай мне пару секунд. Я что-нибудь придумаю.

***

Видимо что-то она все-таки придумала. Что-то не слишком удачное, раз не празднует победу со свежеиспеченным на костре кроликом, а лежит хер знает где. Связанная. С жуткой головной болью. «Ненавижу. Узнаю, какая тварь меня так — убью». Но для начала было бы неплохо все-таки собраться с силами и освободиться. Кобуру у нее забрали, но Энн чувствует перочинный нож, прикрепленный ко внутренней стороне бедра с помощью старого доброго скотча. Папа ей всегда говорил: с того момента как русские познали скотч, на нем держится все, что должно быть прикручено, прибито и приварено. Так что отец бы ей гордился. И этот дохлый говнюк Ричард, открывший ей невиданные доселе уровни предусмотрительности (или паранойи — кому как больше нравится). С интимным "вжух" ползет вниз язычок на молнии, и она запускает руки в штаны, но вовсе не для того, чтобы предаться пессимистичной мастурбации. Пальцы тащат на себя нож, пока отбитые мозги, плавающие в тумане, пытаются вспомнить, как она могла оказаться в этой темной каморке. Туман. Туман. «Дым?» Дым. «Дым! Последняя дымовая шашка!»

***

— …к ним и перетяну внимание на себя. Минут десять я тебе точно выиграю. Обойди по широкой дуге. Заберись в дом с черного хода. Если там кто-то есть, прикончи быстро и тихо. У меня в рюкзаке есть дымовая шашка. Их внимание должно быть полностью сосредоточено на мне. Следи за тем, как руки лежат на оружии. В противоположную сторону от Микки и Паоло кидай связку петард. И шашку в центр. Хорошенько запомни, куда идти, чтобы увести наших. И что бы не случилось — я справлюсь. Сама. Не лезь, ясно? Только помешаешь. Не возвращайся. Забирай сына, Паоло и уматывайте. Про метки Крису и Бекке — сама в курсе. Ты поняла? [С каких пор они стали твоими? Почему ты ради них стараешься?] «Потому что, почему бы и нет. Пошел ты, Ричард. И пошла ты, легкая шиза». — Как ты собираешься отвлечь внимание? А если они начнут стрелять? — Энджи, посмотри на меня, — Энн с кривоватой ухмылкой подняла на женщину глаза, показав лицо, перепачканное травой и землей. Несчастного кролика подвязала к поясу. — Разве я выгляжу угрожающе? Что правда, то правда. Со встрепанными волосами, с горящими на фоне перепачканной физиономии глазищами Энн выглядела не многим старше Микки. Она всю жизнь ненавидела то, что выглядит моложе своих сверстниц (возможно за это так любила сценический грим — он значительно прибавлял лет и повышал шансы найти себе парня — «какие тогда были забавные проблемы»); то, что друзья зовут ее "мечтой педофила", и была готова к тому, что паспорт при покупке алкоголя у нее будут очень и очень долго спрашивать. Анджела ухмыльнулась ей в ответ. — Пожалуйста, Энни. — Я буду осторожна. Иди. [Она ведь не о тебе беспокоится] «Гори ты в аду». Ей нравится Микки. Нравится Паоло. Нравится Анджела со всей своей резкостью. Нравится Крис и Ребекка. А она? Признали они ее частью группы или все еще воспринимают настороженно? Да какая разница. Они ей помогли. Она им должна, а долги Энн возвращает. Вот Ричард знает. «Знал».

***

Что было дальше? Пока вспомнить сложно. Попытки выудить самое главное усиливают головную боль. Энн с наслаждением растирает затекшие запястья и переходит к ногам. Голова, теперь прислоненная к стене, гудит как трансформаторная будка, мешает и отвлекает от попыток вспомнить. Зато не сразу чувствуется, что, кажется, она сломала указательный палец. Сгибается еле-еле, на ощупь горячий. «Я упала? Упала. Или меня сшибли?» Как на зернистой засвеченной пленке проплывает воспоминание: она на коленях, вокруг очень рассерженные, все еще кашляющие из-за дыма мужики. Они уже больше не умиляются девочке из леса. Она видит свои руки, опирающиеся о землю. Кровь. «Кого-то смогла достать? Отлично». Возможно, поэтому ей и прилетело по голове. Точно-точно. Кто-то стоял позади и от души приложил ее прикладом. Перед тем как отрубиться, она даже услышала: «бешеная блядина». Правильно, что вырубили, она бы поспорила насчет блядины. Голос Энн запомнила. — Suka. В третий раз как молитву произносит девушка, ощупывая затылок, покрывшийся запекшейся коркой. Она пытается уговорить конечности подчиниться и встать, но звуки шагов вкупе с посвистыванием и бряцаньем ключей заставляют ее задуматься о том, что может стоит опять потерять сознание. Не готова она еще к задушевным беседам (хотя от водички бы не отказалась). Открывшаяся следом дверь и проникший в камеру свет моментально отрезают ее от способности трезво мыслить, оставив лишь одну возможность: резко склониться пополам к («о, чудо!») внезапно появившемуся перед ней металлическому ведру и наконец-то хорошенько проблеваться.

2.

За немытыми окнами, что размещены почти под самым потолком, все еще темно, но Ниган уже открыл глаза. Он может спать еще не один час, давно заслужил не ложиться глубокой ночью и не подниматься с первыми лучами рассвета. Все же он толкает себя вверх, садясь на широкой кровати, в которой спит всегда один. Тянется, разминая затекшие за время сна мышцы. Ниган заслужил отдых. Он вложил немало сил в то, чтобы найти безопасное место и сделать из него дом для людей, что стадом баранов перемещались с места на место, сдыхая по своей же тупости, потому что кто-то один тянул всех на дно. Ему осточертело наблюдать за смертью, оставаясь бессильным (слабым, как и все остальные), каким он себя чувствовал в момент смерти жены. Или же в момент ее пробуждения. Он как последний трус ничего не сумел сделать, чтобы хоть раз в их совместной жизни не подвести Люсиль. Мысли о Люсиль и толкают его к тому, чтобы не позволить развалиться созданной им "империи". Мысли о Люсиль заставляют его не поддаваться лени, с которой он бы мог пролежать лишних пару часов в постели, а подняться тогда, когда большая часть Святилища еще погружена в сон, и обойти свои владения, убеждаясь, что новый день не принесет ему никаких сюрпризов; что все и дальше будет идти по накатанной схеме. Прачечная будет стирать одежду, повара в столовой готовить еду, запасов продуктов хватит на то, чтобы прокормить не один голодный рот, а его жены не забудут, что будет с тем, с кем они вздумают ему изменить. Ведь "стражей" возле подходов к главным воротам Святилища никогда не будет достаточно, чтобы он не отправил туда новых. Та относительная стабильность, к которой он пришел, Нигану слишком сильно начала нравиться, чтобы все это проебать, потому что вдруг захотелось поспать до обеда. Белая футболка. Влажные после душа волосы зачесаны назад. Кожаная куртка на плечах. Что бы там не творилось за дверьми его спальни, за стенами Святилища, он не позволяет себе небрежного вида, ведь с ним придет и неуверенность его людей в своего лидера. Он может казаться позером, который чрезмерно себя любит, отчего столько сил прилагает для того, чтобы выглядеть как порноактер с обложки журналов, на которого без устали могли мастурбировать женщины и дрочить мужики. Похуй. На мнение многих Ниган клал, ведь уверенность в нем — это не картинка высокомерия на его лице, что можно стереть плевком, а стержень, который даст затолкать в глотку тому, кто посмеет в него плюнуть, биту по самую ее рукоятку (и толкать будет с толстого конца так, чтобы разом разодрать все). — Босс, — взгляд на парня, дежурящего возле дверей в его комнату. Он тут же выпрямляется в струнку, стоит Нигану лишь открыть дверь. Все знают: он не терпит раздолбайства, неважно где: на дежурствах или в рейдах, что его группы совершают по поиску провизии или зачистки местности. Каждый знает, как Ниган наказывает за ошибки, никогда не спуская все это, надеясь на то, что следующего раза не будет (не будет, потому что именно он об этом позаботится). Сонные глаза парнишки выдают его с головой, заставляя Нигана искривить губы в ухмылке, и он слышит: — Простите, сэр, больше не повторится. Нигана это уже мало волнует, и он не награждает парня ответом. Он не задерживается, чтобы "отчитать" за сон на дежурстве, откладывая это на время утреннего брифинга со своими лейтенантами, на котором будет и тот, что отвечает за постовых, расставленных по всему Святилищу в ночное время. Если уж требовать от подчиненных ответственности, то и с тех, кого он сам поставил на ступень выше простых солдат. За косяки должны отвечать и командиры. Он двигается дальше по коридору, наслаждаясь тишиной, которую нарушают лишь его шаги. Бетонные стены коридоров вслед за его шагами разносят эхо, предупреждая о его приближении. Ниган как будто намеренно дает время на исправление дерьма, чтобы только не попасться ему на глаза — и пусть хоть одна тварь по итогу скажет, что он бессердечный тиран, любящий наказывать каждого за нехуй делать. Он выходит так рано, чтобы навестить их новую "гостью", которая со вчерашнего дня сидела в карцере, куда забросили ее бессознательное тело, связанное по рукам и ногам. Ниган планирует дойти до нее до общего подъема всего Святилища, что будет вновь похож на улей, где каждый, проходя мимо него, будет опускать голову (вставая на колено) и замирать на мгновение, дожидаясь от него замечаний или позволения идти дальше. Ему не нужен весь этот пафос с коленопреклоненной позой (хватает жен, что с готовностью встают на колени, чтобы ему отсосать). Но образ уже сложен — образ, что Ниган не намерен менять, как и стиль своей власти, что во всех аспектах бесспорно является деспотичной тиранией военного типа, без намека на демократию и сопли, что жуют в тех группах, которые он заставил подчиниться ему. Демократия (иллюзия выбора) — дерьмо, что ведет к смерти и гибели. Бараны слушаются только опытных погонщиков, которые не позволят сожрать волкам свое стадо. В утренние часы, идя по пустым коридорам, этаж за этажом, Ниган наслаждается тишиной и не раз ловит себя на мысли, что только в полном одиночестве он не чувствует нужды в игре, в маске, которая на нем надета с той минуты, как он ступает за порог своей комнаты. Вразрез с общим мнением он спит один не потому что боится ножа в спину от того, кому доверился. Он спит один, потому что во сне из него актер никакой. Не удержать во сне маску надменности, холодности, а видеть его слабым он никому позволить не может. Он ловит мысли тоски по Люсиль. Перед ней никогда не нужно было притворяться. Она знала всю гниль, что была в ее муже, не отказываясь при этом от той любви, что у них была, примирившись с изменами Нигана, что накладывали слои грусти на взгляд ее теплых глаз, о чем он понял только после того, как потерял ее (только после того, как увидел ее в первый раз во сне после смерти). Грусть, с нотками осуждения — взгляд, который не будет позволен больше ни одной женщине в его жизни. Ниган спускается на один из последних этажей, что уходят коридорами в западное крыло огромной фабрики. Они нашли ее два года назад, планомерно зачистили: этаж за этажом, крыло за крылом. Их тогда было всего с десяток: тех, кто выжил, дошел с ним до конца. Теперь — две сотни людей, работающих исправно изо дня в день. Возможно, фабрика с ее холодными, бетонными стенами — не самый лучший вариант для жизни, в которой цена за безопасность и комфорт теперь выше, чем самые высокие проценты по кредиту (выживание в новом мире — это не тот мелкий шрифт, на который никто раньше никогда не обращал внимания, сколько бы о нем не предупреждали). Ведь если кто-то придет отнимать то, что ты нажил — это будут не кредиторы с папками бумаг, а отбитые на всю голову ублюдки с оружием, решившие, что им по силу взять штурмом стены его дома. Бетонные стены: высокие, холодные — идеальны для того, чтобы стоять и смотреть как те, кто решат взять Святилище силой, падут под этими же стенами. Поэтому выбор пал на фабрику — она возвышалась, пугая своей неприступностью и сложностью зачистки. Она была пусть не самым комфортным домом, но безопасным. Еще несколько метров — поворот за угол, к коридору, где были размещены несколько камер, что чаще на деле пустовали. Ниган ненавидит, когда люди просиживают без дела, и наказание в виде заключения не то, с чего можно получить выгоду, приносящую пользу для Святилища, для него самого. Еду нужно заслужить, а кормить рот просто так — это, пожалуйста, где-нибудь там, где люди все еще верят в ебаную демократию. — Поили? — Нет, босс. — Хорошо. Дай бутылку воды и ведро, — он ждет, стараясь не раздражаться из-за нерасторопности, с которой выполняется его приказ. Он, даже не делая никаких замечаний, берет спокойно из рук мужчины бутылку, впихивает ее в карман куртки, забирает ведро и идет дальше в сторону камеры, в которой закрыли девчонку. Тихо насвистывает и перебирает между пальцами ключи на общей связке. Любопытство в нем было вчера, но затихло почти сразу, как только Ниган ушел от ворот, занимая себя иной работой. Сейчас же ему почти похуй, он пришел сюда лишь ради перспективы для девчонки, которую она может заполучить, если согласится на его условия. Ведь для него пока главное то, что она живая, а живыми людьми в нынешнее время не разбрасываются бездумно. Петли смазаны, и дверь открывается почти без лишнего шума, ограничиваясь лишь тем, что дает тяжелое железо, которое Ниган тянет на себя, ухватившись за ручку. Он замирает на пороге, в углу которого ставит пустое ведро, и замечает на полу девчонку, что тут же бросается в его сторону. Пожалуй, бездумно игнорировать это движение, но Ниган не двигается, поняв, что движение направлено не на него, а к ведру у его ног.

3.

— Не принимай на свой счет. Если, конечно, не ты меня ударил по голове. Если ты, то принимай, — хрипит Энн, сплевывая горькую, вязкую слюну (дама из нее так себе). Поднимать голову от ведра, в которое она судорожно вцепилась, совсем не хочется. А надо, иначе ее снова вывернет наизнанку уже от запаха, хотя выворачивать осталось разве что внутренности. «Так, потихонечку. Не торопясь». Если будет резко двигаться, велик шанс, что она нырнет бедовой башкой в ведро. А положение и без того весьма унизительное. Быть заложницей в обнимку с ведром собственной рвоты. На коленях. Без приличного оружия. Перед каким-то левым хером. Впрочем, спасибо Ричарду, бывало и хуже. «Прорвемся». Бывало и хуже — можно сказать, что это девиз Энн. Так себе девиз, но работает и не подводит. — Воу-воу, детка, полегче! Я, конечно, не возражаю против бурной реакции на мою охренительность, да и не против дам на коленях. Это может быть очень занятно, и тебе даже понравится, но я б предложил тебе хотя рот свой прополоскать. Он ухмыляется, сверкая зубами (сверкая глазами в своей пошлости, на которую Ниган давно прекратил обращать внимания, как и на то, что ей он может кого-то смущать). Ниган достает бутылку с водой из кармана куртки, но не дает ее девчонке, разглядывая ее перепачканное лицо и растрепанные волосы, что торчат полнейшим беспорядком во все стороны. — Спасибо за щедрое предложение прополоскать рот. Принимаю. Пошлый намек Энн игнорирует. Подобные шуточки (в такой интонации, с таким голосом) нужно либо игнорировать, либо поддерживать. А на второе пока что нет ни сил, ни желания. «Вот еще развлекать за просто так хуй знает кого». Ее немного рассеянный взгляд начинает плавно подниматься вверх вместе с таким же неторопливым движением головы. Сапоги («почищенные»), заправленные в них брюки. Брюки. Брюки. Брюки. «Мать твою, когда там эти ноги закончатся!» Наконец-то начинается кожаная куртка. Проглядывает белая футболка. Вот тебе шея. Вот тебе бородушка — тут белое, там серое. Сверкают в улыбке зубы. «Мудак. Опасный мудак». Что-то она не помнит, чтобы парни, которых можно было не опасаться, так лыбились. Глаза тоже улыбаются. Если судить по морщинкам, так он из тех, кто чаще улыбается. «Что-то я сомневаюсь, что ему так же улыбаются в ответ». Волосы (в которых нет такой седины, как на роже) зачесаны назад. Привлекательный тип, чисто с эстетической точки зрения. На вид что-то около сорока. Он смахивает на отца одноклассницы, в которого хоть немного да влюблены все ее подружки. Наверное, любит вздрочнуть на себя любимого, потому что — эго. Нет, не так. ЭГО. Его, конечно, не видно, но оно заполняет все эту крошечную комнатушку и грозится вдавить Энн в пол. Другое дело, что с эго маньяками ей уже приходилось пересекаться.

***

У нее всегда была хорошая интуиция и высокая способность к эмпатии. Об этом ей частенько говорил Михаил Степанович, который преподавал на первом курсе общую психологию. Хороший мужик (был?), доступно и понятно подавал предмет (не то, что эти сраные учебники давно почивших ученых мужей, через чьи тексты приходилось продираться с боем). С ним всегда можно было просто поболтать в курилке (не обязательно об учебе). Он делился интересными случаями из практики и из жизни. Помимо прочего он был не очень старый, видный, и Аня в него было немножко влюблена (проще было назвать по именам тех, кто отрицал свою влюбленность в Степаныча, да и то небось они страдали самоотрицанием). Ему-то вот было искренне жаль, что она забила на попытки пересдать некоторые предметы и продолжить учебу. Хотя мало, кто пытается разглядеть в студентах не огранённые алмазы после первого курса. Михаил Степанович был приятным исключением. Говорил, что ей бы немного усидчивости. «Ты умеешь слушать. Не поверхностно, а вглубь. Для твоего возраста — это редкость. Но помни, что природные данные — вроде интуиции, эмпатии — это еще не все. Жизненный опыт — поверь такой старой кочерыжке на слово — это важно. Он-то как раз развивает и ту же интуицию, эмпатию. Если думаешь, что раскусила человека с первого взгляда, то отвесь себе ментального леща. Перетряхни головушку, выкинь все и начни заново. Каким бы простым и очевидным не показался тебе человек, это не так. Человек — это пазл. У кого-то кусочков больше, у кого-то меньше. Кого-то собирать скучно, кого-то так занятно, что можно в этом потеряться. Но никогда не позволяй первому, а иногда и второму, впечатлению себя обмануть. Я так дважды развелся». Он еще добавил, что по граблям ходить, конечно, больно, но тоже полезно. Мол, это делает природную любознательность осторожной (в меру!). Кажется, все сводилось к тому, что нужно найти баланс. Кажется, да. Она точно не помнит, потому что была занята попытками прикрыть раскрасневшиеся от волнения щеки волосами. Грабли по имени Ричард едва не вышибли Энн мозги. Опыт — это хорошо, но наступать еще раз на подобные грабли она не собирается.

