the devil you know (?)

1.

Очертания решетки размываются в темнеющем свете камеры. Ниган не отводит взгляда от металлических прутьев, сидя на скрипучей раскладушке с тонким матрасом, брошенным поверх нее. Он сидит спиной к холодной стене и не замечает того, как у него непроизвольно дергается нога (колено вверх-вниз, чуть отрывается пятка от каменного пола). Света мало (даже в разгар дня, когда солнце стоит в зените, его слишком мало). Свет падает через маленькое окно над его головой в одной из четырех стен (достаточно высоко, даже для его роста слишком высоко, чтобы у него появилась возможность беспрепятственно наблюдать за жизнью, что продолжает идти дальше, пока он сидит в этой темноте, загибаясь от сырости и одиночества). Но он все равно смотрит — цепляется своими тонкими, исхудавшими пальцами за прутья решетки на окошке, тянет себя вверх и чувствует себя каким-то вором, который наслаждается мгновениями чужой жизни. Он делает это редко, потому что всякий раз в итоге его настроение — и без того не слишком хорошее — обращается в гнев, с которым он переворачивает раскладушку, что теперь служит ему кроватью. Пинает ведро, что летит с металлическим лязгом, вынужденный после дышать собственными испражнениями, что разливаются из опрокинутого ведра, долго не высыхая на каменном, холодном полу. Как же он ненавидит все дерьмо, во что превратилась его жизнь. Ненавидит эту сырую камеру, что стала ему домом. Ненавидит Рика, сука, Граймса, которого не убил — вторая совершенная им ошибка. Ненавидит Шерри, которую принял обратно, когда она предала его в первый раз, убегая с Дуайтом и сестрой — фатальная ошибка. Первая, самая долбоебическая ошибка, которую он только мог совершить. «Сука. Сука. Сука. Сука. Сука». Он кричит всегда молча. Орет до срыва голоса только в своей голове, не позволяя никому слышать его, видеть, что его возможно сломать (сломить, заставляя подчиняться). Нет. Нихера. НИКОМУ. Никогда. Он не замечает, как к покачиванию ноги добавляются пальцы на руках, что он сжимает в кулаки. Сколько он уже так сидит? Смотрит перед собой. В очередной день, что наступает. Заканчивается. А он продолжает сидеть. В этой блядской камере, в которой его заперли. В полнейшей тишине, без единого шанса на разговор хоть с кем-нибудь. Иногда приходит Рик, в своем самодовольстве смотря на поверженного врага, садится на шаткий стул по ту сторону решетки и начинает рассказывать о том, как замечательно им живется без него — без чудовища, что повержено, побеждено и спрятано от всех; чудовища, место которому если только в сказках у костра, в страшилках для детей. Ниган улыбается, продолжая сидеть на своей раскладушке, развалившийся при Рике так, будто тот пришел к нему в гости в личные апартаменты, и их не отделяет линия решетки, и Ниган не сидит в сырой камере без света, отрезанный от всего мира. И где-то рядом под рукой его любимая Люсиль, что никогда не покидает своего хозяина, он сейчас сожмет пальцы на ее рукоятке и раскрошит череп ебаному Рику Граймсу (он был обязан сделать это в ту ночь, когда впервые увидел этого человека). Он слушает, усмехаясь, только во взгляде сверкает злость, неразличимая от темноты, в которую Ниган погружается, отходя дальше от света и не позволяя Граймсу видеть своего лица. — Ты репетируешь? — Что? Нигану нравится наблюдать за легкой растерянностью на лице Рика. Тот никогда не мог вовремя сдержать эмоции на своем лице, в своих глазах холодного неба. Ниган видел слезы в этих глазах, а вот Рик в глазах Нигана всегда видел только силу. «И это не изменится». И он не позволит забыть Рику то, что именно Граймс стоял на коленях перед ним, именно Граймс дал себя отыметь, позволяя унизить перед людьми, что ему верили, доверяли, шли за ним, и похрен, как все повернулось — Ниган выйдет из этой клетки. Ниган хмыкает. Сдержанно. Намного сдержанней, чем желал бы, ведь ему нравится глумиться над Риком, злить его, раздражать, вынуждая выйти из этого подвала не победителем, хотя он и одолел лидера Спасителей — но не в бою — может быть именно это мешает ощущать полный вкус победы? — Тебе нужно стараться лучше, Рикки, — усмешка шире, с ней Ниган подается вперед, позволяя свету упасть на зубы, выделяя их на фоне темноты, — если хочешь, чтобы люди поверили, нужно стараться лучше. А так это лишь пародия, и хочу отметить — не самая лучшая. — Что ты несешь нахрен? — лидер Александрийцев все же не усидел на месте, подорвавшийся со своего шаткого стула, ближе к решетке, — ты тут с ума сходишь? — Только если на пару с тобой, мой дорогой Рикки, — улыбка все шире, и в отличие от Граймса, Ниган продолжает сидеть на месте, скрипучим голосом намеренно выводя из себя мужчину, что появился на его земле, убил его людей, а после…. «СУКА!» Ниган склоняет голову к правому плечу, и с каким-то любопытством он теперь рассматривает лидера Александрийцев, — Тебе никогда не стать мной, Граймс, поэтому засунь свое самодовольство и осознание победы в свой ебучий зад. Ну или попроси сделать это свою шоколадку. В вашей паре эта баба явно имеет яйца покрепче твоих. Вам может по итогу даже понравится. Ну, знаешь, разнообразите вашу скучную еблю под одеялком. Или своего сынка попроси. Карл ему нравится. Мелкий сученыш, что убил двух его людей, смело (по-глупому) заявившийся в Святилище во имя справедливости, вдруг вызвал в Нигане неподдельное любопытство и даже некое восхищение. Дети. Он среди восхищения ощутил и жажду владеть этим мальчишкой (сделать его своим и сделать так, чтобы тот понял, что в этом мире правит теперь только сила, а не демократия его папашки, который готов был отрубить руку собственному сыну вместо того, чтобы вцепиться в глотку тому, кто приказал это сделать). — Меня твое мнение не интересует! Ты сгниешь в этой камере, Ниган. — Не сомневаюсь, Рикки, — бросает уже в спину Граймсу, соглашаясь то ли с первым, то ли со вторым утверждением. Только вот хрен — хрен он сгниет в этой клетке. Час. Два. Сколько он вот так сидит? Смотрит точно перед собой. Смотрит, как будто за решеткой камеры не темнота, а то, что может разглядеть только он один. Мир. Нога в колене начинает дергаться быстрей, и под отросшей бородой играют желваки на острых (от худобы) скулах. Сколько он вот так сидит? День. Два. Месяц. Или год? Ниган помнит первую зиму. Помнит, как по-собачьи было холодно в этой клетке, и как он кутался в тонкое одеяло, дрожа под ним всем телом. Помнит первые весенние дожди, что потоком воды, бегущей по асфальтированным дорожкам Александрии, стекали по стене через окно, заливая пол в его камере (и он не возражал против воды — он возражал против темноты, когда мудачье, что решило о нем вдруг позаботиться, заколотили сраное окно обратно, заставляя его вновь сидеть, как и зимой, без луча солнца). Он помнит лето. Помнит радостные голоса детворы, что перезвоном доносились до него, как будто его и не было рядом, как будто за стенами общины не ходили мертвецы, и жизнь — она действительно там идет дальше. А после были новые холода. И вновь тонкое одеяло (все, сука, то же). Сколько он так сидит? Год? Два? Кажется, уже пошел третий. А ОН ВСЕ ПЫТАЕТСЯ ПОНЯТЬ. Он все пытается расставить по местам. Он пытается пройтись шаг за шагом по ошибкам, что завели его в дерьмо, из которого он теперь не знает, как выбраться.