***

Ниган ненавидит слабых людей. Он ненавидит тех, кто из-за собственной слабости подставляет других. Так было всегда, ничего в нем не изменилось с наступлением нового мира. Он ненавидит наблюдать за слабостью. Ненавидит быть ее частью. В глазах не высокомерие, а презрение, когда смотрит на того, кто не в силах справиться самостоятельно с проблемой, надеясь на то, что кто-то другой разгребет за ним дерьмо. Вся ранговая система, которую он придумал, внедрил, заставляя ей подчиняться каждого жителя Святилища, выстроена так, что у каждого есть шанс доказать, что человек способен на большее, чем вынос дерьма за другими. Он не отказывает в этом никому, нужно лишь стараться (нужно доказывать, что выжил не случайно, прячась за чужие спины). Но вся проблема в том, что большая часть только ноет и жалуется. Жалуется шепотом, боясь произнести хоть одно слово громче, чем шелест листвы. Жалуется самому себе, ведь теперь сложно доверить свои сомнения чужим, в ожидании, что тебя не продадут из собственной выгоды. Ниган ненавидит слабость, искоренив ее внутри себя с грубым усердием, впихивая в свое сердце холод, жестокость и твердость, с которой правит, выживая, и давая выживать другим, кто доверил ему свою жизнь. Девчонка на полу ему не кажется слабой, даже несмотря на миниатюрность и по-детски круглое личико. Может немного идиотка, но точно не слабая. Есть в ее взгляде что-то из матерого, прожжённого, с опытом, которым может похвастаться не каждый (особенно те, кого этот опыт не сломал, оставляя шрамы, заставляя научиться быть сильным). Он рассматривает девчонку с улыбкой в прищуре темных глаз, а она же в ответ рассматривает его, не боясь смотреть прямо. Ниган не возражает. Мало кто еще не боится смотреть на него вот так: открыто, с любопытством, с некой наглостью — пусть пользуется моментом, пока он ей это позволяет. Пока не знает его имени. Пока думает, что может отделаться малой кровью за то, что угодила в неприятности из-за желания спасти друзей. Она заслужила это. Как минимум своими действиями в какой-то мере показала, что может и идиотка, но точно не трусиха. Ниган сильнее слабых ненавидит если только трусов. — Отдашь ножичек, малышка? Меняю его на воду, или ты предпочтешь свою блевотину, чтобы восполнить потерю жидкости в организме? Ниган точно знает, что она была связана, никто бы ее сюда не поместил, заранее освободив руки. Ведь знают все: именно он первым откроет дверь, и, если хоть одна тварь набросится на него, он, убивая, следом положит и того, кто допустил эту "оплошность". Ниган точно знает, что девчонка сумела освободиться сама, а значит ее хуево обыскали. «Обоссыши хреновы, которым ни хера нельзя доверить», — мысль злая, с улыбкой на лице, с которой он продолжает наблюдать за девчонкой, перекатывая на ладони бутылку с водой. «Обоссыши, что не сумели справиться с ребенком». — Рвотой нельзя восполнить потерю жидкости. Энн жадно смотрит на воду. Тут, конечно, два варианта: либо ему достаточно будет услышать жалкого "пожалуйста", и он воду таки даст. Либо это будет рассмотрено как слабость, и придется терпеть этот мерзостный привкус во рту до…. «До того момента, как мне будет плевать, чем пахнет изо рта. Как там говорил Степаныч? Не торопится опираться на первое впечатление?» А так хочется — с этими его замашками альфа бабуина, кожанкой, зализанными волосами, широкой улыбкой ебанутого садиста. — Много опыта употребления собственной же рвоты, что владеешь такими познаниями о восполнении жидкости за счет опорожнения желудка? — губы расходятся в большей улыбке, когда Ниган, сместившись чуть ближе к дверному косяку, опирается на него плечом, продолжая перекатывать на ладони бутылку с водой. — Будь умницей, ребенок, а то я и так не слишком настроен на доброту. Все же за то, что ты ранила моего человека, тебе еще предстоит ответить, поэтому лучше не твори новые глупости. Девчонка не стесняется, не играет барышню в беде, при виде мужика включая полнейшую дуру с криком "помоги мне". Девчонка как будто и вовсе забывает о том, что у нее между ног болтается все же не член, когда мажет слюни по лицу грязной ладошкой, наплевав, что только что блевала на глазах другого человека. Нигану это импонирует, потому что ему никогда не нужно было, чтобы женщина рядом с ним притворялась слабой, так чтобы он чувствовал, что его яйца из стали. «Отвечать мне придется. Почему нельзя сразу по делу говорить? Мол, ты ранила моего бойца, за это я заставлю тебя пройти через все круги ада. Блаблабла». — Ребенком считается человеческое существо до восемнадцати лет. Энн бесит, когда ее называют малышкой, деткой и уж тем более ребенком. Последнее — откровенное искажение фактов (такого она тоже не любит). Притворяться тем, кем она не является — пусть возможно это было бы на руку — она не собирается. Да и после того, что она устроила (вспомнить бы еще, что именно), играть в перепуганного ребенка — тупо. К тому же нельзя сказать, что она ведет себя неразумно. Не угрожает, не дерзит, всего лишь просвещает этого байкера из Ада. [Умных никто не любит, котенок]. «А мертвые должны молчать в тряпочку, Ричард. Мир так несовершенен». — Я не ребенок. Энн смотрит на нож, лежащий возле ее ног. Она о нем позабыла, но требование справедливое. Она бы сделала также. Хотя никакого намерения нападать на стоящего перед ней типа у Энн нет. Во-первых, он слишком здоровый, а ее колбасит от того, что уж очень смахивает на сотрясение. Во-вторых, она не знает, где находится. Даже если ей повезет, и она — «хахаха» — каким-то чудом его одолеет, то что дальше? В-третьих, «я даже думать не могу о в-третьих». Она лениво дергает ногой, и нож отлетает к ногам стоящего. Подумав, Энн выуживает из берца спицу и бросает туда же. В ответ Ниган хмыкает, быстро, резко, с движением грудной клетки под белой футболкой, что, наверное, кажется слишком яркой на фоне серости стен. Кажется, дети всегда утверждают, что они не дети, потому что они как раз дети. Ему в целом вообще глубоко насрать на возраст пленницы: пусть ей будет хоть двенадцать, хоть сорок. Он больше развлекается сейчас, подначивая девчонку, что оскорбленным ребенком начала указывать ему о возрастных категориях и их понятиях. Он бы мог даже исправить ее, сказав, что вообще-то детьми считаются особи до двенадцати лет, после — в долбанутый подростковый период — считаются подростками. С последними Ниган имел не один год очень тесное общение, когда был учителем. Именно подростки начинают быть невыносимыми, потому что хотят казаться взрослыми. Стоит же на них только чуть поднять голос, обкладывая матом, как на пороге кабинета директора тут же появляются их родители с "праведным" гневом, что направлен на учителя, позволившего себе лишнее (черт, а ведь он почти скучает по вытянутым харям папаш с мамашами, требующих его отстранения и не получающих и долю раскаяния от самого Нигана). Но дети, по сравнению с их родителями, его любили. Любили, потому что он всегда относился к ним как к взрослым, не боясь получить пизды от директора за чрезмерную жестокость к своим ученикам. Любили, потому что он, завидев их в магазине за попыткой купить пиво, не выпинывал их с угрозой рассказать все родителям, а брал упаковку и покупал им пиво сам. И они все знали, что стоит им только косякнуть и что-нибудь натворить, перепив, Ниган их вздернет самолично: и не будет больше ни пива, ни лафы на уроках физкультуры. Ниган ловит мыском ботинка нож, что девчонка отбросила от себя в его сторону. Хрень, а не нож, но при умении пользоваться даже ложкой можно суметь вспороть чужую глотку, а ему что-то кажется, его новая знакомая все же умеет пользоваться оружием, и отталкивает от себя в сторону по коридору. Туда же и спицу, что она ему отдает следом за ножом (желания наклоняться и подбирать у Нигана нет). Он вообще мог сейчас схватить девчонку за шкирку и научить ее сразу, что вещи ему в руки дают, а не бросают как шавке, что, мотнув хвостом, бежит за своим хозяином. Но за то, что она не стала оспаривать его просьбу, Ниган и дальше остается спокойным. Ниган ей в ответ даже кидает бутылку с водой. — Спасибо, — мама учила Энн быть вежливой девочкой (Ричард приучил быть вежливой с теми, кого пока не можешь убить). Она полощет рот, горло, нисколько не стесняясь постороннего мужика (потому что время нынче такое — не до скромности). А затем принимается пить. Мелкими глотками, пусть и хочется вылить в глотку сразу все. — Меры безопасности у твоих парней, конечно…. Я думала, что при похищении человека обыскивают. Мало ли, чего у него припрятано. Вдруг я безумный вирусолог с пакетом сибирской язвы. Взгляд Нигана тяжелеет, пока лицо продолжает быть расслабленным, с улыбкой, что не потухла, как будто и не сменилось у него настроение. Он с сожалением думает о том, что оставил Люсиль в своей комнате, а так хочется сжать на ней пальцы, почувствовать тяжесть, что отвлечет от желания разъебать каждого, кто проебал оружие у девки, прежде чем запереть ее в камере. — На фоне всего дерьма не могу сказать, что сибирская язва наихудшее, что могло бы произойти. К тому же, будь ты безумным вирусологом, сидела бы как крыса в каком-нибудь подвале и уж точно не бросалась бы шашками, влезая в бой. Такое было только в кино, ну или в компьютерных играх, детка, а в жизни ученые — это трусы, сидящие над своими пробирками, в комбинезонах химической защиты. Он говорит расслабленным тоном, с нотками лени в своем рассуждении. И он ни в коем образе не преуменьшает заслуги врачей. Врачи — это элита, что в нынешнее время на вес золота, а ученые стоят за сранью. Они сотворили вирус, что скосил миллиарды жизней. И где они теперь? — Можно вопрос? Ага, спасибо. Где я и зачем? То есть я была уверена, что в текущей ситуации киднеппинг морально устарел. Да никто б за меня ничего и не дал. Те ребята меня едва знают. А если я такая плохая и опасная, — она говорит это с долей самоиронии, мол, сам понимаешь, мужик, я не матерый спецназовец, просто бойцы твои лопухи, — что ж меня на месте не прибили? Энн брызгает водой на лицо, скорее не смывая грязь, а еще больше размазывая, но становится чуть легче. Она умудряется встать на ноги, держась от неизвестного на почтительном расстоянии (то есть просто вжавшись спиной в стену). — Я б на твоем месте немного поберег воду, а то все-таки придется учиться пополнять водный баланс не совсем традиционным образом. Ниган легко отталкивается от косяка, щелкая пальцами, как будто вдруг неожиданно вспоминая что-то очень важное. — Кстати: вода не бесплатна, как и моя доброта. Запоминай это. Он делает шаг в камеру, подступая ближе к девушке, что неимоверно много болтает. Он ненавидит тех, кто тараторит, не затыкая свой рот, пусть и сам любит поговорить — и не мало поговорить, — не скрывая, что готов кончать на собственный же голос. Ну или делая вид, что настолько в него влюблен. — Я и не сомневалась, что не бесплатно, шеф. «Угу, и процент небось уже начал капать». Она отвечает ему такой же улыбкой, хотя движение адского байкера вперед заставляет ее руку на автомате прижаться к тому месту, где был пояс с ножами. «Рефлексы, мать их». [И кому ты должна быть за это благодарна?] «Я благодарна вселенной, что ты дохлый. Или не дохлый. Но явно не в кондиции». Энн смотрит оратору куда-то в район шевелящихся губ (кажется, ее окаменевшая от лежания на холодном полу шея не выдержит, если придется так сильно и долго задирать голову вверх). Ниган смотрит с прищуром сверху вниз (слишком вниз из-за разницы в росте). — Давай-ка проясним. Первое: тебя никто не похищал, пустая трата времени. Ты не дочь президента, если он жив, конечно, а не сожрал своих же министров. Второе: твоих друзей — ну или кто они тебе там, и если не друзья, то ты та еще ебанашка, что бросилась их защищать, рискуя собой — тоже никто бы не стал похищать во имя чего-то там. Они отказались сдаться, были вооружены. Мои люди были вынуждены применить к ним силу, потому что вы зашли на территорию, что принадлежит мне — это тебе тоже стоит запомнить. Зарубить на своем маленьком носике. «Ты там нассал что ль под каждым кустом? Охуеть-не встать, его территория! Тогда я, блядь, Королева Висконсина!» Энн заставляет шарики в голове крутиться быстрее и активнее (хотя мозг протестует и требует отъебаться от него, иначе он не отвечает за свои дальнейшие действия). «Терпи!» Подобная самоуверенность (подобные размеры эго) не появляется по щелчку пальцев, а культивируется годами. Она растет за счет слов, за счет действий. Подпитывается чем-то. «Или кем-то. Его люди? Те вооруженные парни? Должно быть какой-то крупный лагерь. Община. Типа Королевства? Сумасшедший с тигром мне нравился больше. Улыбался добрее». Будь он ближе, Ниган бы даже щелкнул ее по этому ее самому носу, не позволяя увернуться от его рук. — Третье: тебя не убили тебя, потому что мы не убиваем. Мы спасаем, так как люди на данном этапе дерьмища — ценный ресурс. Нахуй ты мне сдалась мертвой? Пусть и для мертвых у меня найдется работа, но живые мне нужней. Может, ты правда, какой-то безумный вирусолог, и мы на пару с тобой спасем этот ебаный мир? Он качается из стороны в сторону, как маятник, на своих длинных ногах, и делая последний шаг, подходит вплотную к девушке, вжимающуюся в стену, и нависает над ней. — Ты все поняла, ребенок? Поебал он на ее протесты и на то, как кривится ее личико всякий раз, когда он обращается к ней "детка" или "ребенок" (ебал бы он вообще все недовольство, что в ней может зародиться по отношению к нему). У нее ведь всего два варианта: принять или не принимать. Но в последнем случае блевотина из ведра будет еще лучшим, чем ей предстоит питаться. Энн не то чтобы прям сильно его слушает, скорее анализирует общую информацию и предпочитает сосредотачиваться на интонации и выборе слов. Раз. Он умеет говорить. И любит, что не удивительно при эго такого размера. Два. «Сам ты ебанашка». Три. Говорит структурированно. Как будто заранее репетировал. Кем он был в той жизни? Энн опускает взгляд, еще раз внимательно изучая мужчину от мыска сапог до тщательных уложенных волос. «Модель? Не. Продажник? Впаривал джипы домохозяйкам? Жестковат для продажника. Разве что акции…. Какой-нибудь коуч-тренер, умеющий заставлять людей слушать, даже если несет совершенную хуйню? Хм…. Больше на правду похоже. Интересно, он будет предлагать мне выйти из … блядь … из зоны комфорта?» Едва не хихикнув от собственных мыслей, она пропускает момент, когда ее личное пространство окончательно и бесповоротно оказывается нарушено. Мало приятно вот так стоять вплотную с кем-то настолько опасным, когда у тебя ни черта нет из оружия. Конечно, у нее есть руки-ноги, но… «не будем смешить мертвеца. В таком состоянии, на таком близком расстоянии я вряд ли успею его даже поцарапать толком. И о какой на хер реакции может быть речь, когда в голове монахи устроили колокол-пати?» — Угу. Чего уж тут непонятного. Кроме одного. От чего спасаете-то? От кризиса среднего возраста? Одиночества? Расстройства самоидентификации? Какой-то козел меня, конечно, от души по башке треснул, но я все равно на сто процентов уверена, что в нашем временном лагере нигде не было табличек, гласящих: ПОМОГИТЕ, ЛЮДИ ДОБРЫЕ. Как и табличек, что это мол частная территория. Будь там хоть одно предупреждение, что эти земли принадлежат такому-то, стали бы мы злить важного человека? Так что удержание меня в этой каморке против моей воли равноценно похищению. Тут, как говорится, хоть розой дерьмо назови, но пахнуть от того розами оно не будет. Энн ощущает, что ее спина и задница потихоньку начинают принимать рельеф стены, до того сильно она в нее вжимается. Ей очень хочется верить/надеяться, что этот длинноногий хер не из тех, кто самоутверждается за счет активного доминирования над женщиной (короче процентов на тридцать она верит, что насиловать ее не станут). Переживет, конечно, случись чего. Но ей не нравится состояние тупой оцепенелости после: когда пытаешься забыть и закопать в себе поглубже все ощущения процесса, и на вид не слишком далеко уходишь от ходячих трупаков. — А теперь давай познакомимся. Ниган не прикасается к девушке. Ниган вообще ненавидит насилие над женщинами и не приемлет его среди своих людей, пусть и может шутить похабно, может нарушать все личные границы, вот как сейчас, вторгаясь в них без смущения и сознания, что другому это может не нравится. — Меня зовут Ниган, и там — это Святилище.

4.

«Тише, Анечка, тише». Энн прекрасно понимает, что этот мужик — наконец-то поименованный, хотя мудила ему больше подходит — не из тех людей, кого можно злить безнаказанно, и кто будет слушать ее треп. Его мнение на ее счет уже понятно с этим его "ребенком". Он ведь нарочно испытывает границы ее терпения. Но при всем осознании шаткости ее положения промолчать сложно. Потому что он несет полнейшую херню. «Спасают они, блядь. Один тоже "спасал". Спасибо — хватит». — Энн, — отвечает девушка, не выдавая банальной херни типа "очень приятно". Благодарность за воду — искренняя. А знакомство неприятное. Хотя, когда Ниган стоит так близко, и она чует столь инородный во всем этом пиздеце запах чистоты и мяты, его аж хочется вдохнуть в полной мере, чтобы вспомнить, как это круто чистить зубы зубной пастой, как классно принять горячий душ. Ниган нависает так, упираясь одной ладонью о стену у ее головы, что ей некуда деться от его дыхания (что в отличии от дыхания девушки пахнет перечной мятой и чистотой): — У тебя сейчас два варианта, детка. Второй рукой он соприкасается пальцами с ее подбородком, задирая голову выше и заставляя смотреть в свои глаза. «Ну все. Сейчас начнется», — думает Энн, когда он прихватывает ее за подбородок и заставляет смотреть на себя. Она даже не пытается скрыть в своих глазах злость и досаду. «Давай. Расскажи мне, что я твоя новая зверушка. У вас, блядь, мужиков совсем нет фантазии». — Ты полностью подчиняешься моим правилам и живешь по законам этого места, или ты оказываешься за воротами, служа на благо Святилища в образе мертвеца, что будет охранять подходы к главным воротам среди подобных тебе. Он мажет пальцем по ее нижней губе, внимательно рассматривая миловидное личико. Она могла бы ему даже понравится, будь чуть старше (пусть она и утверждает, что не ребенок, и пусть в нынешнее время дети вынуждены взрослеть в десятки быстрей). Ниган убирает руку от ее лица, делая шаг назад и осматривая темноту камеры. У Нигана, оказывается, кое-какая фантазия есть. Хотя бы он напрямую не называет ее своей будущей подстилкой, а ограничивается "мои правила, законы" (что может значить, что угодно) и блаблабла. «А своих парней для утверждения альфа самцовости он фигурально или буквально поебывает?» По крайней мере его прикосновения можно назвать почти что джентльменскими (ну мазнул пальцами по губе: херня какая, спасибо, что за задницу не хватает, у нее там как раз синяк). Ниган прав в одном. Особого выбора у нее нет. Сидеть в четырех стенах ей не улыбается так же, как сдохнуть и воскреснуть в качестве мертвеца, встречающего гостей на пороге этого сраного Святилища. «Святилище, мать вашу! А он тут типа апостол Петр что ль?» Смерть, конечно, решает все проблемы окончательно и бесповоротно, но, если честно, у нее другие планы. [Неужели? Какие? Ходить с этими кочевниками и истреблять мертвецов, надеясь, что в этом сраном мире что-то изменится, и ты сможешь вернуться домой? Ты даже не знаешь, есть ли он еще. Твой дом. Твои родные, семья, друзья] «Пошел ты в жопу». — С ответом я тебя ни в коем разе не тороплю, я ж не изверг. Понимаю, что тебе нужно все обдумать. Взвесить все "за" и "против". Но, если захочется скорей выбраться отсюда, заставишь свои мозги работать быстрей. Отработаешь за то, что мой врач потратил лекарство на лечение того, кого ты ранила, воду, а дальше, как знать: может и вовсе будешь в моих любимчиках, и мы с тобой правда спасем мир. Ниган лыбится, покачнувшись на ногах, согнув колени и разведя руки в разные стороны. — Я ведь охуенно добрый дядя и даю шанс, тебе главное его не просрать. Он всем и всегда дает шанс, не каждый только умеет ценить его доброту. — Усекла я. Выбора у меня нет. Моего выбора нет. Есть только твой выбор. Либо я делаю, как хочешь ты — живой. Либо мертвой. Четко и ясно. «А теперь отойди уже от меня на три веселых, сука, шага». Желание влепить ему коленом по шарам примерно такое же сильное, как желание, чтоб он съебался и дал ей переварить озвученное. Хотя переваривать особо нечего. Решение она приняла практически сразу. Чтобы свалить из «блядь» Святилища Энн нужно четко понимать, где она находится, сколько людей, входы и выходы (сидеть в камере — терять время). Иначе она потом черта с два найдет своих. [Своих? Которые тебя бросили?] «Я сама говорила: меня не ждать. Они оставят подсказки и метки. Так и найду». [Глупо рассчитывать на людей, что даже не попытались тебе помочь. Прибиваешься к ним как испуганная шавка]. «Я проигнорирую свою зарождающуюся шизофрению. Что слушать мертвого урода, если тут один живой мудак». Ниган запускает руки в карманы брюк; два шага, чтобы оказаться у порога камеры. — Постучись, когда будешь готова дать ответ. Только когда его дашь, запомни, тебе не понравится, что с тобой будет, если ты нарушишь правила. Ниган не сомневается, что девчонка даст согласие на то, чтобы остаться в Святилище (никто отсюда по своей воле не уходил: оказавшись в безопасности, от нее не отказываются). — А еще тебе стоит сказать, куда ушли твои люди. Будет лучше, если мы их найдем без лишних жертв, и жертвы будут не со стороны моих ребят. Вряд ли у твоих друзей в запасе есть еще бешеный пудель по твоему образцу, что кинется спасать их задницы, пока они как трусы съебывают по шпалам в лес. Он сверкает зубами в радостной улыбке (как настоящий маньяк), а слова не пустые угрозы, что он позабудет, закрыв дверь камеры и удалившись по своим делам. — Да чего бы и не сказать доброму дяде, куда ушли мои друзья. В леса. То ли на юг, то ли на север. Или вообще на западо-восток. Откуда мне знать-то? Я здесь. Они там. Энн ни капельки не врет. Она действительно без понятия, куда отправилась развеселая компания кочевников (на то они и кочевники). Поэтому ей с ними так нравилось. Они не сидят долго на одном месте, они свободны. Они не пытаются построить свое царство-государство посреди этого зловонного говна. Нет, они пытаются разгрести его, чтобы другие могли строить. Они ведь все не местные. Анджела и Микки из Австралии — гостили у родственников, когда все началось. Паоло из Аргентины — у него был тур по Штатам со стэндап-шоу. Кристофер — режиссер-постановщик (всякие танцевально-развлекательные шоу для детей), его жена Ребекка танцевала в балетной труппе (в том числе участвовала в программах мужа). Крис и Бекка приехали из Шотландии на каникулы. И собственно Энн. Аня. Москва, Россия. Та самая Раша, про которую ей все еще — даже в условиях, когда мертвым в земле не лежится — задают тупые вопросы про вечный холод, медведей, балалайки, валенки зимой и летом, водку, которая течет из-под крана, то, что каждый второй русский — агент КГБ. Прилетела в Штаты исполнять мечту в составе джаз-модерн банды "Следы на воде". Международный танцевальный конкурс, открывающий многие двери. Планы накрылись грандиозного размера медным тазом. Наверное, именно поэтому она последние полгода провела с кочевниками (так они себя называли). Они не прикидываются тем, кем не являются. Они честные. Настоящие. Не лживые сукины сыны, которые якобы кого-то спасают. Они ходят, где хотят, истребляют ходячих, чтобы избавиться от злости, от ярости, от тоски по дому. Они не пытаются построить новый дом. «Мы надеемся, что сможем вернуться». Девчонка слишком, слишком много болтает, до конца еще не осознавая, что напротив нее стоит человек, который не станет терпеть эту болтовню — человек, на которого смотреть нельзя без его позволения, ни то что обращаться к нему настолько свободно (неся чушь, что его может начать раздражать). Девчонке придется учиться, если она хочет выжить в стенах Святилища (а если же не хочет, он ведь дал ей выбор). Ей придется научиться понимать, что улыбка на лице лидера никогда не бывает доброй, даже если он светится весельем. Его взгляд всегда говорит правду (глаза, в которые как раз и боятся смотреть). Усмешка, пока слушает болтовню девушки. Ей бы понять вот сейчас, что она должна его благодарить за этот разговор один на один (шанс, что он дает по итогу каждому, кто оказывается новичком в его доме). Ведь будь рядом его люди, он бы не позволил ей раскрыть рта. А если и позволил бы, то лишь для слов "спасибо" и "да, я все поняла". Этого достаточно для диалога с Ниганом (или же скорей монолога от него, что никому непозволительно нарушать). Взгляд сужается в насмешливом прищуре, когда, обернувшись у выхода, он смотрит еще раз на девчонку. Нихуя он не верит, что она не знает наверняка того, где сейчас люди, которых она самоотверженно бросилась спасать. — Ну, что ж, значит, не очень по-хорошему. Ниган разводит руками в жесте "я предложил вариант мира". Он ведь всегда предлагает мир, потому что воевать они должны не между собой, а с мёртвыми ублюдками, что решили нагнуть всех живых, поимев их в свое удовольствие (нет уж, Ниган не согласен стоять раком — имеет он, а не его). Он шагает за порог камеры, положив руку на дверь. — Веди себя хорошо, ребенок. Он закрывает дверь быстро, не расшаркиваясь с долгим прощанием, с эхом по пустому коридору, по которому двинулся в обратную сторону, тихо насвистывая себе под нос. У него впереди долгий день, с проверками, с выездом его людей за припасами, где без его одобрения никому не выдадут оружие или дополнительную запаску на замену колес. После же — долгий вечер, когда он будет сидеть над отчетами своих лейтенантов, составляя общий перечень необходимого для того, чтобы люди под крышей фабрики не голодали, и работа продолжала идти. В какие-то моменты Ниган даже жалеет, что не может взять оружие и быть среди тех, кто, пусть и рискуя своей жизнью, выходит за ворота Святилища, зачищая местность, охотясь, но не несет при этом на своих плечах столько ответственности за чужие жизни. Редко, но жалеет. — Не открывать, не кормить, не поить. Будет орать — игнорировать. Узнаю, что хоть одна сука нарушила мой приказ, окажитесь у ворот. Да, конечно, он сказал, что девчонке будет достаточно лишь постучать, когда она примет решение (и он уверен, что она уже приняла его), но никем не было сказано, что выпустят ее в сию же минуту, когда она того пожелает (и он продержит ее запертой столько, сколько сам сочтет нужным). Он бросает взгляд на парня, что быстро начал твердить: "да, босс", "конечно, босс". — Забери нож и спицу, все сдай в оружейную. Увидишь Мэтта, передай, что я его жду у себя. «Обоссыши хреновы, что только и могут блеять, просирая все возможное», — он вздернет Мэтью на всеобщее обозрение, понизив его на несколько ступеней, заставляя работать вновь за баллы, и прикажет перевести его на ту работу, где эти самые баллы хер заработаешь. Ведь кто-то должен заплатить за нож и спицу, которыми по желанию (будь девка хоть чуть более отбитой на голову), она могла бы выпотрошить все его кишки, и он бы успел сдохнуть быстрей, чем ему бы кто-нибудь помог. Или она могла убить себя, решая, что жизнь ей нахрен больше не сдалась, таким способом подвергая опасности того, кто не ожидал бы мертвеца за дверью. И отвечать будет не простой солдат, а тот, кто в целом отвечает за безопасность в этом отсеке (пусть под замком и сидят единицы, но безопасность никто не отменял).

5.

Первые сутки Энн преимущественно спала. То есть спустя часа два, как вышел Ниган, она, конечно, постучалась в дверь, но в ответ ей — прям как в песне — была тишина. Разумеется, к ней применили воспитательные меры. «На кой ляд вообще взрослеть, если каждый второй старый урод пытается тебя воспитывать? Заебали, честное слово». Впрочем, она и не слишком удивилась. Свернулась кое-как калачиком и уснула. Главное — искать плюсы. Ее держат в маленькой, темной каморке без еды и воды, где единственное удобство — железное ведро? Зато можно поспать относительно спокойно. Обдумать план действий. Примерно через двадцать пять часов спать Энн надоело. Ричард в свое время обратил внимание, что у нее шило в жопе, и не просто так пытал ее, заставляя подолгу находиться на одном месте, или запирал в тесном подвале. Так что она развлекалась как могла. Прыгала, приседала, отжималась. Отковыряла металлическую пуговицу с брюк и начала царапать ей цемент по периметру кирпича (как раз, когда дверь открывается, его и не видно). Она точно не знала, на кой черт ей кирпич, но в хозяйстве пригодится. Можно по башке стукнуть следующего зашедшего или себе голову разбить, если ее тут вздумали оставить навсегда. Допила остатки воды. Не слишком стыдливо воспользовалась ведром и очень громко комментировала процесс: — Я надеюсь, что вы не подслушиваете, гребаные извращенцы! Медитация не помогала (ей она вообще редко хоть чем-то помогала), поэтому пришла пора орать старый добрый русский рок. Когда дело дошло до "ели мясо мужики, пивом запивали", ей от души посоветовали заткнуться, а то, как бы не случилось чего, что впоследствии помешает ей ни то, что петь — разговаривать. Энн пробурчала что-то про "ущемление прав свободного артиста", но заткнулась. На самом же деле придуривалась она не от скуки. Хотела понять, слушают ли ее, и вообще, как часто бывают люди возле камеры. Казалось, некоторые специально ходили тише, чтобы она прочувствовала, что такое темнота, одиночество, страх, что о тебе позабыли, чтоб попереживала за свою судьбу (а потом испытала благодарность к своим похитителям, когда дверь откроется, когда будет вода, еда и возможно даже койка — короче, методы для развития стокгольмского синдрома). Одна загвоздка — ей уже приходилось собирать себя по кускам, чтобы выжить, так что методы были знакомые, скучные и недейственные. Последние часов двенадцать-пятнадцать Энн вела себя тихо (пребывая где-то между мечтами о жареном на костре кролике во сне и отпиныванием Нигана ногами в сознании). Часа два тому назад она снова постучалась в дверь. Но звук приближающихся шагов услышала только сейчас: — Я оценила воспитательные методы. Очень действенные. Где у вас тут договор капитуляции и согласия на все условия подписывать?

***

— Что у нас по людям? — Ниган держит в руках тряпку, пропитанную спиртом. Он очищает колючие зубцы проволоки, обматывая край своей биты еще более плотными рядами колючки. — Почему я получаю жалобы от работников кухни, а не от моего лейтенанта? Кьюз, какого хуя ты щелкаешь еблом своим и не докладываешь мне о нехватке поваров? — Босс, они не справляются, потому что последние пару недель было много вновь прибывших. — Мне поебать, по какой из причин они не справляются, потому что ты там нужен для того, чтобы я не выслушивал всю эту ебатню и не решал проблемы за тебя. Если я решаю сам, то нахуя тогда мне нужен ты? — Я понял и займусь этим. — Саймон, что по новой общине? Ниган не задерживается на одной теме, не желая ее мусолить по десятому кругу, когда каждый сидящий за столом прекрасно знает, что будет, если возникшая проблема не будет решена в ближайшее время. Каждый знает, что Ниган терпеть не может разжевывать элементарные вещи, чего не делал даже с детьми, которых гонял на хуях, заставляя их сдавать нормативы или соблюдать правила во время баскетбольной игры. Ниган не удостаивает мужчину, к которому обращался, взглядом, переводя свое внимание на Саймона. Саймон возглавляет рейды и контроль по общинам, что подчиняются спасителям и платят дань за то, что люди Нигана чистят зоны рядом с их территориями от мертвецов, патрулируя ежедневно и избавляясь от угрозы для людей. Все работает на отлично. Его община — это солдаты; те, кто им платят за свою безопасность едой, а не деньгами (элементарный бартер, к которому вернулись спустя десятки лет) — фермеры и земледельцы. — Король просит помощи в зачистке южных полей и помощь в строительстве забора. Хотят туда расширить посевную часть. За это обещает отдать сразу двухмесячный запас мяса и в будущем урожай, что соберут с нового поля. Ниган кивает, укладывая биту на стол перед собой, проходя по ней ладонью с такой нежностью, как будто перед ним лежит одна из его жен. [Нет, не одна из них, а единственная, так нежно ты прикасался лишь к ней]. Кажется, он отвлекается на это движение, на воспоминания о Люсиль, кожа у которой всегда была гладкой, мягкой, нежной, теплой (и каждый раз горячей под его ладонями в их близости). Но это только кажется — он слушает. Слушает внимательно. Взвешивая полученную информацию (и так всегда), усмехаясь себе под нос. «Король, блядь, король», — он смеялся долго, с проступившими слезами в уголках глаз у самых морщинок, когда Иезекииль вдруг оказался королем, а после еще громче, когда выяснилось, что у того есть тигр. «Живой, ебать, тигр!», — и это тогда, когда не знаешь, чем прокормить людей. «Сколько же этот кошак сжирает порций мяса?» — Мяса за три месяца. А если будет недовольство по поводу отсутствия еды для людей, скажите, чтобы урезали дневную порцию жратвы у своей ручной зверушки. Он вновь возвращает внимание Саймону, который, соглашаясь, кивает. — В остальном, можешь собрать людей на зачистку и бригаду на строительство. Договорись с Королем, чтобы наши люди были полностью обеспечены пропитанием и всеми удобствами, пока будут жить в Королевстве на время строительства забора. И проследи, чтобы никакого беспредела. Услышу еще хоть раз от того же Короля, что наши люди позволяют себе лишнее с их женщинами, отрежу члены всей группе разом, не разбираясь, кто был виноват. Он бросает это резко, с жесткостью в голосе и с тяжелым взглядом на лица сидящих. — Босс, что делать с девчонкой? Ну той, что в карцере, она кричит, что готова дать ответ. Ниган планирует всех распускать, позволяя каждому заняться своим делом, а сам собирается заглянуть к своим женам. К женщинам, что изъявили желание быть с ним, за плату с его стороны, ценой которой была спокойная жизнь в свое удовольствие, пока остальные работают, зарабатывая баллы, чтобы прокормить себя и свою семью. Ниган встает, в руке бита, которой разбито немало головой, и не все из них были головы мертвых (и ему не сказать, что нравится убивать живых). Он проходит за спинами подчиненных. Медленно, коротким шагом. — Вечером приведи ее ко мне, а после посмотрим. Он и думать забыл о сидящей под замком девчонке, что огрызалась и балаболила, облевав все ведро на его глазах. У Нигана есть другие заботы, особенно после того, как он избавился от Мэтта, сослав его на уборку окончательно сгнивших мертвецов возле ворот, на место которых были пригнаны новые. Но ему все же интересно услышать ее («Энн», — имя он ее запомнил) ответ. Как и увидеть лицо, когда он скажет, что его люди нашли следы ее друзей — тех ушлепков, что трусами бросили ее на съедение волкам.

6.

Комната Нигана в темных тонах, в строгих, элегантных, без лишней вычурности и излишеств. Не отличается скромностью если только кровать, что по размеру занимает место вдвое больше, чем заняла бы любая другая кровать, что стоят в комнатах, где живут его жены или же солдаты, которые пользуются большими благами, чем обычные рабочие. Кожаный диван с журнальным столиком перед ним, два кресла — таких же черных, кожаных — массивный стол за диваном возле стены, вдоль которой несколько стеллажей с книгами. Наконец, кресло, в котором Ниган сидит за работой. Комната человека, за окном которого не произошел конец света, и мертвые не жрут живых — именно такое впечатление вызывает его комната. Он это знает, встречая с ухмылкой каждого, кто заходит сюда впервые — и не сказать, что в его личную комнату многие имеют доступ. Шерри, первая, кто изъявил желание быть с ним, отказываясь от живого мужа, не желая быть со слабым. Хитрая Шерри, что легла под Нигана в первую же ночь, когда он появился в их группе, пока Дуайт рвал задницу, пытаясь самоутвердиться, и бросал недовольные взгляды в сторону Нигана, когда тот с лёгкостью смог завоевать внимание людей, что не желали подчиняться Дуайту. Шерри-то и сидит сейчас у него на коленях, пока Ниган вальяжно раскидывает руки по спинке дивана, позволяя Шерри делать все самой. Бродить губами по его небритой шее, расстегивая ширинку и забираясь ладонью под трусы, сжимать его член. — Ты сегодня напряженный, тебе нужно перестать контролировать каждый шаг своих людей. Ее голос возле уха. Зубы цепляются за мочку легко, тут же выпуская. Он не позволяет своим женщинам оставлять на нем следы. Они сколько угодно могут пытаться быть единственной, но Нигану насрать на эту ревность. — Серьезно? Охуеть, ты заделалась вдруг психологом, детка? Настолько стало скучно, что решила изучить новую профессию? Он откидывает голову назад, сгибая правую руку, чтобы дотянуться до подбородка Шерри, цепляясь пальцами за него. — Ты главная среди моих жен, но это не означает, что можешь на что-то указывать мне, уясни это или вернешься к малышу Дуайти. Он наверняка скучает по тебе и надрачивает на светлую память вашей семейной жизни. Он говорит мягко, только пальцы давят сильней, сжимая под собой женский подбородок. Хуй он даст собой кому-нибудь командовать (особенно той, кого он ебет так, что после из-под него с трудом выползает или не может глотать нормально).

***

— Ты не Ниган, — констатирует Энн, когда дверь открывается. Она и с прищуренными от света глазами это понимает: по позе и манере незнакомца держаться. «Пусть это будет вооруженный мудак номер три. ВМ3 — для краткости. Надеюсь, их тут не слишком много. Заебусь нумеровать». Когда глаза наконец-то привыкают к свету, то она видит парня, который вряд ли старше ее. Среднего роста, худощавый, короткие пепельные волосы, пальцы нервно барабанят по кобуре. «Интересно, чего он так дергается? Из-за меня? Ох. Приятно, что уж там. Или нервничает из-за Бати. Это больше похоже на правду». — Вставай. Я отведу тебя. Парень держится чуть в стороне. Губы на секунды дергаются, и он поворачивает голову так, чтобы не вдыхать ароматные запахи из каморки. «Ну да! Пахнет! Посмотрела бы я, как бы от тебя несло, проторчи ты два дня в камере с удобством в виде железного ведра!» — А что, шеф занят? Я уж думала, что сам придет. С договором, на котором надо кровью подписываться, и все такое. Она встает, с удовольствием разминая затекшие конечности, и с еще большим удовольствием делает шаг из камеры на свободу. Ну как свободу, но это лучше, чем каморка. — Вперед шагай. И без глупостей. Предупреждает парень, хотя глупость он уже и сам допустил, подпустив ее слишком близко к себе. Что-то он не смахивает на опытного бойца, который успеет вовремя выдернуть оружие из кобуры. На его счастье Энн не страдает суицидальными наклонностями (Ричард буквально из нее это выбил). Да и куда ей бежать в незнакомой-то местности. Для начала нужно осмотреться, выучить все уголки и закоулки, узнать, сколько здесь людей. Спасибо природной любознательности — разведка местности никогда не казалась ей чем-то скучным. С шашкой наголо в стане неприятеля бегают только герои. А как показывает практика: герои — те еще идиоты. Она ж поэтому и попала в это всеми богами проклятое Святилище. Поддалась идиотскому героическому импульсу. — Без глупостей — это мое второе имя. А первое — Энн. У тебя-то имя есть, боец? — Ниган. Без запинки — как будто ему в башку вдолбили — отвечает парень, ускоряя шаг. — И ты Ниган? Энн оглядывается и в уме пытается прикинуть, на сколько же на самом деле велико это чертово Святилище. Придется хорошенько поднапрячь мозги, чтоб запомнить все эти двери и коридоры. Впрочем, на открытой местности приходится сложнее. Помнится, однажды, когда она была сама по себе, она буквально заплутала в трех злоебучих соснах. Наверное, пару дней по кругу блуждала, каждый раз возвращаясь к «трем сучьим сестрам», то есть тем самым соснам. Спасибо рядом блуждала приличная такая толпа мертвецов. Выход к дороге — удивительно — нашелся очень быстро. — Мы все здесь Ниган. Привыкай. И ты тоже будешь. — Представляю, как у вас тут весело с вечерними байками, раз все Ниган. «Приходит как-то Ниган к Нигану и говорит: и че ж ты, Ниган, такой мудила?» Не Ниган — точнее ВМ3 – не удостаивает ее ответом, да и Энн не торопится продолжать односторонний диалог, призадумавшись. «Что же он с ними делает? Мозги промывает? Сверкает улыбкой, так что там извилины выворачивает? Или это отчаяние и страх? Но что бы он ни делал — неплохо работает. И сотворили они себе кумира. И имя ему Ниган. Ох, спасибо, нет». Вот только придется подыгрывать, если она хочет выбраться из этой жопы живой. — Как тут вообще живется-то? — Если меньше болтаешь, больше работаешь и соблюдаешь правила — хорошо. — Да, ты тут явно преуспеваешь. В ее словах тщательно замаскированный сарказм. Преуспевал бы, его б не гоняли сопровождать какую-то зачуханную пленницу. Впрочем, это ее мало касается. Важно лишь одно — у него есть оружие, а это говорить о кое-какой степени доверия. Что из этого следует? Следует, что нужно узнать, как это самое доверие завоевать. Потому что с оружием выбираться намного проще. Желательно, чтобы это случилось в самое ближайшее время. Но Энн реалист. Энн вспоминает взгляд Нигана. Взгляд, а не его улыбку продавца страховки. Взгляд говорил о том, что он придумает, как показать ей, что здесь не хиханьки-хаханьки. И как бы он не называл ее ребенком, в куколки он с ней играть не будет. — Пришли. Не болтай, если тебя не спрашивают. И еще, — не Ниган задерживается возле двери, придержав Энн за рукав. На секунду в его глазах мелькает даже что-то человеческое, настоящее, а не как у робота "пой-дем со мной, че-ло-век!". Ей даже начинает казаться, что они и вовсе могут быть ровесникам, — ты там что-то такое пела. Что это был за язык? — Русский. — Ты знаешь русский? — Препод бы моя сказала, что знаю я его так себе. На троечку. Но знаю. Я из России, пришлось учить. — Так ты русская? — Да-да. Мой белый медведь сейчас играет в лесу на балалайке. Слушай, Ниган, или как там тебя на самом деле, мы разве не торопимся? Сомневаюсь, что твой шеф в восторге от проволочек. Парень, задумчиво вгрызаясь в нижнюю губу, кивает и приоткрывает дверь. — Босс, я привел девчонку. «Ну что. Добро пожаловать в святая святых Святилища!»

***

Нигана отвлекает от лица Шерри стук в дверь: — Войдите. Ему похуй, что его член все еще в женской руке, в полу возбуждённом состоянии и не скрыт брюками. Пусть не смотрят, раз уж решили нарушить его отдых, он не намеревается обламывать его для себя. Из-за приоткрытой двери появляется голова Фрэнка — он занял место Мэтью и вряд ли мечтает повторить участь своего предшественника. Так что парень осторожен, мнется, не открывая дверь до конца, особенно после того, как замечает Шерри на коленях Нигана. Ниган мог оставить все как есть. Уж на девчонку и ее неловкость он бы положил вот этот самый член, что в своей ладони держит Шерри, лаская головку пальцами. Мог бы, но сгоняет женщину с колен, пряча под брюки член. Он недовольно выдыхает стон, чувствуя дискомфорт из-за собственных действий. — Побудь со мной, продолжим, как решу проблему с нашей гостьей. Он привлекает Шерри к себе, целуя ее в губы. — И налей мне выпить. Он бросает ей это через поцелуй, махнув в тот же момент мужчине, чтобы запустил девушку в комнату. Отпуская Шерри от себя и провожая ее взглядом, следит за округлыми бедрами, обтянутыми платьем. «Нужно приказать, чтобы нашли для нее что-нибудь более элегантное, черное, что сразу покажет ее статус среди бродяг», — мысль, мелькнувшая в голове на моменте, когда переводит взгляд на вошедшую девушку. Она кажется еще более растрепанной и уж точно еще более грязной — запах чувствуется даже на расстоянии от нее. «Вот уж точно в ком ноль элегантности». — Ну привет. Он вновь раскидывает руки в ширину, укладывая на спинку дивана. — Обдумала мое предложение? В руке стакан с бурбоном, что налила Шерри. Она садится на подлокотник дивана рядом с Ниганом, но не притрагивается к нему самому. — Кстати, если тебе вдруг интересно, Джерри умер, ты там ему повредила что-то из внутренних органов, и док нихуя уже не смог сделать, когда начались осложнения. Как будем за это расплачиваться, ребенок? Он делает маленький глоток из стакана, задерживая его у своих губ, сверкая глазами, что отдают янтарным оттенком из-за налитого в стакан напитка. — Да ты присаживайся. Не стесняйся.

7.