***

Ниган стоял, подавшись вперед, сложив руки на перила. Он то поворачивал ладонью вверх правую руку, то разворачивал обратно. Под пальцами шрам — рубец, не желающий уходить, как и память о девчонке, которая смотрела в его глаза без страха, с вызовом и смелостью. Ребенок, который разбирался во взрывчатке, упорно продолжала ходить в платье с единорогом. Ему иногда кажется, что остался не только шрам на его правой ладони от ножа, который она вонзила, проткнув насквозь руку (и хорошо руку: со шрамом на руке он способен жить, попади она тогда туда, куда метила, он бы захлебнулся кровью на полу возле камеры), но и звон в ушах, что стоял в них после оглушающего выстрела (и вновь: жить со звоном он способен так же, как и со шрамом, а вот с разлетевшимися мозгами по жухлой лесной траве смог бы вряд ли). Почему она его тогда не убила? Ничего личного. Она всего лишь не желала возвращаться назад. И он-то убедился, что она не просто тупой ребенок. Почему он не приказал дальше преследовать девчонку? Он позволил ей уйти (или в этом он убеждает лишь себя, чтобы унять внутри бушующую злость — но он точно помнит собственный же смех, которым провожал девчонку, упав на спину, и разразившийся им, пока ее миниатюрная фигура скрывалась среди деревьев). Саймон подошел тихо, встав рядом с лидером Спасителей. Мужчина зажимал зубами сигарету, подкуривая ее. — С южным блокпостом пропала связь, — Ниган оставался спокойным, не отводил пальцев от своей второй руки, как если бы его застали за чем-то личным, только чуть повернул голову в сторону своего заместителя. — Давно? — Вот уже как несколько часов. Я направил туда людей, что были поблизости, чтоб проверили. — Хорошо. — Наши разведчики видели поблизости новую группу. Вроде не одичалые, чистые. Человек десять-двенадцать, может больше. — Думаешь, осели где-то поблизости? — Нужно проверить. — Займись этим и доложи, что станет известно про тишину на блокпосте, — он надавил пальцами сильней на шрам на ладони и слегка поморщился от неприятной боли. Ниган не сказал, что ему не нравится отсутствие связи с блокпостом и то, что это как-то неожиданно совпало с появлением новой группы людей на территории, что принадлежит ему. Саймон это и сам должен был понимать. Ниган не сказал, что будет, если ответа с блокпоста нет, только потому что дежурный на нем заснул или вышел поссать в тот момент, когда с ними выходили на связь. Его люди не совершают таких ошибок.

***

А вот он, кажется, да, совершает. «Сука. Сука. Сука. Сука. Сука. СУКА!» Он удерживает себя на месте. Удерживает себя от желания подорваться на ноги и вновь разбить об стену костяшки кулаков. Ниган уяснил с первого раза, что сломанные конечности ему будут вправлять без даже подобия осторожности, причиняя боль по максимуму (и все из-за какого-то ебаного азиата, которому он проломил череп на той поляне; одного ебаного азиата, когда Рик и его праведная компания святош и охотников за справедливостью убила сорок человек Нигана). Ниган уяснил с первого раза, что в живых его держать желает лишь Рик, а для всех остальных он совершенно нежеланный гость в стенах Александрии, и, если он загнется в своей камере от простуды или же от заражения крови, всем на это будет плевать. Никто не придет к нему. Никто не принесет горячего чая, чтобы ему стало легче. Никто не перевяжет ему руки, смывая с костяшек кровь. Все это закончилось. Все это осталось в Святилище, где на него боялись смотреть. Ниган кривит губы в злой улыбке: здесь на него тоже боятся смотреть, даже несмотря на то, что он в клетке, его боятся. Он видит это в каждом, кто приходит к нему, чтобы принести еды или вынести за ним дерьмо. Только здесь он нихрена сделать не может: он не может поставить на колени. Ниган сжимает пальцы в кулаки еще сильней, чувствуя боль при этом. Чувствуя боль от усталости во всем теле из-за отсутствия физических нагрузок. Он не привык сидеть вот так: в тишине, без дела, в молчании, без внимания. Он пытается двигаться, но камера слишком мала, чтобы восполнить хоть часть того движения, что у него было раньше, и он изо дня в день устает все сильней, как будто не спит днями и ночами, а идет сквозь лес, сражаясь за жизнь с полчищем мертвецов, из последних сил замахиваясь своей любимой Люсиль и раскраивая очередной череп. Пальцы на руках разжимаются, и взгляд (Ниган почти готов признать, что взгляд выдает все его бессилие) цепляется за белесый рубец на правой ладони. Почему он не убил ту девчонку? Слабость. С ней он проявил первую слабость. От нее пошли дальнейшие трещины (как в день смерти Люсиль).

***

— Падла! Я вас впустил обратно! ПРОСТИЛ! — он рычал через зубы яростно, вырываясь из цепких рук, что держали его прижатым к земле. Он задрал голову так, чтобы видеть женщину, которую подпустил к себе достаточно близко, чтобы теперь чувствовать, как злость внутри него кипит с большим желанием. — Я СПАС ТВОЮ СЕСТРУ, КОГДА ВЫ ДОЛЖНЫ БЫЛИ СДОХНУТЬ ЕЩЕ ДО ВСТРЕЧИ СО МНОЙ! Шерри — это была она — та, что сидела у него на коленях и нашептывала о своей верности, о его силе и никчемности, слабости Дуайта, что пытался — Ниган должен отдать должное — пытался вести за собой людей, сохраняя им жизнь, но кому-то просто не дано быть лидером, и Дуайт как раз из этой категории, а вот Шерри…. Ниган выдохнул воздух из легких вместе с потоком мата, что рвался из него, не прекращаясь. Трещины. Вот что это. Шерри сумела их в нем разглядеть. Пропустила в них свои пальцы, играючи и умеючи отводя внимание Нигана от того, что она затевает, а после привела туда, где может избавиться от него навсегда. — Мы договорились? — голос Шерри над его головой звучал кратко, она всеми силами старалась играть роль того, кто по силе не уступит Нигану, которого только ей удалось сбросить с трона: — Он твой: ты обещаешь, что войны не будет. Вы живете сами по себе, как и мы. Вы не суетесь на нашу землю, мы — на вашу. Ниган рычал, вновь бросая злые ругательства, слушая эту еботню под названием "мирный договор". Его голова в обмен на что? На мир. На жизнь десятков людей (жизнь тех людей, что передохнут без него; жизнь тех людей, что передерутся за власть). Шерри наивно полагала, что удержит эту власть. Как же Нигану хотелось увидеть, что будет дальше, будет с ней, где будет она, когда ее мифическое будущее развалится у нее же на глазах.