Святая святых оказывается возмутительно комфортной и какой-то … нормальной что ли? Энн бы не удивилась, если бы комната Нигана была в черно-красных тонах, вся увешанная постерами с голыми бабами: тут цепи, там кишки. А где-нибудь над столом огромный портрет (такой огроменный, чтоб вместить все его эго) самого Святого. Чисто для атмосферы. А у него тут все довольно просто, скромно и со вкусом. Кабинет главного директора. Впрочем, он ведь как бы и есть тут главный директор. Когда она в последний раз видела нечто подобное, отдающее в сердце острой болью ностальгии по былым дням? — Привет, шеф. Ага, обдумала … «твой ультиматум» — …твое предложение. Где расписываться? Или слова достаточно? «А может у вас тут клятву какую зачитывают?» Она с интересом оглядывает сидящую на подлокотнике дивана женщину. «Это чего такое? Личный секретарь? Секретутка? Может жена?» Нет, на жену женщина не тянет. Держится-то на вид уверенно, на Энн смотрит с некой долей снисходительности, но поза вся закрытая. Будто она не совсем в своей тарелке (да и от самого Нигана на расстоянии). Но выглядит она однозначно лучше Энн. Можно сказать, ухожено, что в обстоятельствах нового мира такая же редкость, как и обстановка комнаты Нигана. Хорошо, что он позволил ей это все увидеть. Комнату, женщину, стакан с виски, или: «Что там у американцев? Бурбон?» Помогает добавить деталей в психологический портрет. — Расплачиваться? Не знаю. На новости о смерти какого-то там Джерри она никак не реагирует, хотя так и тянет ляпнуть, что она его только ранила, а добила его анатомия. Сидеть Энн не хочется — в камере уже насиделась, — но она все равно послушно садится, злорадно надеясь, что они заебутся потом это гребаное кресло чистить. Ей хочется много чего сказать — «очень, сука, много», — и все же придется следить за языком. Не важно, кого ей может Ниган напоминать. Не важно, какое у нее сложилось первое впечатление. Нужно забыть и начать анализировать заново (как говорил Степаныч). Ниган — незнакомая территория. [А как нужно вести себя на незнакомой территории, котенок?] «Осторожно». — У меня ничего нет. Все, что у меня было, забрали твои бойцы. «Часы падлы забрали! Отцовские! Увижу, кто их носит, руку отгрызу!» — Танцевать умею. На вылазки ходить. Я мелкая, незаметная. Ниган по большей части понимает, что впустую тратит время — свое время, которым удостаивает не каждого своего бойца, что уже не одну неделю в рядах спасителей и доказал полезность. Ниган расходует его вот на это недоразумение, сидящее напротив него и смотрящее на него своими большими глазами, в которых ни капли страха. Он на это усмехается приподнятыми уголками губ и россыпью морщинок у глаз. Усмехается, понимая, что интересней, когда этого страха нет, и ему девчонка импонирует как раз этим, и возможно он тратит время на нее именно поэтому. Он решил оценить, посмотреть на то, что сделают с девчонкой пару дней изоляции с отсутствием еды и воды, чтобы в какой-то мере понять: насколько же она слабей, чем хочет казаться на первый взгляд. Он встречал разных людей — очень разных — и многие из них пытались казаться сильными, со стальными яйцами, что на деле оказывались более хрупкими, чем скорлупа у куриных яиц. Ниган за свою жизнь встречал слишком много людей, чтобы по итогу не научиться оценивать их слабые и сильные стороны одним лишь взглядом. Девчонка оказалась сильней, чем он мог подумать и ожидать. От этого прищур во взгляде становится чуть сильней, и в этом взгляде появляется больше интереса, чем было бы, начни она умолять его о еде, воде, о свободе или еще о какой-нибудь хуйне. Начни девчонка сейчас опускать глазки в пол, включая роль "слабой и беззащитной", Ниган бы щелкнул пальцами, приказывая ее убрать с кресла, которое после ее посиделок на нем придется очищать, и забыл бы о ней раз и навсегда. И было бы ему абсолютно похрен там на какого-то Джерри, что сдох (сдох и ладно, сам виноват, что оказался настолько нерасторопным, дав ранить себя какой-то малолетней суке). Нужно осознавать до конца (даже если ты сидишь посреди обустроенного со всем комфортом кабинета), что в нынешнем мире опасно-то порезаться во время бритья, а уж на вылазках за пределами убежища опасно вдвойне, и там своим ебалом не щелкают. — Охуенно! Ниган хлопает в ладоши, поддельно радостно восклицая: — Танцевать — это, конечно, то, что нужно. Давно подумываю организовать для своих парней сиськобар. «А заместо денег в их трусики будут соваться куски мяса или выставлять на подиуме банки с фасолью — охуенно». — Научишь девок трясти профессионально своими задницами у шеста? Он бросает взгляд — тот самый, что мужики бросают на баб, когда оценивают их физические данные. И этот взгляд светится иронией: то, что видит перед собой, не сказать уж что предел мечтаний (хотя, если отмыть, причесать, нарядить — возможно, там и будет на что дрочнуть). Демонстративно брошенный на Энн оценивающий взгляд как будто разочарован. Мол: да кому это чучело вообще понадобится? Даже если будет задницей у шеста трясти. Энн это не задевает. Скорее радует. Меньше всего в жизни ей нужно, чтобы в ней увидели сексуальный объект (она-то в курсе, что причесанные хвостики и какое-нибудь платьице делают ее похожей на чертову Лолиту, а всех мужиков в зоне видимости превращает в Гумбертов) и реализовывали свои блядские эротические фантазии. Энн не носит розовые очки. Энн песси-опти-реалист. Всегда готова к дерьму, пытается верить в хороший исход, но здраво оценивает обстановку и поэтому возвращается к первому пункту. С наступлением масштабного мертвецкого пиздеца женщина снова — по большей части — воспринимается как удобное приспособление для удовлетворения мужских потребностей. Захотел — потребовал жратвы. Захотел — присунул. Тебя защищают? Защищают! Так что соси радостно. Менее избалованным цивилизованной жизнью, одичавшим уродам в принципе по хер кому присунуть (главное, чтоб жертва ему казалась физически слабее). Ты можешь быть грязной, оборванной и пахнуть как кошачья оргия и очень несвежий мертвяк (потому что пришлось обмазаться кишками, чтобы пройти спокойно через толпу гнилушек, а запах очень стойко держится в волосах), но изголодавшийся ублюдок все равно попытается стянуть с тебя штаны. Ублюдок отправился на корм страдающим мертвецам, Энн благополучно выбралась. После того случая она всегда старается выглядеть так, чтобы не умеющие держать хуй в штанах не задерживались на ней заинтересованным взглядом; чтобы и в голову не приходило проверить, что под мешковатой одеждой у вечно чумазой девчонки (которая действительно старше, чем думают многие) очень даже ладная — пусть и подпорченная нерегулярным питанием, а также шрамами и ожогами — фигурка. — А еще, если тебе интересно, мы нашли твоих друзей, не всех, конечно, потому что хер знает, сколько там вас на самом деле. Но двое из них решили вернуться за тобой, и как ты думаешь: справедливо ли убить одного из них, беря жизнь платой за смерть моего человека? Ниган убьет на глазах Энн, чтобы девчонка поняла: добрым дядей он бывает не всегда. Но она все равно продолжает смотреть прямо в его глаза даже после того, как он бросает ей о ее друзьях. Это делает его улыбку еще более больной, обращая его в маньяка, что любит убивать людей, получая от убийства оргазм, что не может ему организовать ни одна дрочка или секс. За улыбкой — внимательность, что не рассеивается в нем (никогда), с которой он смотрит глубже, отмечая, как вспыхивают щеки, как напрягаются мышцы. Маленькие детали, что говорят ему о состоянии его собеседника (противника, пленника). Детали, что дадут после давить на необходимые точки, чтобы сломать, подчинить, заставить бояться и опускать взгляд в пол, чтобы не дай бог заглянуть в коньячный цвет глаз своего лидера и увидеть там свою судьбу. «Сука! Блядь!» Энн хотелось бы верить, что Ниган блефует, хочет проверить ее реакцию, но…. Кажется, нет. Кажется, действительно нашли. «Твою мать! Я же говорила! Говорила, что не надо за мной возвращаться! Идиоты, гребаные идиоты!» Хотелось бы также верить, что она никак себя не выдала, но сама чувствует, как вспыхнули от злости щеки. Сраная реакция организма! Стоит ей перевозбудиться — не важно, что это: смущение, злость, стыд — как тут же начинает краснеть. И краска начинает проступать сквозь засохшую грязь. «Дебилы. Черт, кто? Кто? Лишь бы, блядь, не Микки». Конечно, Анджела не дура. Она ни за что не поступит так, чтобы ее сын оказался в опасности. Но…черт его знает! «Кто это? Кого они поймали? Бекки? Крис?» Паоло недавно ногу поранил, все еще хромает. Не пошел бы он ведь на такую вылазку, зная, что только обузой будет. «Твою же мать!» [А какая разница, котенок? Они тебе никто. Ты и так сглупила, когда ринулась их вызволять. Теперь пусть сами справляются.] «Дохлым ублюдкам слова не давали». — Нет. Как бы не хотелось сжимать кулаки, чтобы успокоиться, нельзя себя выдавать. Энн поджимает пальцы на ногах (все равно в обуви не видно), напрягает икроножные мышцы. Дышит размеренно и смотрит на Нигана, игнорируя факт того, что в комнате еще кто-то есть. «ИДИОТЫ!» — За убийство твоего человека было бы справедливо убить меня. Хотя не очень хочется, если уж быть откровенной. Не так она думала умереть, когда время придет (а прийти оно может в любой момент). И все-таки она предпочтет умереть, сбросившись со скалы («угу, как в песне»), чтоб не быть сожранной мертвецами, чем позволит это сделать местному корольку. — Еще справедливее было бы не нападать с оружием на ни в чем неповинных путников. Но машины времени у нас нет. Да и я не лезу в чужой дом со своими понятиями о справедливости. Хотя приятно, что о ней все-таки вспоминают. Ты ведь уже принял решение. Что тебе с моего мнения? Хочешь, чтобы я на коленях поползала? Только пол испачкаю. И мои мольбы ничего не изменят. Ты не похож на тех, кто меняет свои решения. Велика вероятность, что она подписала смертный приговор всем троим. «Что ж: умирать так с песней». Только вот умирать совсем не хочется. Ниган склоняет голову к правому плечу, отталкиваясь легко, плавным движением, чего так сложно ждать от человека с его немалым ростом, где чаще конечности не слушаются и живут своей личной жизнью, но у него всегда все было хорошо с координацией. У Нигана всегда была его пластичность, что завораживала женщин (да и мужиков тоже, он видел эти взгляды, что провожали его). Он складывает руки у себя на коленях, сцепляя пальцы, переплетая их между собой, и смотрит, смотрит, не произнося и слова. Для него это нетипично. Если бы поднял взгляд, отрывая его от Энн, то увидел бы, как Фрэнк, что стоит за спиной девчонки, сбился с дыхания, понимая всю нетипичность молчаливого лидера, который обожает молоть языком, не переставая и не замолкая. Ниган ощущает движение рядом с собой, когда Шерри чуть дальше смещается, нарушая позу каменного изваяния, в которой замерла рядом с ним (она тоже знает, как ее муж любит молоть языком, затыкаясь только в то время, когда трахается, и знает, как это опасно, когда он молчит). Он после затяжного молчания может выкинуть что угодно, и это "что угодно" мало кому в итоге приходится по вкусу и заканчивается хорошо. Но сейчас он убивать никого не собирается (пока что). Ниган не собирается марать ковер в своей комнате чужими мозгами, которых не хватет для того, чтобы осознать, что рядом с ним лучше свой язык держать за зубами. Девчонке почти везет, что ему сейчас лень двигаться (слишком устал за этот день). Да и его обожаемая Люсиль от него дальше, чем ему бы может хотелось, и чтобы ощутить ее тяжесть в своей руке, ему придется встать (ну или попросить Шерри, чтобы подала ему его крошку, которая всегда послушна, в отличие от остальных баб, что смеют ему показывать зубки). К тому же, Энн его не настолько сильно утомила (разозлила), чтобы рисовать на стенах картины ее кровью. Ниган ведет языком по нижней губе. — Что же это за наказание будет, если я убью тебя? И какой же ты вынесешь с этого урок? Нет, моя дорогая, эта система работает совершенно по-другому. Зрачки в его глазах сужаются, а улыбка уже совершенно невеселая, веселья нет и в глазах. Ниган хочет поморщиться с недовольством, но лицо остается спокойным. — Не порти о себе мнение, ребенок. Мне нравится думать о твоих стальных яйцах, а на коленях поползают другие. Ты же на них окажешься, когда я того действительно пожелаю. Он не делает никаких намеков на сидящую рядом с ним Шерри, которой действительно предстоит постоять сегодня на коленях. Он смотрит на девчонку еще с пару секунд, цокая по окончанию языком. Теряя интерес. Вот так разом. Как щелчок пальцев. Хлопает ладонью по своему колену и возвращается в свое прежнее положение, вальяжно устраиваясь на диване и подзывая Шерри обратно к себе. — Определи ее в прачечную. Дайте ей помыться и накормите чем-нибудь. Кидает он Фрэнку, не особо обращая внимание на мужчину, что сдвинулся со своего места, когда лидер обратился к нему. Фрэнк, цепляя пальцами девчонку под локоть, дергает ее с места, чтобы не дать той еще что-нибудь сказать или задержаться дольше, чем выдержит добродушие и терпение Нигана. — А баллы, сэр? — Минусуем. Ниган не намерен играть в щедрого хозяина, который раздает без процентов кредиты, что по обрушению всей экономики уже никто не смог выплатить. Как и он сам, расплачиваясь за купленный дом, который так понравился Люсиль, и он уступил ей, хоть и понимал, насколько сильно ударит эта покупка по их финансовому состоянию — было похуй, потому что за ее улыбку Ниган был готов убивать, грабить или жить, постоянно горбатясь, чтобы только у нее все было. Пусть Люсиль этого никогда и не просила — она ничего и никогда от него не просила, она просто его любила. Она делала то, что не сделает теперь ни одна женщина, да и он не осмелится на чувства, не зная, как вытравить из себя любовь к мертвой жене, все чаще и больше от этого поддаваясь жестокости, с которой ему удается не думать о ней. Он окончательно забывает об Энн, присутствие которой в его комнате напоминает запах, исходящий от девчонки, и медленно целует Шерри, что обнимает его за шею, отвлекая и завлекая. Вот уж кто действительно может потупить глазки в пол и прикинуться слабой, хотя Ниган с первой их встречи понял, что эта женщина умеет получать выгоду. И он для Шерри — выгода.

8.

Энн не знает, сколько она торчала с задранной к потолку головой, позволяя воде стекать по лицу (тут и десять секунд покажутся вечностью). Вода была чуть теплая, но: «Боже мой. Боже. Мой!» Когда она в последний раз принимала душ? Не плескалась в реке, не поливала себя из шланга в чьем-то заброшенном саду, а именно принимала душ? [Со мной, котенок. Перед той ночью. Помнишь?] Энн почти зло, чтобы напомнить себе, что все-таки на вражеской территории, втирает в голову хозяйское мыло. Потом ее голова будет похоже на пушистое птичье гнездо — зато аж до скрипа чистое. — Ого, ты в блендере побывала? Она с трудом разлепляет щиплющие от мыла глаза, чтоб увидеть перед собой молодую, темнокожую девушку с копной кудрей, которые — уверена — в отличие от ее пушистых волос после просушки не будут похожи на гнездо. В понимании Энн иметь такую шевелюру опасно — любителей хватать за волосы до херища — а все же: «Красивые, блин». Девушка дружелюбно улыбается и без капли смущения разглядывает свою соседку. — Авария. Энн продолжает намыливаться. Если шрамы еще как-то можно принять за последствие, например, разбитого стекла, то те же ожоги от сигарет за что-то другое разве что слепой примет. Незнакомка в очаровательной манере — чем-то напоминая тех самых стереотипных жительниц гетто из фильмов — цокает языком, покачивая бедрами. — Мой парень меня когда-то тоже бил. Когда мне надоело принимать его побои за любовь, я сломала ему руку и вызвала легавых. Получил год условно. Условно! Да я челюсть из-за него лечила дольше. Надеюсь, что какая-нибудь мертвая шлюшка из тех, к которым он таскался, сожрала его лицо. А твой? — Ага. Также. Хотя мне не важно, кто именно сожрал его лицо. — Ты ведь новенькая, да? Я тебя раньше не видела. — Первый день. — Я уже две недели, но типа все равно новенькая. Как недавно сделанный маникюрчик. Господь мне свидетель — скучаю по запаху лака для ногтей! А куда тебя распределили? О. Я — Кори! — Энн. Прачечная. «Если, конечно, Большой Босс не передумает». — Я на кухне. Прикинь — у них там самая настоящая кухня! Плита, духовка! Свежие фрукты и овощи! Ну и душ! Душ — это же, мать его, просто мечта и фантастика! Я как будто померла и в рай попала. Как ни странно, манера говорить и быть чрезмерно любопытной не напрягала, а скорее расслабляла, дав хоть на какое-то время забыть о том, что кто-то из ее группы в заложниках. И что высока вероятность, что у кого-то из них сегодня последний день. Если только Энн что-то не придумает. «Что блядь? Буду угрожать Нигану обмылком? Идиоты! Я ведь просила! Не! Идти! За мной!» — Да ты не ссы, сахарная косточка. По-своему истолковывает напряженное лицо Энн Кори. — Здесь не так плохо. Некоторые парни, конечно, те еще придурки, могут приставать, но главный такого не поощряет. Он вообще ниче такой. Ну для белого. А тут лучше, чем там. Вода, еда, крепкие стены. Работать надо, но так и до всего этого нужно было пахать, чтоб холодильник заполнить. Тут зато все честно. Строго, но так, наверное, даже лучше. — Угу. Просто Рай на земле. — Так и я об этом! «Какая жалость, что я не верующая. И по мне так лучше в лесу, чем Евангелие от Нигана».

9.

Нельзя сказать, что Ниган не получал удовольствие от толпы, от внимания в свою сторону. Так было всегда, а не появилось вдруг неожиданно с наступлением ебаного конца цивилизованного мира. Этот конец разве что раскрыл в нем это сильней, давая ему возможность не просто суметь выжить, но и создать нечто такое, где он стал богом и царем. Ниган действительно наслаждался вниманием, стоя среди толпы, где каждый взгляд был направлен на него. Или в пол из-за страха перед ним, как перед лидером, что может решать судьбы — деспотичный тиран, что позволяет воспевать свою личность больше, чем необходимо, чтобы быть тем, кого боятся и уважают. Он и сейчас наслаждается этим вниманием, окруженный людьми, стоя посреди огромного фабричного зала, что когда-то был уставлен станками. В первых рядах его бойцы с командирами — эдакая стеной между ним и жителями Святилища. Безопасность аккуратной чертой подчеркивает не безмозглость Нигана, который пусть и играет на публику, делая вид, что не думает о возможном нападении, но толпа — она никогда не может быть предсказуемой. В первых же рядах стоят три женщины, что отличаются от основной массы своей ухоженностью — его жены. Они всегда обязаны присутствовать на всех массовых собраниях, что он устраивает в Святилище (на казнях также). Ниган говорит уже не одну минуту, тратя время на тот отдых, что рабочие заслужили, горбатясь весь день, и все ради баллов, которые позволяли жить в Святилище, питаться, приобретать необходимые вещи. Но он устроил шоу, отнимая их законное право на отдых — необходимое шоу, с которым покажет еще раз, что бывает с теми, кто нарушает его правила. Покажет, что бывает с теми, кто посягает на жизнь его людей. Все только по порядку. Для начала наказание для того, кто обокрал склады с едой, решая, что может вот так сбежать, лишая других возможности нормально питаться. После для того, кто позабыл, как Ниган относится к насилию, даже если заплаканная девчонка скажет, что все это было исключительно по ее согласию. И только в конце он перейдет к Энн (что стоит также в первых рядах) и к ее "друзьям", что находятся на коленях среди прочих провинившихся и приговоренных к смерти. «Мать моя! Как же ты, блядь, любишь собственный голос!» Энн стоит в первых рядах, и она уверена, что подобная честь не к добру. На ней дурацкий сарафанчик и черные лосины. Из своего остались только ботинки (правда, женщина из прачечной обещала — «Мардж?» — что до завтра ее вещи высохнут, так что терпеть рюшечки и бантики, будто это раньше носила девочка-подросток, осталось недолго). На самом деле одежда — это вообще сейчас неважно. Стоит правда признать, что представление — а по-другому сие действие и не назовешь — разыграно профессионально. Кем бы ни был Ниган в прошлой жизни, он умеет завладеть вниманием толпы. Или все дело в бейсбольной бите? Его слушают чуть ли с благоговейным трепетом, заглядывая главному Спасителю в рот. Ей же самой интересно, кто эти женщины (одну из них Энн видела в кабинете Большого Босса), разительно отличающиеся от остальных ухоженностью, аккуратной одеждой и даже — «мать его» — макияжем. Тот самый гарем, про который болтала Кори? «Приятно осознавать, что любительницы работать ротиком не остались без работы в эти смутные времена. Ну че: кто на что учился, тот там и пригодился». Ниган говорит. Энн слушает. Точнее изучает. Прелюбопытнейший человеческий экземпляр, конечно. Попытка собрать пазл Нигана хоть немного отвлекает ее от гнетущих мысли о собственной судьбе, судьбе Паоло — «идиот!» — и какого-то чувака, которого она, кажется, мельком видела в Королевстве. Ниган обводит взглядом собравшихся, замолкая в своей речи о том, что означает для него — человека, хозяина этого дома, под крышу которого он добродушно пустил пожить — грабеж. Он довольно улыбается, закусывая зубами нижнюю губу и чуть прогибаясь в пояснице, как будто давая бите в своей руке потянуть себя назад, когда слышит из толпы "казнить" и "смерть". Он умеет удерживать внимание. Он охуенно талантливо умеет подстегивать людей на бунты, вкладывая в их умы то, что нужно именно ему (в данный момент — вид справедливости, что приемлем для нынешнего мира). Он дожидается, когда по толпе пройдет новый рокот с единогласным решением о смертной казни того, кто решил обворовать их же, вот этих людей, и Ниган позволяет им чувствовать себя причастными к решению чужой судьбы. Ощутить, что не он держит биту, замах который широкий, а удар тяжелый, приходящийся на голову с каждый раз уникальным звуком ломающихся костей черепа (с удовольствием на лице, но отсутствующим взглядом, где ни капли удовлетворения от того, что вынужден вновь убивать людей — с мертвецами все иначе). То же следует и со вторым приговоренным. Ниган продолжает спектакль. Ниган позволяет изнасилованной девушке принять решение за него, пусть и знает, что оно будет однозначным и ничем не отличающимся от того, что принял он, когда поставил перед собой на колени и взял Люсиль в руки. Он позволяет, играя роль участливого лидера, которому не похуй, что девка действительно могла и сама спровоцировать парня, у которого сопли пузырились под носом от истерики, с которой он умолял не убивать его (Ниган на это смотрел с отвращением, ненавидя слабость). Все по итогу заканчивается быстро, и на бетонном, сером полу, появляются новые бурые пятна, с ошметками чужого черепа, что после уберут и отмоют, не оставляя и следа. Святилище — это целое государство. Эдакая Северная Корея со своими жесткими правилами и регламентом. Тоталитарная диктатура в кубе (или авторитарная — Энн как-то не сильно шарила в этих понятиях). Короче, Ниган — царь и бог, а общий посыл сводится к следующему: соблюдай правила, и будет тебе зашибись. С нарушителями — разговор короткий. Показательная казнь в лучшем духе средневековья. Вроде как объединяющее народ шоу, а вроде и напоминание: любой может оказаться на месте приговоренного. Если б Энн спросили, она бы сказала, что подобная жестокость излишняя, пусть и запоминается надолго. Ну пустили бы пулю в лоб, к чему эти мачо замашки с битой? Но! Во-первых, патроны тратить — кощунство. Во-вторых, это вообще не ее дело, и ей откровенно насрать. И на ошметки на бите, и на крошево на полу. На все. При ней умирали и более страшным способом люди, которых она знала давно, люди, которые ей нравились. А тут чувак, который воровал у своих, и насильник. Последнее, кстати, добавляет немало работы в попытке собрать пазл. Ниган ведет себя как тиран и деспот. Охуевший диктатор, забывший, что рано или поздно народу надоедает его правитель. Но его справедливость не лишена логики. У него есть принципы. Он не приемлет насилия над женщинами. Это ставит Энн в тупик. Она было уже склонилась к тому, что Ниган — психопат. Но психопат с принципами? С правилами? Бред. Какой-то хитровыдуманный Робин Гуд получается. Спасать тех, кто не просит о спасении. Разбивать людям голову битой, но вроде как и по заслугам? Кто знает, в какие дебри бы завел ее мыслительный процесс, если бы не наконец-то дошедшая до нее очередь. Да, именно. Наконец-то. Мудила небось не просто так оставил ее напоследок. И напоследок. Ниган отходит на пару шагов от оставшихся двух стоящих на коленях мужчин. Он знает: лишь один из группы Энн, а второй же из группы Короля. Его Ниган может убить, делая вид, что нихуя не знал о причастности к группе Королевства, ставя под угрозу мир между ними, но зная отлично и то, что у Короля не хватит смелости напасть на Спасителей. «Трусливый король — херовый король». Он знает, но поставил на колени обоих мужчин, решая, что этим сумеет проверить девчонку, что даже после демонстрации не смотрит на него со страхом. Он посмотрит, насколько ее душенька черна, и насколько ей срать на человеческую жизнь, в которой она выберет смерть чужака, а не своего. Ниган подходит именно к Энн, вставая так, чтобы закинуть ей руку на плечо и подтянуть к себе ближе, чтобы все ее видели. — Многие из вас знали Джерри, кто-то с ним дружил, кому-то даже на руку, что он умер, но что мы делаем с теми, кто не ценит чужие жизни и считает, что может безнаказанно их отнимать? Он вновь прислушивается к голосам, что вылетают из толпы, смотрит на Энн сверху вниз — на отмытую, причесанную, но по ее лицу видно насколько она заебалась за этот день, отстирывая грязное белье, что теперь приходится отбивать руками, позабыв о благах цивилизации с ее стиральными машинами. И Ниган слышит то, что хочет. Его люди жадные до крови, как и их лидер. — Правильно! Наказываем. Но кого же наказать? , — Ниган все смотрит на Энн, — Не подскажешь мне, моя дорогая? «Чтоб тебя всем адом черти дружно драли», — тоскливо думает Энн, когда на ее плечо ложится тяжелая рука. Она даже не знает, кто ее сейчас бесит больше: неумолкающий — «как у тебя еще мозоль на языке не появилась» — Ниган или это поддакивающее ему стадо баранов? «Ссыкуны». С той стороны, конечно, приятнее драть глотку и орать про наказание. Она буквально ощущает волну жаркой ненависти, исходящую от местных обитателей. Два. Три. Четыре. Пять человек могут быть неплохой компанией. Добавь еще пяток, и у тебя получится толпа невменяемых козлов, которым лень самостоятельно что-то решать, поэтому им нужен пастух. «А сейчас он заставит меня выбирать». Энн поглядывает на пятнышко крови на мыске правого ботинка. Переводит взгляд на ошметки мозгов в зубцах проволоки, опутавшей биту. Сможет ли она жить с этим? С тем, что невиновный человек погибнет такой страшной смертью? Энн без колебаний и лишних слов указывает на неизвестного мужчину. Сможет. Невиновных людей не бывает — это раз. Она ведь как-то живет с голосом Ричарда в голове, с тоской по семье, по дому, с кошмарами, с мертвыми друзьями из танцевальной команды — это два. А значит и это переживет. Внимательный взгляд Нигана говорит о том, что она то ли неправильный сделала выбор, то ли его вообще не слишком волновало, кого она выберет, потому что решение было принято раньше. Ниган верит, что страх — это то, чем можно управлять, делая его своим оружием, и доказывает это на деле, чувствуя привкус эмоций людей, что вкусом железа оседает у него на кончике языка (запахом крови, паленой кожи) и звуком воплей, с ломающимися костями. В нем возникает необъяснимое удивление, когда девчонка указывает на второго мужчину, который не принадлежит ее группе. И это удивление не сказать, что приятное. Не сказать, что вслед за ним не приходит и легкое разочарование, хотя ему похрен и на девчонку, что приговорила к смерти совершенно невинного человека — совершенно невинных не бывает, — и на обреченного на смерть. Но удивление не проскальзывает мимо, оно задевает за нервы. Оно тянет кверху уголки его губ, делая улыбку безумной. Он играет бровями в немом вопросе: серьезно? Она серьезно решила, что может его наебать? Серьезно решила, что он психопат, живущий ради убийства, и от этого ему не важно, а кого же он на самом деле убьет? [А еще она тебе прям в лицо сейчас подсунула свои стальные яйца, показывая, что готова убить, чтобы жил дорогой ей человек]. — Ох, девочка. Да, его глаза сверкают безумием, и это безумие вытеснило тяжесть от необходимости вновь объяснять людям, что значит жить по его законам, от чего он уже устал. Ведь вести за собой такую толпу — не просто. Это безумие вытеснило все сочувствие к тем, кто решил, что можно хоть как-то надеяться на его милосердие. И Нигану вдруг становится скучно — от всего, что его окружает. Особенно от девчонки, что хладнокровно вынесла приговор, а после с таким же хладнокровием наблюдала за действием психопата. Но кто их них двоих по итогу больший психопат: тот, что готов смеяться, танцуя на трупах, или та, что спокойно, равнодушно наблюдает за болью и смертью? Когда Ниган заканчивает, в воздухе пахнет горелой плотью (запах одновременно вызывает тошноту и голод), а человек Короля без сознания обмякает на стуле. Когда Ниган заканчивает, Паоло прижимает к груди искалеченную правую руку, до крови искусав губы. Когда Ниган заканчивает, Энн смотрит в пол, на пятнышко крови на мыске ботинка, крепко сжав зубы. Она отключает слух, просто послушно кивает. Если она сейчас, не дай бог, включится и посмотрит ему прямо в глаза, то шоу продолжится и, возможно, уже ее размозжённая башка в ореоле пушистых облаков волос украсит серый пол. Но такого удовольствия она не доставит ни Нигану, ни этому стаду баранов. «Хер вам всем». Она поняла, усекла, "зарубила на маленьком носике" все, что касается местных правил и непререкаемого авторитета Большого Босса. Она запомнила. С поразительным для самой себя хладнокровием — без какой-либо мстительной злобности — Энн думает: «и сделаю все, что ты меня тоже запомнил, шеф».

10.

— Хуйня. Не выдерживает Энн, проходя мимо трепавшихся возле прачечной Спасителей. Биба и Боба. На самом деле их по-другому зовут, но они прям те самые: Биба и Боба — два долбоеба. Тупые и исполнительные. Исполнительность вкупе с отсутствием опыта и навыков — это пиздец. Как говорится: услужливый дурак опаснее врага. А эти придурки обсуждали какое-то задание с минированием подъездной дороги к Святилищу. Во-первых, на хера вообще о таком трепаться? Во-вторых, судя по жарким спорам и тупым шуткам, их задание сводилось к тому, чтобы подорваться к такой-то матери, а шумом привлечь всех окрестных мертвецов. Последнее Энн вообще не устраивает: ей еще выбираться из этого "райского" местечка. Неважно, что последние три недели было немного не до тщательной разработки планов, потому что вкалывать приходилось за себя и за того парня, чтобы наскрести денег на лекарства и еду для Паоло. Ей самой изредка на себя-то хватало, и если бы не сердобольная Кори, то жрать бы приходилось собственные локти. — Че ты сказала, мелкая? — Ничего. Это она мне. Фрэнк подхватывает ее под локоть и отводит в сторону. — Какого хера, Энн? Фрэнк — тот самый не Ниган, которого приставили за ней надсмотрщиком — оказался в итоге нормальным парнем (насколько сейчас вообще можно быть нормальным). Немногим старше ее, изрядно накушавшийся говна, пока выживал на столь желаемой Энн свободе, он растерял всю родню и друзей. Кого-то убили мародеры, кого-то сожрали. Когда его нашли Спасители, он, зажатый в угол, отчаянно отбивался от мертвецов и прикрывал собой старенькую, уже расстроенную гитару. Сумасшествие? Ну может быть. Гитара принадлежала отцу и была единственным, что у него осталось от прежней жизни. Это, кстати, Энн понимала, даже пыталась вызнать, где могут храниться вещи (вдруг отцовские часы еще там), которые у нее отобрали, но Фрэнк "вежливо" попросил: Не суй свой нос, куда не следует, Тинкербелл. Сравнения с феей почти не коробили. Динь-Динь была клевой и боевой, и это лучше, чем разнообразное: сопля, мелкая; или мерзко-приторное: малышка и [котенок]. Фрэнк даже как-то подыграл ей на гитаре, когда она напевала про себя что-то старенькое из русского рока, хотя и честно признал, что: слух дерьмо, но хоть стараешься. Короче говоря, по старым меркам они бы могли даже считаться друзьями, если бы в ее хорошем отношении к парню не было расчета. Она ведь не собиралась оставаться в этом проклятом Святилище. — Я говорил, не нужно цапаться с ними. Нарвешься же. — Я не цапалась. — Угу. А это что? Фрэнк указывается на ее скулу, пестреющую космической расцветкой. — Упала. Координация хромает. Энн, морщась, потирает щеку. «Гребаный, сука, Том без Джерри». Но с другом почившего Джерри, который явно возомнил ее своим белым китом («или скорее этому пидорасу просто нравится зажимать в углу слабых и беззащитных»), она и сама как-нибудь разберется. А молчит, потому что не хочет привлекать к себе лишнего внимания. Черт его знает: возможно ее жалобу проигнорируют, а возможно сочтут обоснованной, и тогда разбираться со всем будет Большой Босс. Внимание Нигана ей тем паче на хрен в сусло не уперлось. — Че ты пиздишь? У тебя координация как у гребаного канатоходца. Ладно. Не хочешь — не рассказывай, Тинки. У тебя ж типа яйца размером с многоэтажку. Но к ним ты на кой хер полезла? — Потому что они несут хуйню. Подорвутся же дебилы! Вот какая ей разница? Ну лишится Ниган пары-тройки своей парней — ей же лучше. Или это все неумение сдерживаться, когда кто-то несет откровенную чепуху? — Ну-ну. А ты у нас типа во взрывчатке разбираешься? — Достаточно, чтобы понимать, что они дебилы, которые напиздели, что знают, как и что делать. Но подорвутся и ладно? Правда ведь? Мы ж все должны учиться на своих ошибках. Все, проехали. Я молчу. И вообще у меня работы до хрена. Мне еще мозоли на пальцах до задницы стирать с этим сраным бельем. Энн, круто развернувшись на месте, возвращается в искренне ненавистную ей прачечную. И не замечает подозрительно внимательно смотрящего ей вслед Фрэнка. Как будто мысль какую обдумывает.

***

— Что мать вашу за нахрен!? Его фигура появляется в проеме, когда дверь резко распахивается, и Ниган шагает вперед из своей комнаты в коридор, по которому и протекает эхом его голос. Взгляд горит злостью, и ей он опаляет присутствующих в коридоре мужчин, что тут же замолкают, обрывая свой спор, увидев лидера Спасителей. — Я спросил, какого, блядь, вы тут разорались под дверями МОЕЙ комнаты!? Он заебался. Он устал. Он вместе со своими людьми выезжал за припасами, и они проторчали в дороге несколько дней, заезжая все дальше и дальше, чтобы суметь найти хоть что-нибудь, что еще не разграбили и не опустошили другие выжившие. От него несет мертвечиной, потом, грязью. Ниган лишь успел налить себе выпить, просто потому что ему нужно было почувствовать это обжигающее тепло алкоголя, а только после он планировал направиться в душ, чтобы смыть с себя все и вновь ощущить себя человеком, а не куском дерьма, которым и был весь перепачкан. Но его уединение нарушила не одна из его жен, что должна была подойти к нему после того, как он приведет себя в порядок, а становящийся все громче и громче спор его солдат, что, кажется, совсем потеряли весь страх, раз решили этот спор развести под дверью личной комнаты своего лидера. Желваки играют под загорелой кожей, пока Ниган ждет ответа, на который мысленно дал секунд пять, не больше, и, если он не получит его или он его не удовлетворит, он нахрен тут же разъебошит всех, разбивая бошки об бетонные стены коридора. Пусть посмеет хоть одна тварь в это вмешаться, желая вразумить его. — Босс. Простите, босс, он уже уходит. Один из парней продолжает преграждать путь, не давая другому подойти ближе. — Фрэнк, мать твою. — На хрен иди. Ниган переводит взгляд на парня, что отталкивает руки, прорываясь дальше. — Босс, я по делу. Мне срочно нужно с вами поговорить. Это серьезно. — Блядь. Стив. Да отойди ты на хрен и пусти его, я уже вышел, хули теперь пытаться не нарушать мой покой. Какой-то ебаный детский сад, где он не один из родителей, что пришел забирать свое чадо, а блядский воспитатель, что подтирает сопли и задницы, следя, чтобы его воспитанники не ссались под себя. — Фрэнк, тебе лучше молиться о том, чтобы дело было правда серьезным. Ниган возвращается в комнату первым, подходит к столу, на котором оставил наполненный стакан с виски, и выпивает из него сразу все содержимое. Он несколько секунд не обращает внимание на вошедшего вслед за ним мужчину, что тихо прикрыл за собой дверь, как будто это важно: закрыть тихо, закрыть тихо так, чтобы о твоем присутствии вообще забыли. — И куда вдруг, блядь, подевалась вся храбрость? Он вскидывает правую бровь, повернувшись к человеку, которого сам назначил одним из главных среди бойцов (еще немного таких выкрутасов как сейчас, и возможно он войдет на ступень лейтенанта или же наоборот — сдохнет). Ниган подхватывает бутылку и стакан, чтобы убрать все на место в шкаф, в планах у него не было напиться, ведь как бы он не устал, работы было много, и никто за него ее не сделает. — Вы планируете минировать дорогу, что идет по южной стороне от Святилища, сэр? — Ну допустим. Он присаживается на край стола, скрещивая руки на груди, с чуть большим интересом начав слушать Фрэнка, что, вновь осмелев, все же делает несколько шагов дальше по комнате. Интерес возник, не потому что вдруг Фрэнк сказал охуеть что интересное. Интерес появляется, потому что Фрэнк об этом нихуя знать был не должен, как и ни одна сука в Святилище, что не была связана с этой работой (а это — пара бойцов и лейтенант разведгруппы). Но Ниган не выделяет это, не акцентирует внимание на том, что вообще как-то удивлен, что этой информацией завладел человек, который уж точно никак не относится к его разведгруппам. — Об этом болтали Роберт и Мартин, а Энн… ну, девчонка, что мы выловили, помните… — Сука, помню я ее, поверь, вам не понравится, если я начну страдать маразмом и забывать ваши ебаные рожи и имена. Он действительно помнит почти всех, кто живет в Святилище, уж солдат точно, а девчонка…. Он все еще чувствует некое разочарование и удивление (или просто ощущает его привкус в своей памяти), которое испытал во время последнего суда, а людей, что вызывают в нем не наигранные эмоции, он запоминает хорошо. Как запоминает и то, что кому-то точно стоит обрезать языки, чтобы не несли лишнюю информацию там, где есть лишние уши. — Она сказала, что в самом плане полно косяков, но я перекинулся парой слов с Робом после, и он дал намек, что план уже утвержден и… — Какая-то девка, что в прошлом трясла своей задницей в танцульках, сказала, что план — хуйня, и ты вот так сразу же в это поверил? Ниган смотрит с прищуром, смотрит внимательно. «Что с этой девчонкой не так? Ей было мало?» — Притащи ее ко мне. А с ним что не так? С какого ебаного хера он вдруг решил, что это стоит его внимания? Он может плюнуть, послать Фрэнка на большой и толстый. [Но ты знаешь, что с девчонкой не так: ее взгляд, ее спокойствие, ее хладнокровие. С ними не рождаются, и даже если ей нет и шестнадцати, ее протащило по жизни так, что в дерьмо она окунулась явно с головой, а танцы… — это теперь больше милое хобби].

***

— А вот-то ты мне и нужна. Пойдем. Фрэнк так резко выскакивает из-за угла, что Энн едва сдерживает рефлексивный порыв: двинуть ему коленом по шарам. Заодно ей удается сдержать (но только вслух) и приличный список неприличных слов в адрес того, кто так из-за углов выскакивает, потому что это сейчас не так важно. Куда важнее того, что ей типа нужно куда-то идти — идти-то ей никуда не хочется. Все, что хотела Энн — это прилечь и окунуться с головой в хуевый, тревожный сон, раз уж нормально пожрать ей сегодня за то количество баллов, что у нее осталось, не выгорит. Может ближе к ночи, конечно, Кори чего с кухни притащит, но она уже привыкла перебиваться крошками и водой (да и то, что ей обычно отдает сердобольная соседка, она припрятывает на совсем черный день — не впервой). — Я заебалась, Фрэнк. У меня уже руки трясутся от белья: грязного, чистого, да любого, мать его! Я хочу упасть и подумать, какого именно бога я разгневала, чтоб думать о нем, и этой суке икалось всю вечность. Под бога талантливо замаскирован проклятый святой Ниган. Только она сомневается, что Ниган из тех, кто икает, если о нем думать плохо. Или хорошо. Скорее уж довольно продолжает дрочить на свою охуенность. «Мудила». — Поэтому ты и идешь со мной. Возможно, не придется зарывать твои таланты в горы тряпок. «С таким лицом, Фрэнки, сарказм — вообще не твое». — Давай резче. Идем к Нигану. Не нужно заставлять его ждать. — Зачем? Скажи иной раз человеку, что чего-то не нужно делать, так он тут же начнет делать наоборот. Порой и Энн в этом плане не исключение. Не всем же быть идеальными. — KAKOGO…в смысле, что ему нужно? Ты в курсе? — В курсе. Хватит болтать. Он почти подталкивает ее в спину, и тут упирайся-не упирайся, а масса все-таки на стороне парня — даже если там и массы особой не наблюдается. — Ты там, надеюсь, не пиздела насчет своих умений работать со взрывчаткой? — Нет, я не…. Твою мать! Энн, в чьи планы входило четкое и понятное: избегать Нигана, пока он о ней окончательно не забудет, воспринимая лишь как очередную рабочую пчелку, разворачивается на месте, свирепо пытаясь просверлить во Фрэнке дырки. — Что ты, блядь, ему сказал? А главное — на хера? Тебя просили?! — Не умеешь держать рот на замке — учись отвечать за то, что из этого самого рта вылетает. Он продолжает, придерживая ее за локоть, почти тащить за собой. «Сука ты, Фрэнки! И гитара твое говно!» — Сколько ты еще собираешься ебашить в прачечной? Мало того, что прачка из тебя как певица, так там еще и хер че заработаешь. Покажешь себя ценной единицей перед Ниганом — получишь работу получше. Баллов больше. Пожрешь нормально. Может, даже помоешься толком, и на человека будешь похожа, а не на безумного бомжонка. А не будешь тупить, сможешь стать одной из нас — Спасителей. — Ты раньше кредиты в банке не впаривал, нет? Так убедительно чешешь! Я не просила тебя замаливать за меня словечко! — А мне и не нужно твое разрешение, — внезапно с каменным лицом — с тем самым, с которым в тот день вел ее из камеры в кабинет большого парня — чеканит Фрэнк, остановившись, — И это не просьба, а приказ. Я думаю не о твоей шкуре, а обо всем Святилище. О всех, кто здесь живет. Ты обладаешь навыками, которые могут принести пользу. И ты идешь со мной по-хорошему или… — По-хорошему, Фрэнк. Не в настроении я для плохого. Да и ты же первый пизды огребешь, если не приведешь девку, которую сам и обещался привести. Она сдается мягко, спокойно, говорит без злобы. Ну да — пацан делает свою работу. Возможно, он достаточно сообразителен, чтобы тоже понимать — таких идиотов нельзя допускать до важной работы. Вот только некое чувство обиды все-таки кольнуло гаденько. Исподтишка. Заодно напомнило, что она здесь не по своей воле. Она чужая. И друзей ей тут заводить некогда. Да и кому нужны друзья, когда массовая резня в семье может начаться из-за последней банки консервов.

***

Ниган сквозь шум воды слышит, что в его дверь стучат. Слышит, как дверь открывается, и внутрь заходят. Он дал распоряжение, чтобы Фрэнка и девчонку пропустили, пока он принимает душ и бреется. Он знал, что они его уже ждут, пока он обматывал бедра полотенцем, чтобы выйти из ванны (которая у него личная, в отличие от большинства жителей Святилища он может мыться без лимита и ограничений). Влажные волосы аккуратно зачесаны назад, когда он выходит в комнату, совершенно не стесняясь того, что все, что на нем надето — это полотенце, прикрывающее то, что обычно под штанами. Фрэнк в очередной раз дает Энн свои "отеческие" наставления: не хамить, не наглеть, не борзеть, не пиздеть, без разрешения не говорить и говорить только по делу. Слегка обидно, за какую дуру он ее принимает. Не собиралась она ничего такого большому парню говорить. По крайней мере, не при свидетелях — ей все еще не хочется сдыхать в Святилище и защищать подходы к нему, тупо клацая челюстью. Впрочем, она особо не слушает своего сопровождающего, только косится в сторону двери, из-за которой доносится шум воды. Его Величество изволит купаться. «Говнюк. Небось у него там лимитов на время нет». Но это правильно. Логично. Чернь должна знать свое место. Когда же проклятый Святой наконец-то выходит из ванной комнаты, то первым в глаза бросается почти ослепительно белое полотенце (сразу понятно, что стирала его не Энн), а потом уже остальные подробности, на который она смотрит без стеснения, но с излишнее наигранной скукой (что ж — все с опытом приходит). — Фрэнк, съебись, хочу с дамой пообщаться один на один. А еще Ниган хочет одеться, и при женщине ему это делать как-то комфортней, чем при мужике (пусть Ниган особо и не испытывает стыда или дискомфорта, кто бы на него не пялился). Пока Фрэнк что-то тихо бросает Энн, Ниган, бросив на них взгляд, достает из шкафа чистое белье, которое на себя натягивает, избавляясь от полотенца и оставаясь теперь в боксерах. — Хватит пялиться. Ты запомнила, чего НЕ делать? Шепотом одергивает ее Фрэнк, но вряд ли Ниган продефилировал в таком виде, чтоб его игнорировали. Поэтому Энн и не игнорирует, скользящим взглядом изучая строение мышц, отмечая их натруженность, находя какие-то мелкие шрамы, отметины, и с большим интересом разглядывая татуировки и вспоминая, что своего змея так и не успела закончить (и вряд ли когда-то закончит). Правда, в момент падения полотенца, взгляд все же отводит — скорее из-за не самых приятных воспоминаний, чем из-за смущения, — предпочитая перевести внимание на Фрэнка и коротко ему кивнуть. Она даже послушно молчит, пока не остается наедине с большим боссом. — Ну, ты вроде шикарно умеешь молоть языком, мы одни, можешь начинать. Не стесняйся. Для начала скажи, какого ебаного хера, ты вдруг разбираешься во взрывчатке?

11.

— Приятно знать, что мои способности были оценены, шеф. Энн так и хочется сказать "барин" и поклониться низенько, чтоб аж до пола. Потому что Ниган и впрямь барин, а они его крестьяне. «У него небось еще и право первой ночи работает. Правда — что все еще удивительно — по согласию». Насилия над женщинами Ниган действительно не приемлет. Его секси штаб минетчиц-любительниц (вроде профессионалок среди них не было) был отобран по обоюдному согласию. Никто их не принуждал. Впрочем, Энн и не осуждает. Ни Нигана за его потребности (нагляделась она, до чего мужиков сексуальный голод доводит); ни женщин за натуральный обмен: сиськи на сосиски. Кто знает, на что бы согласилась она лет пять тому назад, до того, как ее нашел Ричард? Когда она уже видела смерти, когда все еще было постоянно больно и страшно, и нихуя она толком не умела, разве что быстро жопу уносить. Кто знает, на что бы она тогда согласилась? Крыша, вода, еда за ее "природные" ресурсы? Обед за минет? Причем, хочешь — бери, но никто тебе губы силком разжимать не будет. Не самое хуевое, что может случиться. Вон ее никто обедом не угощал. Только ласково обещали оставить без зубов, если надумает их использовать (а стоматологов искать не хотелось). Да и Ниган — мужик на вид ничего такой. Привлекательный. И на рожу. И на тело, которое демонстрирует, то ли потому что ему насрать на мнение окружающих (он же тут босс, царь и бог, а они так — рабочая скотина, мебель), то ли для того, чтобы ее смутить. Или все сразу. Или по какой-то третьей причине. Например, любит подрочить на свое собственное отражение. «А мы его тут взяли и отвлекли». — Научили. Достаточно хорошо, чтобы понимать: во-первых, ответственные за работу — тупые и не шарят в ней, разве что изначально им давался приказ взорвать все к ебеням, в том числе и себя, но тогда все ок; во-вторых, что о таких вещах нельзя трепаться при крепостных. Нигану слух режет ее короткое "крепостных", что откровенно выбивается из всей болтовни, что он слышал за свою жизнь. Кажется, что-то из подобного ему доводилось слышать еще во время работы в школе, когда один из пацанов, что был новеньким, сказал, что он то ли из России, то ли с откуда-то с тех краев. Нигану откровенно было похрен на то, откуда пацан, хоть с самой луны, лишь бы выполнял все задания и не тупил. Сейчас ему, собственно, тоже похрен, даже если девчонка оказалась в этих краях не по собственному желанию, а вся ее семья сдохла где-то на совершенно ином континенте, где белые медведи играют на балалайке. Не похрен на то, что при первом их общении, когда он спрашивал о том, что она умеет, она и словом не обмолвилась о своих знаниях в подрывных работах. Танцы. Именно это ж она ему сказала? Он цокает языком. Недовольно. С таким же взглядом, что направлен на Энн, которая стоит почти у самого входа. Ну хоть хватает мозгов не вести себя в его обществе с большей наглостью, чем допускает в своей болтовне, как будто и ни капли не опасаясь ни за свою жизнь, ни за свое здоровье. Как будто и ни капли не боится его, от чего Нигану хочется лишь еще больше причинить ей боль, чтобы и взгляда после не смела на него поднять без его позволения. Она дерзит ему без тени страха, хоть он и обратил внимание, что при том же Фрэнке она молчала, изображая покорность (на это мозгов хватает — что при людях лучше рта не раскрывать и не испытывать его терпения). — Если ты пиздишь, единственная работа, на которую после ты сможешь рассчитывать, это среди отбросов, что работают с мертвецами у ворот. Это ясно? Ниган натягивает на себя футболку, оставаясь теперь лишь босым, чувствуя под голыми стопами холодный бетон, на который сходит с мягкого ковра, что лежит у кровати. Энн пожимает плечами, не желая вдаваться в подробности. Да и чего тут странного? Сколько лет уже прошло с начала событий? Уже можно хотя бы пару полезных навыков приобрести за время выживания. Так же она не собирается делиться тем, как у нее поджилки тряслись, когда ей пришлось первый раз заниматься разминированием (как-то сразу жить захотелось). Она-то всегда думала, что у нее с точными науками и техникой так себе. Ан-нет. Жить захочешь и не такому научишься. Хотя убивать в этом списке оказалось самым простым. И иногда – не слишком часто – ее пугает, что убивать ей больше не страшно.

***

Она стоит перед закрытой дверью, нервно теребя пальцами подол тонкого, белого сарафанчика. Чистые волосы непослушными кудельками лежат на плечах. Ресницы моргают часто-часто. Серо-голубые глаза блестят от слез, и все же злости в них больше, чем страха. Но пока все еще недостаточно. — Ричард, пожалуйста. Я не хочу. Мне больно. Я не могу. — Случаются ситуации, котенок, когда наши "могу/не могу" или "хочу/не хочу" ничего не решают. Иногда приходится подчиниться и позволить случиться неизбежному. Тебя это только закалит. Но иногда… Он склоняется к ней, опаляет горячим дыханием, заставляя только сильнее дергать подол. Его ладонь скользит в боковой карман на юбке сарафана, но она даже не замечает, как тот вдруг немного отяжелел. — Иногда выпадает шанс бороться. И бороться нужно, котенок. Постарайся по лицу не бить. И напоминаю: только в презервативе. Последние две фразы мужчина кидает уже громче в открытую дверь ее персональной комнаты страха. — Ну же, крошечка. Иди ко мне. Если ты будешь хорошей, то и я буду хорошим. Но Энн жмется по углам, так и не выпустив из пальцев подол сарафана. Только в девяти метрах, где из мебели только кровать, а окно заколочено наглухо, особо не спрячешься. — Тебе особое приглашение требуется? Давай же, крошечка, времени-то у нас не так много. Сопротивляться? А какой смысл? Он сильнее. Что она может сделать? Поразмахивает руками, опять получит по голове, которая будет звенеть еще несколько дней, а любое движение будет вызывать тошноту. Просто закрыть глаза. Отвлечься. Думать о чем-то другом. Кажется, этому только понравится, если она будет сопротивляться. — Какая ты хорошенькая. Чистенькая, беленькая. Прям ангелочек. Возле лица аромат давно нечищеных зубов. Ладно. Это ладно. Это не так плохо. Пальцы грубо сжимают бедра. Ползут под сарафаном выше. Энн нервно сглатывает. Ничего. Это тоже можно вытерпеть. Ничего такого. Вот когда-то она выполняла сложный акробатический прыжок и так вывихнула ногу, что искры из глаз… — Открой глазки, ангелок. Посмотри на меня. Ну. «Не хочу смотреть. Не хочу. Не хочу». Дома в это время отец пьет чай на кухне, читает газеты. Плевать ему на гаджеты, он любит ощущение бумаги в руках. А пальцы вдруг сжимаются на ее лице. — Открой глаза! — Пожалуйста. По щекам текут слезы. Честно пыталась контролировать — не вышло. Не выходит пока что. И голос срывается. Глаза затапливает страх. Не получается найти в себе злость. Ей нравится слушать, как шуршит в отцовских руках газета. Если хорошенько постараться, то можно представить, как он поворачивает голову на скрип половицы: Нют, ты чего встала ни свет, ни заря? — Пожалуйста, не нужно. Если вы поможете мне… Никто кроме нее самой ей не поможет. Жалобно скрипят пружины матраса, когда ее швыряют на кровать как безвольную куклу. Нет, он уже завелся. Срал он с высокой колокольни на ее мольбы. Его они даже возбуждают. Она ж такая маленькая, беспомощная девочка. Ну кому не понравится такую ломать? — Тебя брали сзади, ангелок, а? Черт, да наверняка. Только больной не соблазнится на такую чудесную попку. Он начинает ее разворачивать. «Зачем я стараюсь? Синяком меньше — синяком больше…. Не хочу. Не хочу!» Голос Ричарда монотонно бубнит в ее голове про то, что некоторых вещей избежать нельзя. — Пожалуйста, пожалуйста. Не нужно. Энн слепо шарит руками, то пытаясь вцепиться в матрас, то одернуть задравшийся сарафан. Что-то упирается ей в живот. Голос Ричарда едва слышно говорит, что иногда появляется шанс бороться, и тогда… — Нужно, нужно. …нужно бороться. Пальцы вдруг в кармане нащупывают что-то холодное на ощупь. — Не дергайся, сука! Непослушным девочкам бывает очень больно! Или тебе нравится боль? Нож. Выкидной нож. Маленький. Ричард называл его зубочисткой. Энн не перестала бить ножом даже, когда хрипы перешли в невнятное бульканье, а затем и вовсе стихли. Сколько она сидела возле трупа незрячим взглядом, уставившись в дверь? Час? Два? Сутки? Или несколько минут? Она и не заметила, в какой момент дверь открылась, и в комнату вошел Ричард, покрытый кровью не меньше ее самой. — Потом будет проще, котенок. С каждым разом проще и проще. Руки забрали нож без малейшего сопротивления с ее стороны. Кажется, это был тот самый первый раз, когда притаившаяся в ней злость сказала: рано, мы еще не готовы.