***

[Ты проиграл.] «Нет. НЕТ!» Он не проигрывает. Он никогда не проигрывает. Это лишь партия, в которой он потерпел поражение, но не вся игра. Его желваки играют от злости, пока взгляд блуждает по темноте камеры. Он мог этого избежать. Он должен был это предвидеть. Он обязан наконец суметь найти ответ на вопрос: а почему же он не убил. И нет — не девчонку, что дважды по сути покушалась на его жизнь, но оба раза оставляла дело незаконченным (потому что «она ж ебаный ребенок»). Он должен был убить Граймса. Там. На поляне. Не того хренового азиата. Граймс может думать сколько угодно, что тогда все решила сраная считалочка, когда Люсиль остановилась на последнем счете, упираясь в лицо узкоглазого мальчишки. «Н-И-Х-У-Я». Ниган тогда разыграл спектакль. Первое действие началось в ту секунду, когда Рик со своей группой были вынуждены покинуть Александрию, пробираясь через лес по тем тропам, что вели его людей к поляне, на которой после и должна была разыграться кульминация, оповещая зрителей об исходе всего действия. Ниган разыграл спектакль, заставив тупых баранов стоять перед ним на коленях и трястись от страха. Они зря считали, что могут выйти из этой игры без жертв; они зря надеялись, что он простит жизни, которые Рик без зазрения совести отнял. Он играл, мысленно просчитав каждый свой ход, каждый счет той считалочки, которую выбрал, чтобы последнее слово обрушилось не на самого Граймса или его сына, не на беременную бабу, которая вдруг оказалась женой сраного корейца — «или кем тот мальчишка был?» Откуда он мог знать, откуда он мог знать, что отнимает у будущего ребенка отца. Но и Рик не думал, когда убивал вот так же, отнимая у кого-то отца, сына или мужа. Ниган просчитал каждый миг, чтобы его Люсиль указала на одного из оставшихся мужчин в той группе, но никак не на женщин, что стояли в том ряду среди приговоренных к смерти. Он обязан был тогда прочитать по поганым глазам Граймса, что тот, даже несмотря на сопли, которые распустил, не сломлен до конца. Ниган должен был тогда забыть о своем нежелании убивать людей (обходясь лишь малой кровью, ведь люди важны; люди — единственный расходный материл в нынешнее время, что дороже всего остального) и убить всех. ВСЕХ. Всю их ебаную группу, что была перед ним, а после притащить их трупы под ворота Александрии и дать максимум полчаса оставшимся живым за теми воротами на осмысление случившегося. Но он пожалел. ОН ПОЖАЛЕЛ ГРАЙМСА. Он не позволил ему увидеть смерть его сына, отнимая взамен этого жизнь всего одного человека, и это он — ОН МОНСТР? Он хотел взять то, что было его. Его земля: значит все, что находится на ней — ЕГО. Он хотел сломать, но не устраивая массовые убийства, а после Ниган забрал то, что Граймс забрал у него, когда обчистил блокпост, убивая людей — и ЭТО ОН МОНСТР? Когда ебаный Граймс — убийца и вор. Ебаный Граймс, что вместо необходимости подчиниться (ДОГОВОРИТЬСЯ — Ниган бы и на это пошел), решил устроить войну. Ебаный Граймс, что даже в ней не пожелал играть честно. Ему нужно было по итогу сдержать лишь одно свое обещание — одно, блядь, — но даже в этом он не сумел дойти до конца. Он должен был убить Нигана, а не запирать того в клетке. Пусть Ниган и не хотел сдыхать, ему хочется жить, все еще слишком сильно хочется жить — но не в блядской клетке — он ведь зверь, он лев, а не псина, которую можно держать на короткой цепи возле будки. Рик, сука, Граймс — его фатальная ошибка. Не девчонка, что спрыгнула на него как кошка с дерева, второй раз за стуки застав Нигана врасплох, а он вместо того, чтобы загнать ее в угол, приказал отступить (а ведь ее следы были небрежны, и ее силы были не бесконечны). Не Шерри с Дуайтом, чью рожу он прижигал утюгом, оставляя на память уродское лицо, что навсегда будет напоминанием о том, что ТО, ЧТО ПРИНАДЛЕЖИТ НИГАНУ, ТРОГАТЬ НЕЛЬЗЯ. Именно Граймс. Ведь если бы он тогда убил — убил не только шерифа, а всех — у Шерри еще долго не было бы возможности найти сильных союзников, которые пожелали бы встать против Нигана. Шерри бы еще не один день, месяц и год сосала его член, очень старательно показывая, как же она ему верна и предана. И не было бы тогда клетки. Не было бы заточения. Не было бы тишины. И молчания. Не было бы боли во всем теле, потому что из-за невозможности двигаться, он ощущает слабость в каждой мышце. Не было бы холода. Не было бы постоянного чувства голода и скудной еды, которой его кормят (если это вообще возможно назвать едой) — лучше бы его просто морили бы голодом без тех крох, что ему приносят. Как же сильно ему хочется сорваться. Заорать. Заорать, требуя Рика остановиться, когда он в очередной раз встает со своего шаткого стула и уходит. Заорать, требуя у того остановиться и вернуться. Ответить. Сука. Ответить. Сдержать слово. Свою угрозу, что шериф бросал Нигану еще на поляне в ту минуту, что была после того, как лидер Спасителей вложил в руки лидера Александрии (в руки отца) топор, прочертил линию на руке его сына и потребовал выбирать: рука мальчишки или еще одна жизнь, которую Ниган тогда был готов забрать. Он испытывал блядского Рика, и тот ведь замахнулся: для того жизнь каждого оказалась важней будущей жизни собственного сына, который и без отнятой руки уже был инвалидом с одним глазом (как Рик предполагал, будет выживать его сын с одной рукой — для Нигана так и осталось тайной). Нигану хотелось орать. Наконец-то поорать так, чтобы севший голос был охрипшим именно из-за крика, матов, его ругани, но никак не из-за постоянного молчания и тишины, которая не даст никаких ему ответов и не особо сильно желает говорить с главой — бывшим уже главой — Спасителей. «Нет, нихуя, можно запереть меня в клетке, но ни одна тварь из тех, кто остался в Святилище, не посмеет считать меня кем-то еще, кроме как их лидера». И сколько у него еще осталось сил сдерживать этот вопль? Чертов вопрос — требование — желание спросить с Рика то, что было ему когда-то обещано (пусть Ниган все еще не готов умереть — не готов, но безумие хуже смерти).

2.

Стучаться в ворота не пришлось. Как и кричать. Или привлекать к себе внимание. «Ишь какие глазастые». Но то, что за периметром следят — хорошо. «У нас только совсем нет времени на хвалебные оды». Энн задумчиво смотрит на предупредительную стрелу, воткнувшуюся у ее ног. Вот она с луком так и не навострилась управляться. То есть худо-бедно тетиву натянет, иногда попадает. Иногда в цель. — Эй! Мы пришли с миром, — она поднимает руки, остальные повторяют это движение вслед за ней. Ну кроме Микки, лежащего в прицепе. Пацану сейчас не до этого. И Энджи колеблется несколько секунд, а затем с недовольным вздохом поднимает руки (перестав терзать топор в кобуре). — С нами еще один. Он в прицепе, без сознания. — Кто вы такие? Что вам нужно? «Шоколада». — В прицепе тоже ребенок? — «начинается в колхозе утро. Ладно, ребенок, так ребенок. Может у нее зрение паршивое». Рядом с недружелюбным типом с луком появляется чуть более дружелюбного вида женщина. Но оба Энн незнакомы. Впрочем, за то время, что она в последний раз видела Александрийцев, многое могло измениться. Повезло еще, что смогла найти их поселение. И хочется верить, что не зря. — Мне нужен ваш главный. Рик. Позовите его. Неуверенное переглядывание и перешептывание. «Да, черт вас всех дери, нет у меня времени на ваше потягивания кота за бантик!» — Он меня знает! Скажите, что это Энн и … Танцующие, — последнее слово прячется под коротким смешком. Та случайно оброненная сыном Шерифа фраза все-таки прижилась.

***

— Ого! Ты словно…танцевала! — Карл, не скрывая детского восторга, во все глаза таращится на устало растянувшуюся на траве Энн. Грудная клетка, кажется, сейчас взорвется от того, как колотится сердце, но девушка и не скрывает довольную улыбку. — Ну да, пацан, — Крис похлопывает мальчика по плечу, хотя его отец все еще смотрит на них с подозрением. — Она у нас такая. Танцующая с мертвыми. «"Танцующие с мертвыми". Ну, зашибись. Теперь и у нашей группы есть идиотское название».

***

— Привет, Энн. Рад видеть, что вы все живы. За то время («Года два? Два с половиной? Или больше? Паршиво без часов. Календарики я постоянно где-то теряю»), что они не виделись, шериф Рик Граймс не сильно изменился. Разве что бородой оброс, да морщины на загорелом лице стали глубже. И, пожалуй, чуть выцвели голубые глаза. Но улыбается искренне, и хватка у него крепкая, когда Энн протягивает для рукопожатия здоровую руку. — Да-да. Бла-бла-бла. Я тоже рада и все такое. Прости, Рик, нет времени на вежливость. Нам нужна твоя помощь. Энн торопливо ведет его за собой к прицепу колымаги (которую Крис сумел завести каким-то реально долбаным чудом), где лежит Микки (и в сознание он приходить что-то не торопится). — Он заболел. Нет, его не укусили. И это вряд ли что-то заразное. Черт. Да я не знаю! Я не врач! Но кажется… — Я боюсь, что это аппендицит, — подает голос Энджи и с надеждой заглядывает шерифу в глаза. У Анджелы железные яйца, она ловко управляется с топор, она сильная личность во всех, мать его, смыслах. Порой Энн кажется, что она зубами может многотонный грузовик за трос тащить. Но у всех людей есть слабое место. Даже у самых стойких. У Энджи — это ее сын. — Ему не вырезали аппендикс. Симптомы похожи. Пожалуйста, скажи, что у вас есть врач. — Энн, можно тебя на секунду? Бекки мягко подхватывает Анджелу под локоть и отводит ее в сторону. Энн же не дает шерифу и слова сказать, перехватывая инициативу. Пацану нужна операция. «Если они не успеют… Если он…». — Рик, мы отработаем. Но ему срочно нужен врач! Сейчас! Он же ребенок! Мы вообще можем за воротами подождать. Только пусти Энджи с ним! — Ты помнишь, — он как будто ее не слышит, он как будто говорит сам с собой. «Да что с тобой!?» — когда-то мне тоже нужна была ваша помощь. И что ты тогда сказала?

***

— Спасители? — она усмехнулась. Воспоминания о времени, проведенном в Святилище, воспринимались как некий забавный, в чем-то полезный, опыт. Черт, да они бы даже могли сработаться, не будь кто-то так помешан на контроле. — Слышала. Видела. Имела, так сказать, честь познакомиться лично. Не советую с ними связываться. Знаешь, иногда чтобы не пахнуть, просто не нужно валяться в дерьме. И их главный — опасный мужик. Умный. Забей-ка ты лучше. — У нас нет выбора, — шериф покачал головой, но Энн ему не поверила. Так уж действительно у Александрийцев нет выбора? Или они просто привыкли слепо идти за своим лидером, лишний раз не напрягая мозги. «Ну и чем вы тогда отличаетесь от Спасителей?» — Мы договорились с другой общиной. Мы избавим их от Спасителей, а они… — Не надо, Рик. Серьезно, меня не интересуют подробности твоих договоренностей. Хочешь рисковать своими людьми? Да, пожалуйста. — Мы можем поделиться припасами, которые получим от той общины. Оружием. Что вам нужно? «Так вот какое мы впечатление производим? Профессиональных убийц без каких-либо принципов? Мило. Охереть, как мило». Впрочем, возможно в загвазданной кишками и дурно воняющей кровищей мертвецов одежде они действительно выглядели как люди, которым нечего терять. «Ну да. И поэтому нам типа все равно кого убивать?» — Что нам нужно, мы находим сами. Или обмениваем за работу. — Так считай, что это работа. — Нет, Рик. Это не работа. Ты просишь пойти убивать людей ради каких-то других людей. Мы не лезем в дела живых. Все эти ваши тупые мужские войнушки меня…НАС не ебут. Мы не сражаемся с живыми. Мы сражаемся с мертвыми, — она точь-в-точь повторила слова, которые когда-то сказал ей Крис. Ей нравилась эта скромная философия их маленького, сплоченного отряда. Не хватало герба и флага с вышитым на нем девизом. Но эта идея давала им цель. А цель помогала жить, а не тупо выживать. — Ты говоришь за всех членов своей группы? Черт его знает, в какой момент Энн вдруг стала…ну, не то, чтобы лидером, скорее той, которая принимала ответственные решения. «Демократическая диктатура? Или как это еще обозвать?» Почему они верят ей? Почему идут за ней? «Да, хер его знает». Может, потому что она пожертвовала собой, когда их нашли Спасители? Или потому что нашла их вновь? Она не знала. Не задумывалась, как так вышло. Энн знала лишь то, что эти люди — наиболее близкий к слову "семья" эквивалент. Да, они ее семья — пусть вслух и не говорила. И она защищала свою семью. — Да, Рик. Как и ты. Но я-то уверена в том, чего хотят мои люди. А ты?

***

— Помню. Энн поднимает взгляд на шерифа. Смотрит в его глаза пристально. Возможно она все-таки ошиблась. Возможно Граймс изменился сильнее, чем она думала. Тот Рик, которого она запомнила, не отказал бы в помощи ребенку. — Ты просил меня забрать жизнь. Я прошу спасти. Есть разница. Хер ли ты ухмыляешься? Шериф уже не просто ухмыляется, он откровенно лыбится и едва ли не смеется. «Все мы — выжившие — чокнутые придурки». — Прости. Мне нужно было удостовериться, что ты и твои принципы не изменились. Время меняет людей. — Ну ты и мудак, — почти с восхищением выдыхает девушка, подавая рукой знак своим, что все в порядке. Черт, не ожидала она, что шериф устроит ей проверку. Наверное, это даже к лучшему. Наивность в новом мире стоит жизней. — Пойдем. У нас есть лекарства, хороший врач. Потом и тебя осмотрит. Ты выглядишь так, словно с дерева свалилась. — Угадал.

***

— Видишь что-нибудь? — крикнул Паоло, и Энн не сдержалась от того, чтобы закатить глаза так сильно, как смогла. «Почему, блядь, действительно и не поорать в лесу? Ну кто тут еще услышит кроме меня, мертвых и так далее?» И все-таки — да. Она видела. С направлением она действительно угадала. Если повезет с дорогой, то где-то через час они доберутся до Александрии. Главное, чтобы у них врач был. «И чтобы пацан пережил эти два часа». — Энн, все в порядке? — Да, еб твою мать, Паоло, — сквозь зубы ругалась Энн, начав спускаться. И все же ответила мужчине, чтоб не вздумал подняться за ней — «снимай его потом с дерева»: — Спуска… Ветка, до этого казавшейся прочной для того, чтобы выдержать двух Энн, неожиданно обломалась с подлым треском. Хрясь. Она успела зацепиться за ветку, чтобы чуть замедлить падение, но пальцы соскользнули. Хрясь. Повезло, едва глаз веткой не выбило — лишь прочертило длинную царапину вдоль виска. Хрясь. Снизу раздался обеспокоенный шум. Хрясь. От боли в ключице на пару секунд потемнело в глазах. Кажется, хрустнули не только ветки, но и кость. Хрясь. Хрясь. Бац. Последний был ощутимо смягчен кинутыми на землю одеялами и мешками. Но бок отбила знатно, не слишком удачно сгруппировавшись при приземлении. Она хватала ртом воздух, пока Крис оперативно доставал полевую аптечку. Хотелось посмеяться и предложить замотать ее в пузырчатую пленку, когда ей в следующий раз вздумается забраться на дерево. — Я нашла.