***

— Кстати, где все эти розовые рюшечки, что были на тебе? Мне понравилось. Намного больше, чем дерьмо, в которое ты одета сейчас. Хочу, чтобы ты их вернула. Да. Очень. Или у твоего обожаемого Паоло будет сломана не только рука. Не уверен, что потянешь дополнительные траты на лекарства. Ниган усмехается, направляя взгляд на девчонку. О да, он издевается. Ему нравится. Нравится то, как она жмет губы. И то, как за этим жестом скрывается все ее сдерживаемое возмущение. — Не знаю. «Дались тебе эти сраные рюшечки, мудила». — Может на девочке подходящего возраста? Удивительно, но люди все еще встречают других по одежке. Хочешь выглядеть серьезно — одевайся соответствующе. Да и не хочется провоцировать местных латентных педофилов. Раз уж я ребенок. «Сука. Сука, ты, блядь, Ниган». Действительно ли он сделает то, о чем говорит? Сломает Паоло другую руку только из-за того, что она не в драном платье? Сколько там в ней остатков совести, которые переживут, если Паоло опять огребет за нее? [Ты не слишком расстроилась из-за того — второго — котенок. А что тебе Паоло? Люди приходят, люди умирают, ты выживаешь] — Если они найдут эти рюшки, то не вопрос, шеф. Только зачем? Я вроде и глаза тебе в прачечной не мозолю. Да и вообще: я же никто. Мелкая сошка. Одна из рабочих пчел в тщательно налаженной системе улья. Заменить — расплюнуть. Она спрашивает серьезно. Сейчас больше думая, нахуя ему нужны ее унижения, если он ее толком и не видит. Какая ему нахуй разница? Впрочем, предположительно: известно какая. На слабо берет? Сломать пытается? А то ишь зенки раскрыла. Смотрит не в пол, видите ли. «Облом, шеф. Нечего тут ломать». Только вот на черта ему тратить свое время на пустые унижения одной из? Сомнительно, что других дел у Нигана нет. — Если не будет рюшек, будет прилюдное наказание? Сломаешь парню другую руку, потому что какая-то сикозявка не надела рюшки? Я спрашиваю, чтобы понять, какое правило я не уяснила. Потому что я очень старалась запомнить все. Особенно то, что касается справедливости. По краю ходит, по краю. Но он же не воспринимает ее всерьез? Так ведь? Всего-то мелкая пиздливая дуреха, которой повезло не остаться с размозженной башкой, потому что он же добрый парень. Иногда. — По-твоему, красиво одетая женщина вызывает лишь желание ее трахнуть, но никак не заинтересоваться ее мозгами? Ниган спрашивает это с усмешкой. Ладно, Ниган прекрасно знает, что обтянутая задница и откровенное декольте действительно порождают желание присунуть, но никак не потребность обсудить фазы луны и от чего вдруг урожай в этом году не так хорош. Ладно, Ниган не будет отрицать, что сейчас действительно лучше обмазаться дерьмом, целей по итогу будешь, но он встречал в своей жизни достаточно женщин, что были красивыми, умевшими подать себя так, что мужики не только сворачивали себе шеи, провожая взглядом и глотая слюни, но и слушали внимательно (такой была его жена, что ревность в нем порождала не только потому, что была безумно красивой). А Энн…, не сказать, что даже будучи не в розовых рюшках, уж очень сильно заставляет воспринимать себя серьезно. — По-моему, первое, на что обращает внимание человек — это внешние данные. Потому что у большей части людей сначала срабатывает зрительный анализ информации, а потом уже все остальное. Так что — да. Сначала трахнуть. И может потом уже поговорить. В перерывах между траханьем, например, — возвращая усмешку, отвечает Энн. Между прочим, она сейчас очень сильно облагородила свою версию и не стала спрашивать Нигана, для чего он держит свой гарем. Неужели ради мозгов и для того, чтобы женушки ему в красивых платьях Шекспира с выражением зачитывали? Или поведали об игре на бирже? «Угу, переводя дыхания в процессе глубокого минета, Ширли заводит монологи о роли экзогенных факторов в этиологии психозов». Да, да, Фрэнк просил ее — не раз — не пиздеть и не трындеть на посторонние темы, но большой парень ведь сам задал ей вопрос. Откуда ж ей знать, риторический он или нет. К тому же, раз уж отсвечивать не получилось, не будет лишним получить новые кусочки пазла. Прощупать грани дозволенного, так сказать. «Кажется…нащупала».

12.

Ниган первоначально планирует идти к своему столу, но меняет траекторию, поворачивая и делая несколько коротких шагов, чтобы остановится рядом с девчонкой, возвышаясь над ней и наступая на нее, вновь заставляет пятиться назад, к стене (как в камере). — Ты не уяснила одно из главных правил. Голос кажется расслабленным, но глаза темнеют, выдавая злость. — Ты делаешь то, что я приказываю. Скажу не дышать, ты, сука, не дышишь. Скажу прыгать на одной ножке от ебучего мертвеца, ты максимум спрашиваешь: на какой ноге. Если я говорю, что хочу, чтобы ты ходила в бабской одежде, ты, сука, думаешь только о том, как бы ее чем не загадить. Он заставляет девчонку задрать голову, запутав пальцы в ее кудрявых волосах, что замотаны в хвост на затылке (дернув резко, с силой). Энн лишь шумно выдыхает, когда пальцы так резко дергают ее за волосы вверх, что, кажется, голова оторвется (но вроде все еще на месте). Если раньше она лишь предполагала, что с главным общаться, как по минному полю ходить, то сейчас удостоверилась. «Поздравляю, блядь! Получи граблями по лицу — как обычно». Но на чьих ошибках ей еще учиться? — Я запомнила, шеф. Тихим голосом отвечает Энн (снова не уточняя, впрочем, что конкретно она запомнила), но взгляда все так же не отводит и смотрит прямо в потемневшие глаза Нигана (как кролик на удава — только вот кролик на голову отшибленный и вполне может оттяпать удаву голову). Никогда больше ни один ублюдок не заставит ее прятать взгляд и смотреть униженно в пол. — Фрэнк. Ниган повышает голос на пол октавы, больше и не надо, знает, что его прекрасно услышали, и парень открывает дверь через секунду, просачиваясь в комнату тенью, с коротким: — Да, босс? Ниган чувствует спиной напряжение, что с собой в комнату внес вошедший Фрэнк: еще бы, он ведь давал Энн совет не раскрывать лишний раз рот, а та не послушала (или какое еще она дерьмо могла натворить, раз лидер Спасителей стоит рядом с ней и держит за волосы, сжимая на ее макушке грубо пальцы). Зачем ему это? Тупо хочется. Хочется, чтобы девчонка уяснила, что будет, если люди не исполняют его прихоти. — Сходи-ка на склад, попроси у Жасмин пару девчачьих нарядов. Он не планирует уточнять о размерах, если Фрэнк не туп, разберется для кого же именно Ниган сейчас эти наряды просит принести. Пожалуй, Энн в этом виновата сама. Меньше бы дерзости в ее голосе, и Ниган забил на то, во что она одета (ему ведь действительно, в целом на это абсолютно похрен — даже если она решит ходить голой, ему и на это было бы похрен). Он хочет, чтобы она уяснила одно: пусть ей разрешено с ним говорить, но нужно еще заслужить, чтобы ему дерзить. То, что делает та же Арат, которая смело шутит в его обществе, или Саймон. Энн же — она пока всего лишь одна из десятка тех, кто должен его только бояться. Фрэнк медлит, Ниган бросает через плечо на него недовольный взгляд. Этого хватает, чтобы мужчина в ту же секунду выскользнул за дверь, тихо прикрыв ее за собой, не поддаваясь эмоциям, что в нем в эти минуты. Ниган умеет читать эти эмоции, он прекрасно по первому взгляду на Фрэнка рядом с Энн разобрал, что тот опекает ее не только из-за своих обязанностей. Пацан переживает за девчонку, уже чуть ли не как ее друг, чего не скажешь об Энн. Он разжимает кулак, выпуская волосы девушки из своей хватки. Из злого взгляд обретает скучающие нотки. Эмоции, что меняются быстрей, чем каналы, которые раньше переключали, лениво восседая на диване, попивая пиво. На вошедшего внутрь Фрэнка Энн внимания не обращает, хотя боковым зрением улавливает его: «я же, блядь, предупреждал!». Сейчас все силы приходится прикладывать на сдерживание желания двинуть Нигану по шарам, но это будет означать жирную точку. Это будет значить, что она просто так горбатилась в трижды проклятой прачечной. «Просрать все так бездарно? Ну уж нет, мудила, не дождешься! Будут тебе твои сраные рюшечки-хуюшечки! Хоть сраный бантик на башке повяжу!» Хватка на макушке наконец-то ослабевает, но лишь когда Ниган поворачивается к ней спиной, Энн позволяет себе помотать головой, чтобы удостовериться, что голова все-таки на месте. «Козел. Чтоб тебе сифилис подхватить!» — Знаешь, а Паоло забавный малый. Смешной, и шутки у него даже не настолько дерьмовые, как твое умение разбираться в правилах. Ниган лениво шагает к столу, заходя за него и отходя в угол, где собраны карты всей округи (за ними он ходил лично в городской архив, который кишел его мертвыми работниками). Они были ему нужны, чтобы продумывать безопасность не только для Святилища, но и для других общин. И минирование дороги нужно для того, чтобы суметь уничтожить приближающееся стадо мертвецов, что пройдет мимо фабрики, но выйдет напрямую к Хилтопу, а те, со своим деревянным, пусть и высоким, забором, не выстоят против толпы в сотню мертвецов. — Паоло со мной поделился еще и тем, что ваша группа двинулась на юг. А на юге твои милые друзья, которым поебать на свою героиню, выйдут напрямик на стадо мертвецов. Он находит нужную ему карту, дергая ее на себя и раскручивая крышку от тубуса, чтобы после развернуть карту, укладывая ее на свой стол. — Хватит там жаться у стенки, ебать тебя у меня нет ни малейшего желания. — Он стендапер. Ездил по Штатам с программой, когда все началось. Так что Паоло профессионал своего дела, — не отлипая от стены, говорит Энн. Это может значит лишнюю, никому не интересную информацию. А может значить то, что Энн не профи, когда речь заходит о соблюдении навязанных ей идиотских правил. Пусть главный сам выбирает, какая версия ему больше нравится. Информацию про друзей она игнорирует. Ничего значительно Паоло не сболтнул. Юг — понятие обширное. А с мертвецами ребята справляются лучше, чем с живыми (как показала практика). На его щедрое замечание о том, что ебать он ее намеревается, Энн реагирует своевременно захлопнутым ртом. Не стоит просто так провоцировать индюка. Заодно это напоминает ей о том, что…. Нет, положительными чувствами это сложно назвать. Допустим, некая толика уважения. У него есть принципы — уже что-то. Да, у него эго размером с эту фабрику, он самовлюбленный мудила с манией величия, он ломает людей психологически, но хоть физического насилия не приемлет над женщинами. И он умудряется управлять этим местом и людьми, защищает их (своими весьма извращенными, но действенными методами). Она бывала прежде в общинах и видела, к чему приводят ошибки лидера. К тому, что все умирают. Поэтому ей претила жизнь в муравейнике. Ниган укладывает на края карты книги, чтобы та не свернулась. — Показывай, где бы ты заложила заряды, чтобы можно было бы разом уничтожить как можно больше мертвецов. И какой объем нужен взрывчатки, чтобы заряды сработали. Он немного отходит, освобождая место для Энн. — Мертвецы не должны суметь пройти сто тридцатую трассу. Дальше поселение, оно мне нужно целым. Роберт и Мартин были военными, но салагами, что, кажется, не отслужили и года по призыву. Мейсон был опытным воякой, что и был ответственным за план подрыва, который, правда, еще не принес Нигану на утверждение и разрешение действовать. Вероятнее всего и не принес бы его, уж точно не тот, что сунули бы ему пацаны, которых он подключил к этой работе. Если девочка действительно разбирается, он ведь не будет держать ее в прачечной. Нахрен ему она там не сдалась, если сможет быть полезной. Только он все не как не может взять в толк, какого хера она сразу не поделилась своими умениями, сболтнув про ебаные танцы. Ведь если не тупая, прекрасно должна была понимать, что за танцы он ее только подъебнет, никак не восприняв серьезно. Или как раз потому что не тупая и сделала это, чтобы не попадаться ему на глаза и иметь лучшую возможность съебаться, когда о ней точно все забудут. Этот вариант Нигану кажется вполне разумным. Энн ему все же не кажется полной дурой, и дело точно не в одежде. — Проблема в том, что взрыв обычно не решает проблему, а подкидывает новых. На шумиху сбегаются все кому не лень: мертвые, а главное — живые. Надеюсь, у тебя достаточно парней, чтобы патрулировать местность вокруг и убирать доковылявших на спецэффекты мертвецов, пока они вновь не начали кучковаться. Не знаю, что там в гнилых мозгах работает и как, но порой они ведут себя как люди. То есть собираются в толпу тупых баранов. Но раз уж есть цельная орда. И они идут веселым строем… Она напряженно смотрит на карту, ведет пальцами по незнакомым ей дорогам. Мысли о том, что совсем недавно ей хотелось услышать хруст яиц Нигана, отходят на задний план. —... здесь. Энн указывает на мост, пересекающий какую-то небольшую речушку. Будет здорово, если там сейчас вообще почти нет воды. Ну а что. Весна и большая часть лета были засушливые — могла совсем обмелеть. Проще будет добивать тех, кого взрывной волной раскидает. Живая фантазия уже активно и услужливо подбрасывает ей варианты событий, рисует красочные картинки. Забавно, как меняются человеческие мечты и чаяния. Лет в пятнадцать она мечтала спасти весь мир, излечить каждого больного от душевных терзаний. В двадцать — о победе на международном танцевальном конкурсе. В двадцать четыре — на скрипучей кровати, с намотанными на кулак волосами, с болью во всем теле, с пальцами, оставляющими синяки на шее — мечтала, что после Ричард позволит воспользоваться душем. Сейчас — достаточно поделиться своими соображениями о том, как завалить стадо ходячих, чтобы хоть как-то растрясти мозги, плесневеющие на тупой работе. «Как мало мне для счастья надо — всего-то кого-то убить. Пусть они уже и так не очень живые». — Мост — да? Черт, мне бы посмотреть на него, чтобы знать наверняка. Она уже смело крутит перед собой карту. Столь погруженная в свои мысли, что забывает, что Ниган мудила, и вообще в ее планы не входило отсвечивать. Но если рассуждать разумно, ей тоже ни к чему мертвецы в таком количестве. Крис всегда говорит, что бороться надо с мертвыми, а не с живыми. Пожалуй, с этим Энн согласна. Будь ее воля, она бы вообще с живыми пересекалась только при крайней необходимости. Каждый раз какое-то дерьмо происходит, и она огребает по первое число. — Мины здесь не подойдут. Растяжка годится в узких пространствах. Нет, надо мыслить масштабно. Сомневаюсь, что вы знаете, где добыть тротила или гексогена, чтоб взорвать мост к ебеням. Хотя, кто знает. Может ты в прошлом был оружейным бароном. Правда, полагаю, стоит разрушить мост, как потом он вдруг резко понадобится? Но вот покоцать его? Почему бы и нет. Говорю навскидку. Но минимально я бы заложила заряды здесь. Она показывает на конец моста. — И ещё несколько зарядов. Три точно — на самом мосту. Жахнуть дистанционно. Для детонатора подойдет…. О, радиоприемник. Там дед один на рынке есть. Перри или Парсон? Короче огурцы маринует. Вот он сечет. Поможет собрать. И нужны поражающие элементы. Прям рядом кучей насыпать: мелкобитого кирпича, стекла, гвоздей, обрезков металла. Даже сраные вилки подойдут. Главное, чтоб элементы не слишком крупные и легко вразлет ушли. Можно даже выемку сделать. Чтобы короче…. Слово не помню. Kuma..Kumi. Не помню. В общем, чтоб поражающие элементы разлетались в определенном направлении. Но при таком количестве зарядов, это и не нужно. Посечет только в путь. Кому-то только придется потом эту кашицу прибрать. Так что нужна группа зачистки. Добить тех, кого не уложило взрывом, и убрать тех, кого этот самый взрыв привлечет. Он тянет губы в усмешке, почти по-доброму. Он улыбается, как возможно улыбался бы собственной дочери, что рвалась бы участвовать в каких-нибудь рисковых гонках или же решила заняться парашютным спортом вопреки запретам отца и матери. Но Энн ему не дочь, и он только может на это сказать себе же «слава Богу», потому что он бы не хотел, чтобы его дочь попала под власть такого мудилы, как он. Он улыбается, когда слышит слова о желании выйти за пределы Святилища и осмотреть все самостоятельно. И это возможно. Выйти и осмотреть. Он может ее выпустить. Разумеется, не без надзора и контроля со стороны того, кому он доверяет, и в верности кого уверен больше, чем в верности Энн — с ней он вообще ни в чем не уверен. Но девчонке он сейчас ничего говорить не будет. Поставит после перед фактом. И его прихоть в ее внешнем виде с чем-то "девчачьим" или добавит ей шансов на пешую прогулку среди мертвецов, или на всю оставшуюся ее, вряд ли долгую, жизнь он запрет девчонку в прачечной, где она по итогу и загнется. Ниган хочет понаблюдать. Уловить желание свободы, и насколько будет сильно оно в Энн, чтобы наступить на горло своим же принципам, исполняя его мудацкие прихоти. А пока он просто слушает, кивает, отвечает короткими ответами на уточняющие вопросы от девчонки, что рассуждает в десятки раз лучше, чем многие из его бойцов и лейтенантов, выдавая план, что положительно скажется после на безопасности и самого Святилища, и других общин, защиту для которых Ниган обещал. Он не слишком удивляется тому, что где-то среди отребья простых рабочих сидит дедок, который, наверное, не только сможет своими руками собрать детонаторы из старых радиоприемников, но и соорудит целую бомбу из нихуя. К старикам он всегда присматривался с большей тщательностью, любопытством — все эти старики побывали в своих жизнях в том еще пекле, не удивительно, что большая часть из них могла слепить из говна ядерное оружие. Удивился он если только тому, что старик никак не проявил себя, а ведь мог улучшить условия для жизни. Или это природная скромность, что в нынешнее время как тупостью не обозвать, или старик уже давно смирился со смертью, решив просто дожить то, что осталось. Да и сюда, возможно, добрался, потому что сын, дочь, внук или жена умоляли его дойти, не сдаваясь и не принимая смерть, как неизбежность, что рано или поздно все равно наступит. Энн наконец-то отрывается от карты, переводя взгляд на Нигана. Стоит прямо, смотрит уверенно, даже не пытаясь скрыть собственный ажиотаж и возбуждение. Черт ее дери, она хочет принимать в этом участие! — Насчет объемов: сейчас, так вот с ходу, не скажу. Мне нужно увидеть мост, знать насколько большое стадо, и "пиздец какое большое" — это не ответ. У страха вообще глаза велики. Может там двадцать ходячих, на которых и не стоит добро переводить. Мне нужно знать тип взрывчатки, которая у вас есть. Хотя лучше, конечно, аммиачная селитра. Удобрение. Тут неподалеку ферма была — там этого дерьма завались. Но: не видя объекта, не зная огневой возможности и прочих деталей, наверняка тебе скажет только еблан, который в этом ни хера не сечет и мелет языком наугад. Это как врачебный диагноз по аватарке ставить. Нигану в какой-то мере даже начинает нравиться эта девчонка — вот это ее возбужденное состояние, в которое она впадает, когда речь заходит об уничтожении мертвецов. Ниган, стоя рядом и заглядывая в карту, ловит себя на неожиданной мысли, что слишком давно не чувствовал такого же возбуждения: того, что вскружит голову, заставит дышать чаще и подарит зуд ладоням от нетерпения, с которым захочется броситься в самое пекло. Теперь он этого себе позволить не может, ведь он отвечает за десятки жизней, что пришли под крышу убежища, созданного им. Ниган прекрасно осознает: если проявит хоть секундную слабость, в его глотку вцепиться каждый, кому будет не страшно после побороться за власть. Он может казаться самовлюбленным идиотом, но он не тупой. Ниган знает: власть не бесконечна, и когда-нибудь ему придется с ней проститься. Ниган прекрасно осознает, что ответственность, которую он на себя взвалил, когда встал во главе (пусть и не без удовольствия глядя на то, как люди прогибаются по его прихоти), сразу же отсекла все его потребности в риске и необдуманных поступках. Это потушило в нем огонь, с которым он пробивался через город, переполненный мертвецами и через царящий там хаос, оставляя позади мертвую жену. Огонь, с которым после добывал себе еду, искал безопасное место для ночлега, смотрел на то, как люди, что к нему прибивались, умирали. Не по его вине, по собственной же глупости — но именно эта глупость Нигану настопиздила, заставляя стать жестче после с каждым, кто вновь пожелал идти вперед рядом с ним. Вот эта неожиданная мысль рядом с Энн навевает тоску и желание впитать ее огонь, который в ней еще пылает, что он видит и в ее глазах (в этом настойчивом взгляде, который она упорно не отводит, желая как будто что-то доказать или показать, а он лишь не понимает, что именно — и не слишком желает понимать). Ему хочется, чтобы она с ним поделилась жизнью, что горячей кровью питает ее сердце, и отключает весь страх перед ним (перед страшным серым волком, что на раз-два проглатывает всех охотников, которые к нему осмеливаются приблизиться). И с языка почти готов сорваться вопрос, который жжет кончик языка, что он закусил между зубов, продолжая с молчаливым любопытством вслушиваться в рассуждения и предложения, выдвигаемые Энн по уничтожению стаи мертвецов. Она говорит все по делу. Говорит по-умному. Четко. Так, как будто не раз и не два уже делала нечто подобное, и на собственной шкуре знает, что такое быть в центре мертвого стада (и знает, что же это такое — горячий адреналин, с которым бурлит внутри вен кровь и стучит пульс в висках). — Я передам все твои пожелания по взрывчатке и детонаторам. Старичка найдем, вежливо попросим о помощи. Он отходит от Энн на пару шагов. — А стадо действительно большое. Ради двух десятков мертвых голов я не стал бы стараться. Знаешь ли, я не с начала этого дерьма сижу за этими стенами. Стадо такого объема, которого хватит для того, чтобы с легкостью снести выстроенные стены. Продавить защиту и не оставить после себя и одну живую душу. Для чего он это говорит? Пытается запугать? Ниган уже почуял, что для Энн мертвяки не те враги, которых она боится до усрачки. Скорей люди, которых она сторонится, оставаясь одиночкой, пусть и бросилась спасать своих — но видимо эти свои все же доказали ей, что за них и не страшно умереть. Так что нет, он не пытается ее напугать. Не пытается прощупать слабость, в месте которой пойдут трещины, и они позволят увидеть, как девчонка зассыт, ретируясь быстрей, чем дойдет до настоящего дела (языком ведь все мастера чесать). Ниган делится информацией — делится, как делился бы с каждым, кого решил отправить на погибель выполнять работу, что принесет пользу для Святилища, для него самого. В Энн он чувствует силу, принимает эту силу и потешается над ней в тот же момент, чтобы девчонка понимала, что сила силой, но главный здесь он, и ей не стоит этого забывать, даже несмотря на то, что он ведет с ней диалог на равных (даже несмотря на то, что он прислушивается к ней, отмечая, что ее помощь действительно необходима и будет полезна). ─ Ты можешь идти. И про рюшечки не забудь, а о местных педофилах можешь не беспокоиться. О них буду беспокоиться я. Будь на месте Энн Арат или Саймон, он бы предложил выпить вместе с ним, предложил бы посидеть, поболтать. Он все же любит болтать, а когда уставший ─ болтать любит еще больше, потому что тогда усталость получается отогнать, не давая телу расслабиться до конца, ведь мозг усиленно думает, вспоминает, о чем-то вступает в спор. Может быть, он бы даже предложил сыграть в шахматы. Но в шахматы он любил играть с Питом, что не умел уступать и обыгрывал Нигана, наплевав на то, что королям принято проигрывать, и Ниган получал от этого колоссальное удовольствие. Только Пит погиб, не сумел выбраться из-под завалов рухнувшего домика в чертовом лесу, куда он полез, потому что там когда-то приглядел резную шахматную доску. Ниган чуть не убил каждого, кто был с ним, и не углядел, что пацан полез в этот разваливающийся дом. Пацан. Питер действительно был всего лишь ребенком четырнадцати лет. Он скрипит зубами, вновь вспоминая о мальчишке, и отворачивается от Энн, отходя от нее к шкафу, в котором стоял алкоголь. Он стоит к ней спиной, чтобы она не смогла рассмотреть на его лице боль, смешанную со злостью. Оказаться к ней спиной вдруг менее страшно, чем показать слабость, с которой искажаются черты лица, выдавая в нем все еще живого человека, который продолжает чувствовать. Он вливает в себя алкоголь со щелчком замка. Оставаясь в одиночестве — именно в нем Нигану все еще комфортней. И именно в тишине своего одиночества он все еще может расслышать голос Люсиль, а в тенях увидеть даже ее образ.