***

— Не знал, что ты куришь, — шепотом говорит шериф, как можно деликатнее вторгаясь в ее личное пространство. Он подсел к Энн на крыльцо еще пять минут назад, но позволил спокойно докурить сигарету и понаблюдать за закатом. Почему-то за крепкими (наверное), надежными (возможно) стенами закат кажется ей не таким красивым, как на открытой местности. Как будто чего-то не хватает. «Угу. Криков, например, бедолаги, которого жрут заживо». — Я и не курю, когда нечего курить. Не курила с тех пор, как…. Как все это началось. Как-то не до поиска сигарет было. Теперь голова кружится. Зато от руки отвлекает, — она кивает на перебинтованное, зафиксированное предплечье. — Болит? — Адским пламенем. Но жить буду. — А как мальчик? — Лучше. Спит. Вовремя успели. Док сказал, что еще немного, и аппендикс бы разорвался. Повезло. Сидят. Молчат. Разговор на отвлеченные темы не клеится. Энн-то в целом обычно не прочь потрепаться. Но со своими. С незнакомцами обычно приходится болтать по делу или чтобы задницу свою спасти. Граймс — он как-то и не туда, и не сюда. Другом она его назвать не может, но и совершенно незнакомым человеком тоже. Да и устала она, откровенно говоря. И еще ей кажется, что Рик тоже не ради пустого трепа подсел. Можно подумать, что у лидера Александрийцев других дел нет, как с ней сидеть. — Насчет Спасителей… — Вот опять ты за свое? Мне так придется снова сигарету выпрашивать. Давай считать, что я расплатилась за отказ сломанной ключицей. Достаточно? — Я не об этом, — мягкая улыбка почему-то напоминает ей об улыбке другого мужчины. Другая улыбка, другие глаза, другие интонации. А вот напоминает и все тут. Да что тут удивительного, раз речь о Спасителях пошла. — Хотел сказать, что мы все же сумели разобраться с ними. С потерями…. Он убил Гленна. Помнишь его? — голос на секунде становится сухим, скрипучим. Граймс мотает головой, отгоняя от себя воспоминания. — Но мы смогли. Спасители больше никому не причинят вреда. Ниган – их лидер – больше никому не навредит. — Мертв? [Почему у тебя дрогнул голос, котенок?] Энн не поворачивает голову к Рику. Наверное, не хочет, чтобы он в них что-то умудрился разглядеть. Сожаление? Ей, правда, жаль, что этого вечно скалящегося мудилы в кожанке больше нет? Вот его? Того, кто с душой прошелся битой по руке Паоло? Да так, что она до сих пор слушается его паршиво. Да. «У него хоть чувство юмора было. Своеобразное». — Нет. Он здесь. Заперт. — Че? — а тут уже Энн не выдерживает, повернувшись к Рику. Наверное, ей послышалось. Наверное, показалось. Она, конечно, догадывалась, что моральные принципы шерифа чудны, но чтоб до такой степени? — Он служит примером, что мир может измениться. Если мы хотим сделать его пригодным для будущего поколения, мы не должны жить по принципу: око за око. Думаешь, я не прав? Я же знаю, что со мной мало, кто согласен. Они думают, что я должен был его казнить. — Я думаю, что мое мнение не имеет значения. Я могу его увидеть? А что бы сделала она? Что бы сделала Энн, если бы Ниган не покалечил, а убил Паоло? Что бы сделала она, оказавшись на месте Граймса? Заперла? Отдала бы на самосуд? Убила? Милосердно отпустила? [Ты знаешь ответ на свой вопрос, котенок] «Да». Если бы он убил кого-то из ее группы, из ее семьи, она бы не простила. Не отпустила, не заперла. Она убила бы. Сама. И эта мысль ее уже и не пугает. Пугает сама холодная расчетливость мысли. — Зачем? — Я девочка. Я любопытная. Ну или чтоб повод был менее тупой, могу таскать ему еду. Вы ж его не солнечными лучиками кормите? Одной рукой управлюсь. Надо же как-то отрабатывать гостеприимство. — Я не прошу вас ничего отрабатывать. Как и не прошу уходить, когда поправится мальчик и ты. — Я знаю, Рик, что не просишь. Поэтому и предлагаю сама.

***

— Oheret’, — шепотом ругается Энн, спускаясь вниз. «Твою мать, действительно тюремная камера. У всех в этом мире мозги набекрень. Абсолютно, блядь, у всех. У тех, кто разыгрывает карту злодея. У тех, над чьей башкой другие чуть ли не нимб видят. У всех, блядь. А у меня трижды набекрень, раз вызвалась». Обстановка в подвале, где находится камера ее бывшего "работодателя", не слишком располагает к оптимистичному настрою. Побольше, конечно, каморки, в которой она сидела в Святилище. И тем не менее. Это тюремная камера. Решетка, все такое. Кажется, убить его было бы милосерднее. Но мистер Сверкающая бляха видимо уверен, что таким макаром он показывает людям пример. «Окей. Допустим. Это не мой монастырь». Сидящий в клетке — иначе и не скажешь — человек смотрится в ней дико. Примерно так же в зоопарке выглядит медведь, запертый в четырех стенах. Или лев. Кажется, что ты в безопасности? Ну попробуй — сунь руку. «И он вот так два с хреном года?» Человек сидит в углу. В тени. То ли спит, то ли дремлет, то ли притворяется, не желая разговаривать. «Херово. Чтоб он да молчал». Энн привлекает к себе внимание деликатным покашливанием и чуть менее деликатным грохотом подноса, который опускает на пол. Когда распрямляется, в глазах опять дискотека. Здоровая рука невольно потирает плечо, ощупывает перевязь, хотя забинтовали ее на славу. Любое движение — неважно какое — вызывает боль в сломанной ключице, которая довольно живенько отдает прямо в виски. Надо было, конечно, все же взять у дока обезболивающее, но ей не хотелось быть в долгах больше, чем есть. А ее порцию обезбола лучше пусть пацану отдадут. Ему они пригодятся, как очухается. Полостные операции — это вам не хухры-мухры. — Привет, шеф. Давно не виделись.

3.

— Как рука? — поворот головы. Хоть какая-то реакция. Энн подходит ближе к прутьям. Брови невольно вскидываются вверх. «Это ж как надо было постараться, чтоб сбить с него весь лоск? Черт. Он вообще ест? Худющий — вон об скулу порезаться можно. Заросший как леший». Не знай она, что перед ней тот самый Святой Ниган, вряд ли бы признала сразу. «Вспомнит или нет?» И почему вдруг ей интересно, помнит ли Ниган девчонку, которая поранила его? Девчонку, которая бросилась на него с дерева, как взбесившаяся кошка? Не просто интересно, а даже…. Важно? Казалось бы, какая ей разница. Ну сколько там людей было в Святилище? Она разве первая и последняя, кто сбежал? И почему вообще так важно, чтобы он ее вспомнил? Сколько времени прошло с той встречи в лесу? — Твою мать. Ты выглядишь дерьмово, шеф. Серьезно. Никогда не думала, что скажу это, но ты выглядишь хуже меня. А внешний вид никогда не был для меня в прерогативе. Я присяду, не против? Башка звенит, — она продолжает тараторить, подтаскивая ближе к клетке стул и усаживая на него отбитый зад. Болит «абсолютно на хер все». Но это лучше, чем быть по ту сторону железных прутьев. Хотя…и, наверное, это довольно внезапная мысль, она рада, что Ниган жив. Забавно, конечно, но из всех людей, населяющих Александрию, Энн с уверенностью может сказать, что верит только ему. Он не шелохнулся, когда дверь, ведущая на улицу, открылась, впуская в подвал, где была его камера, человека. Ничего нового. Сейчас полупустой поднос с подобием еды опустится на пол, и он вновь останется один. Ведь вошедший не был Граймсом, а значит сегодня Ниган освобожден от самодовольства шерифа с его плохой игрой. Ниган сидит в углу. Опять в самом темном углу, чтобы в темноте был виден лишь его силуэт, создавая иллюзию (может только для самого себя), что его в этой клетке нет, и эта иллюзия оживет, если и тот, кто пришел принести ему еды, его не заметит, видя перед собой только пустую клетку. Ниган уже не пытается заговорить. Пытался первые полгода, месяцев семь или восемь, а может и весь первый год: он ерничал, шутил, подначивал, заставлял выбегать из этого подвала со слезами особо нежных и ранимых; он даже предлагал ему передернуть или отсосать, понимая, что, конечно, ничего такого не будет, но хули не спросить, когда так сильно хочется трахаться. Теперь он все это проделывает только в те дни, когда у него особенно хреновое настроение, а мысли становятся все безумней, доводя его до потребности перегрызть себе вены или разбить голову об стену, чтобы уже сдохнуть. Вот тогда он цепляется за вошедшего к нему человека и напоминает именно себе, кто он есть. Что даже сидя в клетке, он все еще остается Ниганом. Сильным. Несломленным. И он не сразу понимает, что сегодня именно его внимание пытаются привлечь. Хмурится при легком покашливании. Поджимает губы, когда поднос на пол опускается с шумом и хочется гаркнуть, чтобы тупая курица была осторожней с его едой, ведь он замечает, как кренится в бок поднос и то, что было на нем, могло упасть: тогда бы он остался без ужина. Скудного, но все же ужина и воды (там была вода, а если иногда он позволяет себе не есть, воду он всегда выпивает всю). А после Ниган слышит голос. Он слышит именно голос, зацикливаясь на нем, а не на том, что к нему вообще решили обратиться. Голос девчонки, что оставила о себе память, и с ним он ощущает, как заныл белесый рубец на правой ладони (он даже не понимает, как непроизвольно сжал руку). Ее ведь не может быть здесь — вот она последняя грань, раз он из десятков людей в своей жизни, вспомнил ее, заставляя именно Энн прийти к нему в его безумии. Ее, а не Люсиль. Видимо, вина перед женой слишком еще внутри сильна (слишком въелась в душу), раз не может представить ее (свою любимую женщину — единственную им любимую женщину). Но, даже если это и так…, даже если это лишь его безумие. «Черт. ЧЕРТ. ЧЕРТ». — Ребеоооонок! — он тянет это радостно. Он тянет это без фальши в интонации некого счастья, которое его вдруг начинает переполнять (даже если там и нет никого — даже если все, дальше уже ничего не будет, и он станет тем психом, которому действительно место лишь в клетке), — только не говори мне, что ты вдруг прониклась проникновенными речами бравого шерифа, возжелав нести мир в этой дерьмовой пародии на жизнь. Он щурится, вглядываясь в темноту, в лицо девчонки. «А она повзрослела». Он это почему-то отмечает сразу же, пусть все еще и не кажется устрашающей силой, которая может повалить взрослого мужика, а после забить его камнем до состояния отбивной. Ниган спускает ноги на пол, встает медленно, тяжело, отталкивая себя руками от края раскладушки. И он улыбается: — А где твое платье с единорогом? Ближе к решетке, чтобы разглядеть лучше (а может и дотянуться, дотронуться, чтобы проверить, что там живой человек, а не призрак из его прошлого: один из первых, что его посетят). Он замирает у самой решетки и смотрит очень внимательно. Что было с ним все это время? Просто сидел в камере? «И все? Серьезно? И все?» Она выживала, она дралась, сражалась. Выжила. Была здесь, была там, была тут. Она убивала, она выживала. А для Нигана все свелось к четырем стенам, стальным прутьям и маленькому окошку, находящемуся высоко над землей. При всей ее порой убийственной честности чувство такта порой Энн знакомо. Почему оно срабатывает с ним? Даже когда рядом нет верных людей и зловещей биты? Да черт его знает. Возможно потому что Энн сама слишком хорошо знает, что такое быть запертым в клетке. Как показывает практика быть запертым в реальной клетке гораздо и ощутимее больнее, чем быть запертым в клетке метафорической. Ну и что его спросить: чем занимался, пока не виделись? И скольких с ранимой и нежной душой он довел до слез своими комментариями? — Шеееееф, — в тон ему тянет девушка. Придумывать не приходится. Как и импровизировать. Она вообще не чувствует проблем в поддержании диалога, хотя еще вчера вечером чувствовала себя некомфортно в подобной ситуации с Граймсом. Они тоже поверхностно знакомы, они тоже давно не виделись. Но с шерифом — человеком, которой ничего плохого ей не сделал, а сейчас и вовсе спас жизнь близкому — ей сложно найти тему для обсуждения. Возможно ли, что сейчас ее расслабляют решетки камеры? Вряд ли. Она не особо следила за языком и в их последние встречи, когда Ниган был на коне в своем Святилище. Может дело в том, что он не скрывал кто он за сверкающей бляхой и здоровенной пушкой в кобуре? — Я не мессия и не пророк, чтобы что-то нести в этот мир. В Александрии ничего личного — только бизнес. Здесь хороший врач, — она кивает на спеленатую руку и едва заметно прикусывает губу, потому что на автомате дернула правым плечом. А опять-таки любое движение сопровождается… «сука, как же больно!» Она не в первый раз травмируется, по идее уже должна была привыкнуть к подобного рода боли, но сломанная ключица умудряется ее поражать новизной ощущений. — Прости, шеф, но дарованный тебе единорог пошел на перевязочный и прочие материалы. Не пережил той гонки по лесам. Хотя знаешь, твое идиотское пожелание видеть меня в девчачьих шмотках во многом помогло. Для фильтрации воды — огонь.

***

— Энн, с каких пор ты носишь платья? — выпалил Крис, даже не оторвавшись от поедания чего-то очень сильного пережаренного. Он спросил так, словно они не виделись не пару месяцев, а минут десять, в течение которых Энн вдруг успела переодеться в дурацкое (порядком уже изорванное) платье с единорогом (впрочем, последний выглядит все равно лучшее ее). — А почему бы и нет, — она ответила с коротким, нервным смешком, устало завалившись на колени. «Нашла». И тут они все ожили. Побросали в сторону импровизированные тарелки, уронили чашки (и в воздухе запахло отваром из шиповника). Они побежали к ней, упали рядом. Они обняли ее. Почти буквально погребли под собой. Чьи-то пальцы провели по грязным щекам, по длинной царапине на плече. Кто-то трепал ее по голове, по спутанным волосам. А Энн смеялась. Смеялась так, что сводило скулы, до боли в животе. Она не помнила, когда ей в последний раз кто-то радовался. И почему вообще? Чем она заслужи… — Ни хера себе. Я же на пять минут в кустики отошел, — она услышала голос Паоло. «Паоло!» Паоло, который отправился в идиотскую операцию по спасению и вызволению Энн, и сам же попался! Паоло, который видел, как из-за ее решения, под раздачу попал невиновный человек. Паоло, который стоял на коленях. Паоло, который чувствовал запах горелой кожи. Паоло, который со слезами в глазах, до крови кусал губы и баюкал искалеченную битой руку. Паоло, который… — Эй. Он опустился на колени рядом со всей этой кучей-малой и осторожно убрал с ее лица прядь волос. — Я так рад тебя видеть, хоббит.