13.

— Какого хера, Энн? Отойдя подальше от кабинета большого страшного волка, Фрэнк наконец-то срывается (а она-то все ждала, когда его прорвет), впихивая ей в руки что-то очень отвратительно миленькое. Одно в этом мире остается неизменно. «Мужики — козлы». Розовенькое, сиреневенькое, цветочки, бантики и даже — «еб твою мать» — единороги. Вот ведь можно было найти что-то приличное. Девчачье — не значит розовое и в рюшках! Что-нибудь хотя бы женственное. Но нет. Он притаранил ей какую-то адскую смесь Лолиты и персонажей из Незнайки. У кого-то потребность выслужиться перед Ниганом уже на уровне рефлексов. Впрочем, разве шмотки для нее сейчас главная проблема (или вообще проблема)? — Что ты, мать твою, сделала? Настолько сложно было сделать, как я сказал? — Вкус у тебя дерьмо. Хотя с размером угадал. Энн кривится, держа перед собой платье с единорогами. Ладно. Есть плюс. Оно свободное, не будет движения стеснять. Карманы есть — тоже плюс. А в сочетании с ее берцами вид она будет иметь нелепый. Но раз босс так сказал, то надо! «Чтоб у всех его жен месячные синхронизировались!» — Энн! — Что? Я всего лишь ответила на его вопрос. Откуда мне знать, что ему понравится, а что нет. Мне не выдавали инструкций, как общаться с большим боссом. Ты закончил? Мне еще переодеваться и на работу. Мою кучу за меня никто разбирать не будет. — Ты врешь. Он придерживает ее за плечо, чуть сильнее, чем сам хотел бы. Но отпускает, замечая, как она сцепляет зубы. Хотя мог бы и не обращать на это внимание. В конце концов, на иерархической лестнице стоит, куда выше нее. Но Фрэнк вообще нормальный парень, который пытается выжить. — Ты разбираешься в людях куда лучше, чем говоришь. И куда умнее, чем пытаешься показаться. Ты ведь нарочно, да? Нарочно провоцируешь? — Зачем мне вообще что-то объяснять, если все вокруг такие сообразительные? Энн сердито уходит, прижимая к себе кучу дурацкого тряпья. [Засиделась ты тут, котенок. Засиделась] Не нравится ей, когда голос призрака прав.

***

— Все ништяк? У тебя вид такой, как будто ты сейчас кого-то голыми руками придушишь, сестренка. И что за это кукольные шмотки? Ты собираешься главному в жены набиться? Кори — это пружинистые кудри, которые умудряются занимать собой все пространство (прям как чье-то эго), тысяча слов в секунду и манера говорить нараспев. Кори — это окошко в тот мир, нормальный. Кори — это шанс почувствовать себя простой девчонкой с бытовыми проблемами: цацки, игрушки, мальчишки, шмотки. Конечно, это все не по-настоящему. Никто не зовет ее Аней, она не отзванивается родителям, что у нее все в порядке, а вечером они с Кори не пойдут в кино. Потому что она все еще в Святилище под управлением самовлюбленного мудилы, а за стенами мертвые все так же бродят в поисках живых на ужин. — Упаси меня, дьявол. Куда ж мне с таким рылом в калашный ряд. Нет, мне НАСТОЯТЕЛЬНО посоветовали сменить стиль одежды. Энн любовно складывает свою рубашку и брюки и с заметно меньшей приязнью переодевается в трижды проклятое платьице. — Кто? — Тот, чьи приказы надо слушать. «Даже если в них нет никакого смысла». — Ооо. Может все-таки попытаешь свои шансы? Ты такая миленькая, сахарок. И задница у тебя чудесная. Не просто так же он приказал тебе переодеться. Правда, для соблазнения я бы выбрала другой наряд. Но кто знает, вдруг клюнет. Эти белые парни такие странные. Энн пытается себе на секунду представить свои попытки пробиться в заветный для многих баб гарем, но получается паршиво. Она прыскает от смеха, воочию рисую себе рожу Нигана, увидь тот ее попытку сыграть в соблазнительницу. — Спасибо, я пас. Пусть шансом воспользуется более достойная. Сама не хочешь попробовать? Говорила ж, что он ничего такой для белого. — Судя по тому, как от него выходила одна из жен, с агрегатом у него все в порядке. Но я жутко ревнивая. Если мужик мне нравится, он должен быть только моим, не собираюсь его делить с этими тощими воблами. — Ага. Ты бы там всех построила. Окей. Забьем. Не хочу остаток дня представлять себе…эмм…., как кто именно выходил, и думать про...агрегат. Серьезно. Ему просто скучно. И нравится психически ломать людей. Хер с ним — пусть развлекается. Хочет платье — будет ему платье. «И прыжки на одной ножке — лишь бы отъебался. Хочу выбраться — надо играть по местным правилам». Энн взлохмачивает напряженно волосы, все еще ощущая, как неприятно зудит кожа головы после встречи с Ниганом. — Кори, сделаешь одолжение? — М? — Подстриги меня. Так чтоб за волосы схватить было трудно.

***

— Возьмете девчонку с собой. — Ниган, нахрен она нам сдалась? Будет только мешаться под ногами. — Возможно, но мне нужно ее проверить. Она неплохо разбирается в теории, пора понять, как ее мозги работают в деле. Да и тем более, лучше уж пусть сдохнет она, чем кто-то из твоих постоянных бойцов. Мейсон смотрит через плечо Нигана. Они стоят на балконе, что выходит на общий двор. Отсюда просматривается часть улицы, где под вечер отдыхают рабочие, и среди них Энн. Она находится в обществе какой-то девушки, что по возрасту вряд ли превосходит саму девчонку. Ниган замечает ее наспех остриженную белокурую копну волос сразу же, но внимание на ней не заостряет. Лишь самодовольно усмехается, видя, что она в той одежде, которую ей притащил Фрэнк. — Если она сдохнет, с моих парней никакого спроса. — Разумеется. Всех взъебу, если она сбежит. Взгляды мужчин встречаются. Мейсон хмурится, Ниган смотрит почти с безразличием. — Если сдохнет, мне нужен будет ее труп. Или я буду расценивать ее отсутствие среди твоих бойцов как побег, а это уже будет иной разговор. Это ясно? — Надеюсь, если что, тебе будет достаточно и ее головы. — Мне поебать, главное, выполните задачу, проконтролируй, чтобы девка была при вас, и дай ей свободу в работе. Он перебирает пальцами по бите, укладывая ее на своих руках, как малого ребенка. Его действительно впечатлили знания девчонки, но языком молоть — это не работать руками, и поэтому Ниган все же решил, что впустую растрачивать ее умения глупо. Он лишь не до конца доверяет Энн. Ожидая от нее, что она в любой удобный для нее момент сбежит, и Ниган не уверен, что ее друг, которого он приказал запереть в карцере на некоторое время, как некое предупреждение для Энн, тот якорь, что заставит ее вернуться. Пусть она и впахивала все эти недели, тратя почти все баллы на лекарства для мужчины, но у Нигана все еще из головы не ушло то хладнокровие, с которым она приговаривает к смерти.

14.

— Че рука забинтована? Спрашивает Кори, так по-хозяйски схватив ее за руку, будто у нее в обязанности не только кухня входит, но и присмотр за Энн. — Хуйня. Док уже заштопал. Стеклом порезалась. Она отмахивается, возвращая себе свою конечность. Устало, но довольно тянется на жесткой койке. «Хорошо. Хорошо, мать его». Наверное, она все-таки чокнутая. Как и сказал Фрэнк. Может и так. Энн в этом плане все устраивает. Пускай ебнутая, но только среди гребаных мертвецов она чувствует себя живее живых. Там — на воле, на свободе, где каждый шаг может стать последним, где даже под кустики нельзя спокойно присесть без оружия наготове — она живет. Здесь — за надежными стенами, под охраной, где есть еда, вода, душ — существует. И то, как какая-то блеклая тень себя настоящей. — Страшно там было? — Да не. Нормально. Спи давай. У тебя смена с утра пораньше. Энн отворачивается к стенке, не желая продолжать разговор о том, как прошла зачистка. Пожалуй, Кори ей действительно нравится. Пожалуй, она немного (на самом деле гораздо больше, чем самой кажется) соскучилась по такому общению (когда можно обсудить не то, где силки расставить или как мертвецов валить, а потрепаться о какой-то херне: какие раньше любили книжки, мальчишки — в любом возрасте — козлы, подо что нравилось танцевать, а где ты научилась стричь и всякое такое). И ей не хочется говорить, что ей не было страшно, что она была на своем месте и чувствовала такой бешеный адреналин и восторг, что, наверное, горы готова была свернуть. Она уверена: Кори не поймет. Не поймет, как можно кайфовать, когда тебя в любую секунду могут разделать на обед. [Это я сделал тебя, котенок] Она кривится, вспоминая его голос, но не может не задумываться: действительно ли под наставлением Ричарда она так изменилась или в ней всегда это сидело, он лишь ножом чуть приоткрыл створки раковины?

***

— Ждем. Ждем. — Какого хера ты командуешь? — Захлопнись, Мартин! Девчонка дело говорит. На мосту только половина. Ты с оставшейся половиной лично врукопашную пойдешь? Удивительно, но убедившись, что Энн действительно разбирается в том, о чем так бойко трындит, Мейсон перестал смотреть на нее с неприязнью. Скорее уж со вниманием («этого мне только не хватало — охуенно тихо сижу!») и тщательно скрываемым одобрением. Бывший вояка (хотя бывшими они не бывают) сразу разобрался, кто ей руку ставил. Но в душу не лез, лишь спросил про род войск наставника: Морпех. Всегда верен? Хороший, должно быть, мужик. Отлично обучил. «О да. Один из лучших. Этот мир многого лишился, потеряв очередного ублюдка. Мог наклепать целую армию психопатов». Тик-ток. Тик-ток. Мертвецов такая орава, что аж дух захватывает. Но не от страха — как оно и должно быть, будь у нее все дома — от предвкушения. — Давай! Она забыла. Забыла все-таки, что там в Святилище в карцере сидит Паоло, и что его дальнейшая судьба целиком и полностью зависит от ее поведения. Поддалась зудящим рукам, вывернувшись из-под бдительного надзора Фрэнка. Схватила первое, что под руку попалось — осколок железной трубы. Порхай, как бабочка. Жаль, как полоумная, на хер, пчела! Кажется, на месте каждого попадавшегося ей мертвеца, Энн представляла себе все тряпки, что ей пришлось перестирать и отжать за время пребывания в Святилище. Иногда вместо мертвого лица представляла себе лицо гребаного Тома. Иногда — Нигана и его злогребучую улыбку на миллион. Ту тупую стерву Аманду, из-за которой погибла Сашка — подруга из танцевальной команды. Но чаще всего она видела Ричарда, и злость только подстегивала, придавала сил сновать между мертвыми юркой бешеной мышью. Она могла продолжать, наверное, пока бы не рухнула без сил, но в какой-то момент ее остановила тяжелая рука на плече. Мейсон. — Хватит. Мертвые уже окончательно мертвые. Уймись, Энн. Он, кажется, впервые назвал ее по имени, без "вот эта", "вон та", "эй девчонка". — Брось его. Ну же. В руке длинный, узкий осколок стекла со рваными краями. И кровь, что по нему стекает, ее. Так вот почему так руку щиплет. На секунду Энн думает, что вот он — шанс. Она может воспользоваться стеклом, может успеть! Все еще чувствует, как адреналин гоняет кровь по венам, заставляя ее ощущать себя каким-то непобедимым микро Терминатором. Она может убежать! И на хуй все: Спасителей, Нигана, Святилище! Кори, Паоло…. [Не жди, котенок, действуй!] Из нее будто весь воздух резко выкачивают. Она разжимает руку. От витающего в воздухе запаха начинает кружится голова (или это от недоедания — кто тут скажет наверняка), подкашиваются колени. Она бы и рухнула позорно в пыль, если бы не лапища Мэйсона. — Ты в порядке? Не ранена? Фрэнк. Вездесущий, чтоб его, Фрэнк, у которого недовольство сменяется беспокойством. — Я в порядке. Вообще лучше всех. Хотите секрет расскажу? Чуть не описалась, когда детонатор с первого раза не сработал. Думала, что ошиблась где-то. Я…. Я в первый, сука, раз собирала СВУ сама. Есть у кого булочка? Или водичка? Блевану щас — так жрать хочется. Она смеется не слишком здоровым, нервным смехом. Переизбыток адреналина «или я окончательно поехала кукухой». Фрэнк подхватывает ее так, будто она вообще ни черта не весит. И у нее нет сил даже на то, чтобы спорить и утверждать, что и сама ножками дойдет до машины. Энн прекрасно понимает, что сейчас разве что ползком может передвигаться. — Ебнутая ты, блядь, Тинки. Абсолютно ебнутая.

***

— У меня есть странное подозрение, что жизнь меня вообще ничему не учит. Ага? Хрипло спрашивает Энн у темноты, старательно выковыривая кирпич из стенки карцера. Чертовски болят сбитые, кровоточащие костяшки; глотку словно все еще сжимают стальные пальцы, и правая щека, куда — пусть и вскользь, но все равно сильно — пришелся удар кулака, горит адским пламенем. Ей бы в пору начать паниковать. Или молиться. Или перебирать воспоминания в голове, чтоб было, о чем приятном задуматься перед смертью (потому что большой парень ей такого проступка точно не спустит — хера с два ей тут кто поможет). Но вместо этого Энн с упорством безумной ковыряет стенку карцера, где еще пару недель тому назад сделала тайник, когда заслужила право передвигаться по фабрике без ежесекундного присмотра. Казалось бы, приложи она еще усилий, ее бы ждала нехеровая такая карьера в Святилище. Да она ни на одной из своих подработок (разве что кроме обучения танцам дошколят — мелкие дети ей всегда нравились) так не выкладывалась. Кто знает, может их великолепный лидер соизволил бы сделать ее Спасителем. Элита, мать его! Своя комната, не нужно пахать за баллы. Доступ к оружию и к свободе. Только это очень номинальная свобода. Фальшивая. Марионеточная. «И Ниган за кукольных дел мастера». Так что в гробу Энн видела Святилище, Спасителей и Нигана. В те редкие разы, когда ее отпускали на вылазки (под пристальным наблюдением Фрэнка), она понимала, что не останется здесь. Ни за что. У нее и план-то уже был готов как свалить при следующей вылазке наружу. Нужно было только устроить небольшой несчастный случай для Фрэнка, чтоб не смог с ней пойти (убеги она в его дежурство — и Ниган отыграется на парне). Наверное, ей должно было быть наплевать. Паоло в относительной безопасности, а остальные не являются членами ее группы. Но отчего-то не плевать. И голос призрака разочарованно нудит в ее многострадальной голове о том, что сочувствие ее прикончит. [Я ведь предупреждал, котенок. Не привязывайся к людям. Они приходят, они умирают, ты выживаешь] — Ты не прав, говна кусок, прикончит меня в итоге не сочувствие, а мой тупой характер.

***

— Где они, сучка!? Том налетает на нее взбешенным вихрем. Без всяких прелюдий хватает за плечи и начинает трясти как куклу. А ведь такой хороший вечер был. Вот гуляла она по двору в тишине, дышала свежим воздухом, никого не трогала. «Ну какого же хера все вечно идет по звезде?» — Кто? Энн хлопает глазками, непонимающе мотая головой. «Сука, все-таки заметил пропажу». А она надеялась, что этот придурок не обратит внимания на исчезновение часов. Все равно ж толком не носит, заменил на какую-то блестящую подделку под ролекс (тоже небось у кого-то из вновь прибывших отобрал). — Все ты понимаешь, сучка! По глазам вижу! Думаешь, не заметил, как ты меня взглядом сверлила, когда увидела на мне часы! Он продолжает ее трясти, и Энн удивляется собственному хладнокровию. Нужно просто дождаться, чтобы кто-нибудь появился во дворе. Ей нужно еще немного времени. «Блядь. Да где все-то? Фрэнк, Арат, кто-нибудь!» — Что? Важная для тебя штучка? Парниша подарил, ммм? Или нет-нет. Они ведь чьи-то. Батины? Да? Да! Нету больше бати? Помер? Помер! Потому что ты…. — Отъебись! Она не выдерживает. Не получается, не выходит. Со всей дури засаживает ему тяжелым мыском под колени, заставляя наконец-то отпустить ее. — Иди ты на хуй, псих! Есть претензии? Пожалуйста, своему папочке! Возможно он даже выслушает тебя! Послушает о том, что маленькая девочка обидела его парня! Здравый смысл требует от нее срочно валить, уходить от злобно пыхтящего зверя. Голыми руками она с ним не справится. А нечто очень темное, мрачное и злое — порой тревожащее своей первобытной яростью — ждет, когда Том сделает свой шаг. — Ты никуда не пойдешь, сука! Нееет! Маленькая девочка кажется решила, что она бессмертная, а? Решила, что можешь творить, что хочешь, и ничего тебе за это не будет? Убила Джерри, а расплатились другие! А ты продолжаешь срать, жрать, дышать и вертеть задницей в своих смешных платьишках! — У тебя претензии к моей заднице или к одежде? А не важно. Это все тоже к Нигану. Главный разбирается, а мы послушно следуем его приказам. Энн направляется к выходу с внутреннего дворика. Говорит спокойно, а сердце уже колотится как бешеное. Едва-едва пронесло. Пусть Том жалуется Нигану (да и вряд ли пойдет). Хера с два они просто так найдут, где спрятаны часы. Энн идет, но недостаточно быстро. — В твоей же группе был такой мелкий пиздюк, да? Я помню: его и мексикашку тогда парни скрутили, пока не явилась бешеная сука с дымовухой. Мелкий такой, темноволосый, рожа в конопушках. «Его ж там не было? Или был?» — Паоло из Аргентины, придурок. — И цацка бабская на кожаном шнурке. Коготь или клык. «Зуб. Зуб, тупиздень. Зуб аллигатора. Энджи подарила, а ей он достался от мужа». — Мы ведь их нашли. Всех-всех нашли. И парнишке твоему — кирдык. Попытался скрыться в толпе ходячих. Они его и пожамкали. Заживо. Ох, блядь, слышала бы ты, как он орал. Как заливался. Хочешь я тебе по…. Энн не важно, что она в два, а то и в три раза меньше Тома по всем параметрам. Она налетает на него бешеной лисицей. Метит в челюсть и попадает (кажется, ломая себе в процессе палец). Удар. Еще удар. Она вкладывает в удары всю злость на тех, из-за кого она попала в это блядское Святилище. На Паоло и Микки, которые так тупо попались! На Ричарда, научившего ее выживать и превратившего во что-то, что ее саму иногда пугает. «Если бы я просто сдохла под тем деревом, на котором он сидел». На родителей, которые помогли деньгами на билеты в Америку. «Если бы они просто не пустили меня!» На себя саму! «Если бы ты просто осталась тогда в полицейском участке, а не сбежала, напуганная взрывами!» Правая сторона лица взрывается болью, когда в нее врезается кулак мужчины (не успей она чуть отклонится — у нее б, пожалуй, башка оторвалась). Но из глаз так и брызнули слезы от неожиданности. Ее растерянности вполне хватило Спасителю, чтоб опрокинуть ее навзничь. От удара об землю перехватывает дыхание. Энн пытается судорожно сделать вдох и сообразить, где вообще что, а ее уже пригвоздило к земле тяжелым телом. «Ну пиздец. Приплыли». На шее — капкан из стальных пальцев. В глазах — как оно водится — драматично темнеет. «Господи. Как же нелепо, а». Энн вслепую шарит рукой по земле…. — А может мне тебя сначала отыметь? Хочешь немножко приятного перед..?