***

— Расценки на лекарства и услуги врача столь велики у многоуважаемого шерифа, что тебя отправили на самую нежеланную работу более привилегированными личностями в этой деревне, чтобы отработать их стоимость? Его губы искривляются в ухмылке (но все еще почему-то совершенно не злой): — Сказала бы шерифу, что охуенно умеешь отбивать тряпье камнями. Возможно оказалась бы в фаворе у местных мужиков, что явно заебались трахаться на не отстиранном белье. Он чуть сильней склоняет голову к правому плечу и рассматривает Энн, как дикую зверушку, которую по очень великому случаю (удаче) сумел поймать (и это она сидит в клетке, а не он, что с интересом и любопытством смотрит, желая еще и дотронуться, но из чистого соображения собственной безопасности опасается). Он, наверное, пока еще и сам не понимает, что это у него за взгляд и откуда внутри копошится, как кучка червяков, ощущение, что он так смотрел на Энн и в Святилище (особенно, когда она этого не видела, а он, делая обход, задерживался, наблюдая за ее работой). Это не ново в нем. Совершенно не ново. Ведь почему-то дал ей уйти. Ведь когда он шел к ней в карцер, он шел со злостью, яростью, с желанием схватить Люсиль и раскроить пару черепов, чтобы неповадно было, чтобы знали: то, что принадлежит ему, трогать нельзя. Энн была его. Не как одна из его жен, что старательно бы стонала под ним, будучи лишь красивым телом, податливым и похотливым — она была для него человеком, мелкой занозой в его заднице. Он шел тогда к карцеру, желая, чтобы Энн объяснила ему все, и блядь: он поверил бы даже в ее ложь. Скажи она Нигану тогда то, что ей помогло бы сохранить жизнь — ОН БЫ ПОВЕРИЛ — ведь убивать он ее не хотел. И теперь вот… обернулось все в сторону, где возможно он действительно поймет, что сострадание, сочувствие не для этого мира. А может, наоборот: может, она сюда не мстить пришла за то, что он сделал с ее другом. Может, в отличии от выблядков из Александрии, что считают себя божьими пророками, имеющими право отнимать чужие жизни, но при этом не считают себя убийцами, Энн понимает: в этом мире жестокость — неотъемлемая часть жизни, особенно, когда ты отвечаешь не только за самого себя. Возможно Энн смотрит на него в эти секунды, не раздумывая над тем, какой он чудовищный мудила, что заслуживает этой клетки (именно ее, а не смерти). Ниган ухмыляется под собственные мысли (с грустной улыбкой под зарослями своей бороды, под которой прячет губы). Почему ему вообще может так быть важным, о чем там думает эта девчонка, и не казаться бездушным убийцей в ее глазах.

***

— … и не убила его, когда была возможность? Почему? Энн смотрела в звездное небо, беззаботно жуя кислую на вкус травинку. Хорошо. Как дома. Почти как дома. Намного лучше, чем за надежными стенами. Ненормальная она, наверное, раз ей лучше здесь, чем в месте, где тебя уберегут от гнилых зубов бравые мужчины и женщины. И моднявый мудила, вооруженный битой, во главе. — Не хотела шуметь. Там мертвяков вокруг была куча. [Врешь, котенок.] «На хуй иди, сама знаю». Да, врала, так же беззаботно, как зажимала губами травинку. Без зазрения совести. Не думала же она о мертвецах, когда выстрелом оглушила Нигана. Просто не захотела убивать. Взяла и не захотела. «Могут быть у девушки капризы?» А может и вовсе струсила. [Врешь, котенок, врешь] «Мнение мертвых говнюков никого не волнует». — Да и знаешь: Ниган, конечно, мудила с больной страстью к пафосной театральщине, но были б люди реально недовольны его лидерством, думаешь, не завалили бы? Так что пусть живет. Мы здесь, они там. Постараемся лишний раз не натыкаться на этих Спасителей Малибу. «Если этот козел не позаботится о Кори, я ему лично биту затолкаю туда, где солнце не сияет».