***

— Знаешь, Ричард, ты был прав. Оружием может быть все, что угодно. А сочетание попавшегося под руку камня и острого желания жить вообще смертоносное. Она, наверное, уже и первым ударом его убила. Острой гранью — вот от чего порезы на пальцах — прям в височную долю. Так что молотить по лицу Тома не было смысла (но приятно). Зато какое эффектное зрелище было для наконец-то появившейся публики. Прям как копы в Голливудских фильмах. Сидят такие полтора метра в веселом платьишке (а дурацкую девчачью одежду она продолжала носить уже из принципа) с окровавленным лицом и с диким воем и криком "сдохни" молотит уже мертвого Спасителя камнем по лицу. Что-то там орал Фрэнк. Что-то кричала Арат. Но с тела Тома ее стаскивали в четыре руки. Со стороны она, наверное, была похоже на девочку из "Экзорциста". Плесни на нее святой водой — точно бы зашипела. О чем-то спорили Фрэнк и Арат. Несколько раз она слышала святое для Святилища: Ниган. Потом она вроде всего на пару секунд прикрыла глаза и очухалась уже в карцере. — Знаешь, что самое смешное? Том ведь наверняка меня просто развел. Никого они не нашли, просто запомнил, как выглядел Микки. Я ж вспомнила голос. Он меня тогда по голове приложил. А я купилась. Несколько месяцев коту под хвост. Я так и сдохну в этом гребаном Святилище. Только совсем не хочется. Не здесь. Не так. И как же, черт возьми, хочется домой. Посвистывание в коридоре. Такое знакомое, пробирающее до печенок посвистывание. «Ну нет. Нет. Нет. Нет. Хер вам всем в глотку!» Она зажимает в руках нож (позабыв, что в выемке тайника остались отцовские часы), вжавшись в стенку. Готовая в любую секунду оттолкнуться от нее и напасть.

15.

Все ведь было нормально (даже нет, не нормально — охуенно). Мейсон чуть ли слюнями не исходил от восторга, описывая Энн в работе, и то, насколько она в момент сражения с мертвецами неуловимая и не сдерживаемая. Просил Нигана, чтобы он девчонку с концами прикрепил к его группе, давая ей возможность и дальше выходить за ворота Святилища, стены которого по итогу покинул и Паоло. Последнего Ниган отправил на один из блокпостов (вроде и отпустил, но в тот же момент только еще туже натянул поводок, не позволяя Энн знать, где именно находится ее друг, но давая понять, что с ним может случиться что угодно, если она выкинет какое-нибудь дерьмо). Все было хорошо. «СУКА, БЛЯДЬ!» — все было слишком хорошо. Он должен был понять, что все хорошее очень быстро заканчивается и чаще всего после оборачивается в полное дерьмище, от которого не отмыться, старательно натеревшись мылом. Его возглас пролетает по всему коридору, ударяясь об стены и отскакивая как теннисный мячик, заставляя людей разбегаться, прятаться, чтобы только не угодить под тяжелую руку Нигана, что устремился вперед за своим «блядь», желая не только его нагнать, но и дать пинка для ускорения, чтобы усилить эффект и, может, на этом коротком ругательстве выместить свою злость, что скрывает его тяжелое дыхание, и туманит рассудок. Его выловила Арат, когда он выходил из комнаты своих жен, и без долгих раздумий сообщила о том, что произошло на заднем дворе, свидетелем чего стала она и с десяток других обитателей фабрики. — Какого хуя она вообще шароебилась одна!? Возмущение не имеет за собой никакого основания, ведь сам дал добро на свободное перемещение Энн по фабрике, позволяя ей выйти за границы, в которые она была заключена по прибытию в Святилище («и сука, зря!»). Возмущение не имеет за собой никакого основания, но Арат отшатнулась от свирепого возгласа Нигана, как будто он ее ударил, заставляя отлететь к стене, освобождая себе дорогу, чтобы двинуться вперед (куда?). К камерам, куда оттащили девчонку, заперев в карцере. Решили, что так будет лучше, ведь она убила одного их них. Решили, что так гнев Нигана пройдет мимо, не задевая никого, кто может оказаться виноват в том, что не досмотрели, не доглядели, не додумались понять, что какой-нибудь из мудил все же может решить на нее напасть, не желая соглашаться с тем, что какая-то выскочка вдруг может стать любимицей — если уж и не самого Нигана, то других командиров. «Или из-за какого дерьма там это все еще могло произойти?». И где был ебаный Фрэнк, что обязан быть тенью Энн, и если потребуется, то подтирать девчонке зад, лишь бы она себя не утопила в унитазе, желая так съебаться из Святилища. И где он лично не доглядел, не досмотрел? И пока идет по коридору, в крыло, где расположены камеры, Ниган пытается понять: а почему ярость такой силы? Откуда такая злость (и капелька страха, что мелькнула, когда Арат только произнесла имя Энн). Ниган не желает признавать того, что девчонка ему просто начала нравиться, и из-за этого он начал за нее в какой-то мере переживать (не хочет признавать, что с неким удовлетворением всякий раз слушал доклады Мейсона о пользе Энн в бою). Не хочет признавать, что в нем копошится злость на идиота, которого Энн убила, а ей же… он, блядь, почти гордится, что уебала выблядка, который решил на нее напасть. Ниган уверен, без всякого суда, разбирательств, что именно Том напал на нее, уж никак не наоборот. Лишь не уверен, что не она его намеренно спровоцировала какими-то словами, что удачно ввинтила в брошенные в ее адрес оскорбления. Он останавливается в метрах десяти от камеры. Переводя дыхание, Ниган заставляет утихнуть злость. Ведет раскрытой ладонью по лицу, как будто желает смахнуть с него все лишние эмоции и только после этого продолжает свое движение. Ключи сжаты под пальцами, чуть сильней, чем необходимо, сильней, чем если бы он действительно был спокоен. Вот этих мелочей в его поведении, движениях, их же так много, мелочей, что с головой выдадут все его эмоции, но читать их почему-то никто и не пытается, чтобы уберечь себя от неприятностей. Он насвистывает дурацкую мелодию себе под нос (все хорошо — вот он, злой серый волк, что пришел сожрать свою добычу). И биту ведь держит уже в расслабленных пальцах второй руки, пока открывает дверь от карцера, готовый шутить о том, что: ну вот теперь-то пора блевать на его ботинки, а не в ведро, которое он в этот раз не принес. Он ожидает увидеть забитую в угол девчонку в дурацком платье с единорогом, которое она продолжает носить, хотя могла давно переодеться (вроде как наряд, не слишком-то подходящий для того, чтобы танцевать среди мертвецов и сносить им бошки). Он ожидал это, но никак не нападения — броска в его сторону маленького тела, что инерцией сносит его с места, заставляя отступить на шаг, путаясь в своих же ногах. Ниган позорно падает на пол. Летит с высоты собственного роста, кажется, меньше, чем должен был бы, но вот головой об бетонный пол ударяется со всей силы (так, что звезды перед глазами и комок блевотины в самом горле). — Сука! Он успевает выругаться, рассредоточенным взглядом находя Энн, которая бросилась на него и снесла, а сейчас взобралась сверху, пытаясь прижать его к полу. — Слезь с меня, дура! Она как будто и не соображает. Не слышит. Она действует так, как должен каждый, кто приговорен к смерти. Но ведь он не приговаривал ее к смерти. Он вообще не намерен был никак ее наказывать (серьезно уж точно), хотел только разобраться в причинах, влепить ей несколько подзатыльников и после отправить на какую-нибудь черную работу — временно, конечно же. А людям, что ждали бы приговора и нового спектакля, он бы сказал, что мудак, напавший на Энн, сам виноват в собственной смерти, и ни одна тварь не осмелилась бы оспорить его решения. [И все же она тебе нравится]. Да, блядь, она ему нравилась. Не как баба, которую он бы хотел трахать и не разговаривать после этого (хотя, может, он в ней даже сумел рассмотреть и то, за что ее могут хотеть мужики). Она ему нравится своим несносным, боевым характером. Ниган мог представить себе, что вот с ней ему точно будет приятно сражаться плечом к плечу, что с Энн они смогут вдвоем выжить, если здесь все пойдет по пизде. Она не была слабой, она была чуть ли не сильней его самого, уж духом точно. Он пытается ее от себя оттолкнуть. Сбросить. Прижать после своим телом к полу и заставить ее успокоиться. Ниган замечает блеснувшее лезвие ножа и по инерции выставляет руку вперед, не позволяя Энн ударить его в плечо, горло или куда она еще могла метить. По коридору разносится возглас боли (его боли), с диким рыком, что свистит через сжатые зубы. Эта боль помогает. Отрезвляет. Изгоняет изнутри всю жалость. Сомнения. Желание разобраться со всем миром (сжигает дотла потребность докричаться до Энн, заставляя остановиться). Ниган скидывает девчонку с себя рывком, отбрасывая ее к стене со всей силы. Рука пульсирует болью (кровь затекает за рукав кожанки, стекает по пальцам). Он перехватывает вновь ее руку с ножом, сжимая на запястье пальцы до хруста в девчачьих костях, не раздумывая над тем, что может сломать руку. Отбрасывает нож в сторону. Забывает о собственной бите, что выронил, когда падал, снесенный идиоткой, решившей, что сможет справиться с ним в одиночку. — Успокойся, дура! — он наваливается, прижимая Энн к полу. И массы его тела хватает на то, чтобы она полностью растворилась под ним, чтобы тяжесть его тела сдавила ей грудную клетку, не позволяя дышать. Ниган бы улыбнулся (усмехнулся) ядовитой улыбкой, смотря на Энн сверху, только никакого чувство удовлетворения не испытывает. Как будто и не победил. Не жалеет только, что в коридоре они все еще одни, никто не спешит на шум драки, и у Нигана все еще есть возможность сделать вид, что ничего и не было. Энн просто ответит перед ним лично, ведь нападение так просто не простит, но и наказывать за него прилюдно он так же не станет, как и за убийство. «ЧЕРТ». Ему нравится эта девчонка с ее несносным характером.

***

Кажется, в определенный момент у Энн отключились мозги. Разум уполз в тихий, темный уголок. Остались лишь одни инстинкты. Она четко помнит, как услышала знакомое посвистывание, как почувствовала дрожь по коже. И помнит, как оттолкнулась от стены, выскочила вперед как разжавшаяся пружина, умудрившись сбить Нигана с ног. А дальше? Дальше: набор разрозненных кадров. Он вроде бы что-то говорил, а она пыхтела как хомяк под дозой. Точно помнит, как нож прошел сквозь ладонь мужчины и обратно. Тихо вскрикнула, когда на запястье сжались тиски, а потом…. Вроде бы она распластанной, приготовленной к препарированию лягушкой лежала на полу, пытаясь хоть как-то двинуться под тяжелым телом. Где-то посреди слепой ярости билась вполне себе адекватная мысль: «он не старается мне так уж навредить», но команды успокоиться и перестать дергаться ее тело от мозга не получило. Она зажмурилась в ожидании то ли удара, то ли еще чего. Дышать стало еще тяжелее, а потом. Внезапная свобода. — Вставай. Живее. Энн мотает головой в попытках осознать, какого хера происходит. Наверное, когда Ниган отшвырнул ее к стене, она стукнулась головой, и теперь у нее галлюцинации. Не может такого быть, чтобы Фрэнки — преданный и верный солдат Святилища — вырубил Нигана, а теперь тащит тело славного лидера в карцер. Наверное, она действительно стукнулась головой. Или спит. Или потеряла сознание, когда Том начал ее душит и теперь… — Живо, мать твою! Или это все происходит на самом деле. Фрэнк рывком вздергивает ее на ноги за руку (ту самую руку, которую только что сжимал Ниган; ту самую руку, на которой поврежденный палец), и боль отрезвляет. Боль возвращает ее обратно, запускает необходимые процессы в мозгах. Она встряхивается, подбирает окровавленный нож (потешив себя мыслью о том, что небось ни одна из женушек Нигана не может похвастаться тем, что "проникла" в их общего мужа) и готовится бежать. — Не надо. Никакого бега. Не нужно привлекать внимание. Идем быстро, но спокойно по своим делам. Просто иди за мной. То ли никто особо не распространялся о ее проступке, то ли им охерительно повезло не нарваться ни на кого любопытного (по крайней мере, внимания ни них не обращали). И не встретили никого из лейтенантов. Такая удача, конечно, заставляет задуматься. Например, о том, в какой ответственный момент госпожа фортуна внезапно начнет смотреть в другую сторону и лишит своего покровительства. — Ты ведь понимаешь, что не сможешь остаться? Энн первая не выдержала напряженного молчания. Она не понимала, за каким чертом Фрэнк так рисковал, чтобы теперь делать вид, что ведет ее на эшафот? Как ему вообще подобная мысль взбрела в голову? С этим его "Я Ниган", "я забочусь обо всех в Святилище". Разве она не угроза его любимому обществу? На доли секунды мелькнула с кривой улыбкой мысль: у Фрэнка поехала крыша, и он жаждет правосудия — пристрелит на заднем дворе как больную бешенством собаку. Но она знает Фрэнка. Нет, дело в другом. Только в чем? — Да. Просто "да". Вот так. Без лишних подробностей. Она прекрасно осознавала, что не время для задушевных разговоров. «Но зачем??» Вопрос кусался. Она так долго продумывала план побега, в котором Фрэнк не огребет по первое число, а тут он сам бросился под пули. Точнее на Нигана. — За каким хреном ты… — Тебе здесь не место. Тихо. Пришли. Смотри по сторонам. Обычно здесь никого не бывает, но… Но удача не может сопутствовать вечно. «А ведь могла бы хоть минут пять побыть на нашей стороне!» Мейсон давит окурок мыском ботинка и бросает хмурый взгляд в сторону Энн. Наверное, она ему нравилась. После удачного устранения стада на мосту он обращался к ней по имени, и благодаря его рекомендациям, у нее появлялась возможность участвовать в вылазках, и хоть одной ноздрей вдохнуть свободы (пока не дернули поводок). Но судя по взгляду он в курсе, что произошло между Энн и Томом. В курсе и не одобрял. «Угу. А что бы ты сделал, если бы тебя начала душить стокилограммовая туша с личными претензиями?» — Она ведь должна быть в карцере. — Она там и была. Фрэнк ощутимо сжимает Энн за локоть, чтоб она подыграла ему и не вздумала ляпнуть ничего лишнего. Энн старается не думать о том, какой это на ней по счету за сегодня будет синяк. Паршиво постоянно влипать в неприятности и иметь нежную кожу. — Мне разрешили ее вывести: подышать свежим воздухом все такое. Видимо, все не так хреново. Он не верит ему. «Да и Фрэнк не умеет врать», — она видит насмешливо-отеческий взгляд Мейсона, чувствует напряжение Фрэнка. [Все правильно, котенок. Не вини себя. Ты выживаешь. Любые средства подойдут]. До желанной свободы рукой подать. Вернее — через стену перемахнуть. Всего лишь нужно потянуться к кобуре Фрэнка. — Ну постою с вами. Выкурю еще одну. Говорят, что никотин убивает, но лично я думаю, что человека убивает собственная тупость. Как думаешь, Фрэнк? Энн? Есть мысли?

16.

Она бежит. Бежит как можно быстрее, с силой отталкиваясь от земли. Энн не думает о том, что оставила позади. Она смотрит вперед, она глубоко втягивает носом воздух. Она улыбается. Она не думает о том, что будет с Фрэнком. Он ведь пытался уговорить Мейсона уйти. Пытался по-хорошему. Не вышло. "Пацан, я понимаю, что влюбленность заставляет творить всякую хуйню, но пока здесь нас только трое, подумай хорошенько: оно того стоит?". Она не думает о том, что Фрэнк выстрелил в ногу Мейсону. Она сильно сомневается, что дело только в ней. Но когда Фрэнк поторапливал ее и помогал перебраться через забор, она молчала, не спорила и — в кои-то веки — выполняла его указания. Он повторял сквозь зубы, как на редкость идиотскую мантру, что ей здесь не место. Энн бежит. Она понимает, что никогда больше не увидит парня, который подписал себе смертный приговор. Но…сначала надо убраться подальше. «Об остальном я подумаю завтра». Энн бежит. «Бежать, бежать, бежать — не останавливаться». Энн бежит так, словно от этого зависит ее жизнь — впрочем, а разве не так? Другое дело, что страха из-за погони она не ощущает. Ею движет дикий, животный восторг. Свобода. Она наконец-то на свободе, и ей не нужно возвращаться. «Хера с два, я вернусь!» И не важно, что уже слышны голоса ее преследователей. Энн бежит и улыбается, потому что: «Свобода!» Наверное, с ней что-то непоправимо не так: то, что Ричард сломал, срослось неправильно. Она должна испытывать ужас, потому что весьма красочно представляет, что с ней будет, если ее вернут в Святилище. Она должна бояться того, что у нее с собой ни черта нет: ни оружия (помимо ножа), ни припасов (которые она так старательно ныкала по всему зданию фабрики, но как оно обычно и бывает: все планы пошли по известному месту). Черт, да она все еще одета в идиотское платье с единорогом (хорошо хоть из любимых берцев никогда не вылазит). И все же Энн ни черта такого не чувствует: ни страха, ни ужаса, ни паники. Только почти («почти?») что безумный восторг. [А я всегда знал, что в тебе это есть, котенок] Под ноги то и дело попадаются ямы, камни, коряги, и Энн лишь чудом умудряется не споткнуться в лучших традициях ужастиков (когда убегающая от монстра жертва и на ровном месте падает, ну и далее показывается ее незавидная участь). Повезло еще, что небо чистое, и луна светит ярко. Она сворачивает в самый бурелом — на вид непролазный, — но для нее — мелкой и шустрой — там есть, где развернуться. Ветки хлещут по лицу, царапают руки и колени, но это только подзадоривает. Как и раздраженные голоса, одаривающие ее не самыми лестными эпитетами. «Ой, как мило: меня ищут. Пусть и с намерениями ооочень далекими от дружелюбных. Ну давайте, уроды, попробуйте: спасите меня!» Из бурелома дальше: зайцем скачет между деревьев, и не думая устроить привал, хотя сердце уже где-то в глотке. Нужно максимально разорвать расстояние, а там она уже что-нибудь придумает. Энн бежит, и в голове ветер. Она не думает об оставленных позади надежных стенах, еде (а на баллы с новой работой удавалось неплохо затариться), теплой воде. Она не думает об оставленных позади людях: о Фрэнке, Кори, Паоло, о старике Парсоне, собравшим тот самый детонатор. Она даже не думает о том, как и где ей искать остальных из ее группы (если, конечно, это все еще "ее" группа). Энн бежит. — Suka! Она ругается сквозь зубы, притаившись в кустах колючих кустах. За — сколько она уже бежит? то ли пару часов, то ли несколько минут, или прошел день? — время гонки она стала похожа на драную кошку, закаленную в уличных боях. В волосах листики, насекомые и прочий мелкий мусор; лицо, руки исцарапаны; палец, который она повредила о каменное лицо Тома, уже не наверное, а точно сломан — опух, как пчелой укушенный. Зато после того как она все-таки оступилась и свалилась в невысохшую лужу, платье превратилось в почти что камуфляжное («угу, я прям Арни в лесу Хищников. Нано Арни!»). Капли пота чертят дорожки на потемневшей от пыли и грязи коже. Энн пытается отдышаться, раз уж выпала такая возможность, подаренная мертвыми. Мертвые ее пугают куда меньше живых. Тупые, неуклюжие. Но одно дело, когда их три-четыре. Ну пять. Ладно, с некучным десятком гнильцов — в хороший день (то есть, будучи сытой, не потратив уйму сил на бег по пересеченной местности), без снаряги и с одним лишь ножом — она в одиночку справится. Здесь — явно больше десяти. Они, конечно, в основном не кучкуются (один вот дожирает нечто, напоминающее тушку средних размеров грызуна; прям перед ней вообще половина туловища ползет — спасибо и на этом — в противоположную сторону). Бредут туда-сюда на крики Спасителей, которые эхо гоняет по лесу. Можно рискнуть и попробовать прорваться. «Знать бы еще, что, проскользнув через это шайку-лейку, не нарвусь впереди на настоящее стадо». Рискнуть-то можно, а стоит? Энн с сожалением качает головой, понимания, что ей нужен отдых. Не полторы минуты кое-как восстановиться дыхание, а хотя бы полчаса. «Да-да, почему бы и не поваляться в лесу, кишащим мертвыми и живыми. И главное все заодно и жаждут моей смерти.» Энн выдыхает, задирая подбородок к небу. Ее взгляд падает вправо, на раскидистый дуб с густой кроной. Вариант.

***

Так странно, но Энн даже рада видеть под собой знакомую макушку (больше она рада только тому, что, чуть пошевелившись, наконец-то начала чувствовать отсиженную задницу). Знакомая кожаная куртка, бита на плече. В голове мелькает несвоевременная мысль о том, что она так и не узнала, за каким лешим Ниган таскается с этой злосчастной битой. Люсиль — это ведь не просто так. Да, Энн в курсе, что мальчики (впрочем, как и девочки) любят давать имя своим любимым игрушкам. У нее и папа свой старенький хундай ласково называл Хуюшей. "Хуюша, ласточка моя. Ну давай сейчас без капризов". Но Люсиль…. Это всегда казалось Энн чем-то слишком личным. Сестра, жена. А может ребенок? Хотя какая разница? У нее нет времени выяснять, так что гештальт останется незакрытым. Она сомневается, что они когда-нибудь еще встретятся. Энн наблюдает за Ниганом, которого нисколько не смущают гуляющие поблизости мертвецы. Наоборот, он словно ждет, когда они пойдут навстречу. Наверх он и не смотрит. Выжившие привыкли к двум типам опасностей: такие же выжившие и вечно голодные трупаки. Про мертвых птиц-убийц никто вроде не слышал — смысл задирать голову кверху? Энн вполне может подождать, пока лидер Спасителей свалит. «Ну давай, шеф, пиздуй. Тебя гарем твой наверняка заждался». Ее внимание привлекает мелькнувшая рукоять пистолета, а дальнейшая мысль формируется автоматически. Пистолет — не лучшее оружие среди тех, кто очень бурно реагирует на шум. Да и в целом огнестрельное оружие самой Энн не пришлось по вкусу. Но все же лучше, чем один единственный нож. Потому что последний отлично справляется с мертвыми. А вот с живыми…. «Наверное, он сильно жалеет, что оставил мне жизнь тогда. Что ж, как говорится: Бог любит троицу». Он все-таки успевает дернуться на шум хрустнувшей ветки, но гравитация оказывается быстрей его реакции. Энн сваливается на Нигана сверху как пума (окей, как котенок пумы). Пару царапин на лице, прыжок, кувырок, и дуло пистолета направлено во все еще привлекательное лицо лидера Спасителей. Уж кто бы пригодился в рекламе «жажда — ничто, имидж — все», так это он. Заинтересовавшиеся подозрительным хрустом мертвецы разворачиваются в их сторону. — Прости, шеф. Но я не вернусь обратно. Ей даже слегка жалко того располовиненного бедолагу, который так старательно полз в противоположную сторону. Все труды насмарку. Дуло едва заметно — но все-таки заметно для Нигана — дрожит. Энн бы списала все на усталость, но дело в том, что: — Думаешь, я не убью тебя? «Логичнее же убить». Но ей не хочется его убивать. [Он опасен, котенок. Спусти курок осторожности ради]. По сути ей лично Ниган ничего не сделал. Покалечил человека Королевства? Тот сам виноват. Нехер ввязываться в сомнительную авантюру, которую тебе предлагает едва знакомый человек. Месть за Паоло? Она, конечно, не раздробила ему руку, но уверена, что этой рукой Ниган не сможет дрочить еще долго — здесь они, можно сказать, рассчитались. Ну называл он ее ребенком, разок заальфачил, дернув за волосы? И что? Отчего-то ей кажется, что Святилище без своего стиляги-лидера очень быстро загнется. Да-да: ей не должно быть до этого дела. Допустим, помрут люди, которых она знает. Помрут люди, которых она не знает. И что? Все же там будем. Только вот слова Криса она не забыла: «Мы сражаемся с мертвыми. Не с живыми». Поэтому она не сбежала от этой группы, поэтому остановилась. Они дали ей цель. — Ты прав. Я тупой ребенок. На одну секунду она опускает пистолет (кажется, она собирается сдаться), а в следующую — стреляет. Недостаточно близко, чтобы задеть причесон Нигана хотя бы по касательной. Но достаточно близко, чтобы оглушить. «Ты нормальный. Для мудака», — но об этом откровении лидер Спасителей никогда не узнает. Энн бежит.