***

Паоло не обязательно было знать, почему Энн не убила Нигана. Так же и Нигану вовсе не обязательно знать, что Рик и не пытался найти ей какую-то работу. Наоборот: щедро предлагал воспользоваться всеми удобствами и лекарствами, отдыхать, восстанавливаться. Странно, что полуодетых мулатов с опахалами не предложил. Причем так искреннее предлагал, что она лишь сильнее отказывалась. Доброта иной раз настораживает ее куда сильнее, чем сальные шуточки или откровенное мудачество. Никогда не знаешь, что скрывается за добротой (пусть ей и сложно представить, что у шерифа были какие-то дополнительные мотивы). Но знала Энн одного такого "доброго". За любой жест добродушия приходилось расплачиваться. Весьма болезненно (аж ребра заныли). Таким образом Ричард учил, что бесплатный сыр только в мышеловке, и что любой самаритянин может оказаться херовым Джеком Потрошителем. — А скажи-ка мне, шеф, что такого сейчас нужно сделать, чтоб загреметь за решетку? Чем ты сердобольному шерифу насолил? Пошутил про его ствол и гиперкомпенсацию? Трахнул его женщину? Граймс-то, конечно, вкратце обрисовал ей ситуацию. И Энн жаль того убитого парнишку. Но ей интересно знать версию Нигана. Совпадет или нет? «Эффект Рассемона». На самом-то деле она не собирается судить (уж точно не ей искать правых и виноватых; разборки живых ее мало интересуют, пока не касаются напрямую ее семьи). Да и ответ ей не так важен. Просто…. «Просто что?» Микки в отключке, Энджи наконец-то задремала, остальные выбрались с людьми Граймса на разведку — отрабатывают гостеприимство (пусть никто и не просил). Энн без дела чувствует себя…как в клетке. А тут еще и чужая территория, чужие люди (смотрят недоверчиво). И в компании заключенного ей уютнее и спокойнее. [Я всегда знал, что в тебе что-то такое есть, котенок. Во тьме ты видишь лучше, чем при свете]. Гребаный Ричард обожал нести всякую метафорическую херню. «Чтоб ты сдох. Ах-да. Ты ведь и так сдох». — Наш дорогой шериф крайне обидчив, когда убивают его людей. Знаешь, его эго немного меньше моего хера, и это заставляет его пыжиться изо всех сил, чтобы доказать, насколько ж его мнение единственно верное. И в верность этого мнения не входит то, что убивать нельзя не только его людей, но и трогать моих ему тоже было нельзя. Он щурится, не сводя взгляда с лица девчонки. Все еще девчонки, все еще ребенка: для него навсегда она остается именно ребенком, даже если он вдруг возжелает ее отыметь, разглядев под новыми тряпками повзрослевшее, уже более сформировавшееся тело. Его пальцы цепляются за решетку: — Скажи, что ты настоящая. Это почему-то важно. Важно сказать. И никому другому. Никому. Как будто прорываются его крики, но в одном предложении. Просьбе. — Мне почти не хватало твоей привычки сводить все к гениталиям. Правда из всего потока твоих слов я так и не поняла: маленький у тебя хер или большой, ну чтоб понять какого же эго Граймса. Как-то раньше не пыталась его измерить, — Энн немного уводит тему в сторону. Не слишком аккуратно, но как получается. Не ей решать, кто там из них прав или виноват. Не ей копаться в чужом прошлом. Своего хватает аж по самое горлышко. Оно ведь все еще не дремлет, напоминает о себе в наиболее уязвимые моменты, шепчет всякое голосом мертвеца. И она без понятия, сколько ей еще нужно времени, чтобы забыть его голос. [Дело в том, котенок, что ты не хочешь забывать]. Энн вздыхает, качая головой. Непозволительно отросшие (в кои-то веки чистые) волосы рассыпаются по плечам. Она встает со стула, покряхтывая как столетняя старушенция, подходит ближе к камере. Вплотную. По идее ей нужно его бояться. Знает ведь, на что способен. Но она не боялась тогда, не собирается и сейчас. В конце концов, Ниган не убил ее, когда у него было море возможностей, так на кой оно ему сейчас? Энн легонько касается его правой руки: от кисти до сжавшихся на прутьях пальцев. Разжимает последние, чтобы ощутить подушечками своих пальцев белесый шрам. Взгляд у нее сосредоточенный, серьезный. Она поднимает глаза на Нигана: — Долго левой дрочить пришлось? — серьезное выражение долго на лице удержать не удается, как и играть в гляделки. Она моргает, прыскает от смеха. — Не очень живая по ощущениям, но точно настоящая. Он встречает прикосновение Энн к его руке без сопротивления. Опускает взгляд вниз, наблюдая за тем, как она разжимает его пальцы, а после ведет по рубцу на ладони. Ниган отвык (он одичал в этой клетке) от таких осторожных к нему прикосновений. От, кажется, совершенно обычного, человеческого прикосновения, что несет вдоль позвонка табун мурашек, а не вызывает судорожную боль в мышцах (от "нежности", с которой он встречался все это время, сидя в этой ебаной камере). И эта осторожность кажется еще более нереальной — Энн кажется из-за нее еще более нереальной. И весь этот разговор точно только в его голове. — Ребенок, я не дрочил сам себе лет с шестнадцати, — Ниган заставляет себя улыбнуться, выбираясь из мыслей в ту же секунду, как Энн отнимает свою руку от его, — хорошо, вру, в шестнадцать я надрачивал себе до мозолей, так как трахаться хотелось каждую секунду. Тут или дрочить или иметь было надувную куклу, но боюсь, второе мать бы не очень оценила, а для первого я научился закрывать двери. В Святилище же для этого у меня были жены. Он возвращает пальцы на холодный металл решетки. И хотел бы он перестать пялиться, да боится, что если отведет взгляд, Энн сразу исчезнет. Только в этом он ей не признается, хватит и его вопроса про "настоящую", чтобы она посчитала его психом. — А сейчас как справляешься? — его обращение "ребенок" уже не парит как раньше. Как говорилось в какой-то книге или в фильме (или еще где-то): не можешь победить — присоединяйся. Весьма сомнительный и малодушный девиз, но в данной ситуации самое то. — Обет воздержания до лучших времен? Или как? Ты скажи, если что надо. Я тебе лосьон какой притащу. Журнальчики. Я читала, что длительное воздержание негативным образом сказывается на особях мужского пола. В конце концов, онанизм как езда на велосипеде. Раз научившись — не забудешь. Губы в улыбке раздвигаются как-то непроизвольно, демонстрируя еще ярче зубы (на секунду до момента, когда Ниган ведет языком по кромке нижних зубов, задевая кончиком и нижнюю губу — улыбка кота, с похабными искорками в глазах). — Журнальчики и лосьон — это заманчиво, но если бы ты уговорила какую местную даму. Ведь возможно с твоими доводами они не побегут в истерике со своей тонкой душевной женской организацией докладывать шерифу, что я им предлагал отменный расчет за поганую жратву, что они мне таскают. Ниган то ли шутит, то ли говорит серьезно. Он и сам не всегда мог с уверенностью сказать, где та грань шутки, через которую он переступает, переставая ждать, что слушатели и дальше будут продолжать смеяться. Однако, глаза сверкают так, будто это сейчас его самое заветное желание. Именно потрахаться, а не выйти на свободу из этой клетки. Именно хорошенько отыметь какую-нибудь бабу, а не Граймса, найдя Люсиль, и ей раскроить череп шерифу. Все это как будто та еще хрень собачья по сравнению с его желанием трахаться и отсутствие хоть малейшей разрядки, что его доводит до бешенства, потому что нет: он, блядь, не собирается тут надрачивать себе, запертый в этой конуре без света. И веселье разом уходит из глаз, сменяясь гневно сведенными к переносице бровями. Ему хочется разбить хоть что-нибудь от злости. Сколько раз эта ярость находила выход через тяжесть биты в его руках, которую он опускал на головы мертвецов; сколько раз он замечал, как люди в Святилище разбегались по своим углам, прячась, как тараканы, когда маска на лице их лидера давала трещину, выдавая гудящую в нем лаву ярости. А что сейчас? Его сейчас — это девчонка на шатком табурете, что подпитывает его бред, почему-то продолжая находиться в его реальности, когда время для посещения уже давно закончилось. Энн возвращается на стул, забирается на него с ногами, устраиваясь поудобнее. — Хватит пялиться на меня как на божественное чудо. И раньше мог догадаться, что ни к богу, ни к чуду я не имею никакого отношения. Ты б поел что ль. Давай-давай. Такой тощий, что я себя толстой чувствую. Не взывай своим видом к моим женским комплексам о пухлых ляжках и рыхлых ручках. Такая ни к чему не обязывающая болтовня. Даже напрягаться не приходится, чтобы думать, что сказать следующее. Энн ведь и тогда — в Святилище — понимала, чем ему удается держать людей, чем он их привлекает на свою сторону. Дело ведь не только в умении жестко держать руку на пульсе, не только в строгих законах и безоглядном подчинении. «Он просто на редкость харизматичный мудила». Но это не значит, что она забыла про угрозы в свой адрес, про то, как дернул тогда за волосы, как покалечил руку Паоло. Не-а, не забыла. Это часть их истории. Но ненавидеть его? Нет, даже копаться в себе не нужно, чтоб четко и ясно осознавать: у нее нет ненависти к Нигану. Нет страха, нет презрения. Даже малейшего осуждения. Он все еще ей интересен. Это как долго и мучительно собирать сложнейший пазл, психануть, забить на какое-то время, и вдруг снова к нему вернуться. — Допустим я поняла, что вы с шерифом так увлеклись веселой альфачьей игрой "у кого длиннее хер" или "кто громче хером по столу стукнет", что началась война. А здесь ты как оказался? Он победил в честном бою, пока вы сексуально валяли друг друга на травке? — Ребенок, Граймс и честность, это немного противоположные понятия, — он не доедает всего, опуская поднос на пол к своим ногам, — хотя, конечно же, доблестный шериф в этом никогда не признается. Ведь совесть не позволит признать, что не меньший мудила, чем я. И не меньше убийца. В этом мире у всех не просто руки в чужой крови, все в ней уже давно по самую макушку. Это теперь такой закон, и тот, кто сразу ему не подчинился, сдох еще в самом начале. Ниган смотрит на Энн исподлобья, опять прячась в темноте, опираясь локтями на колени и подбородком на сжатые в кулак пальцы. Он замолкает на минуту, перегоняя мысли в своей голове от одной к другой: — После нашей встречи с Граймсом, который со своими людьми напал на один из моих блокпостов, убив всех, кто там был, убив спящих людей, что не могли себя даже защитить, я отправил с ним поговорить Саймона. Я думал тогда решить все миром. ПРОСТИТЬ, сука, то, что было прощать нельзя. Но тут были дети, женщины. Старики. Наш доблестный шериф разговаривать отказался, и Саймон был вынужден уходить под обстрелом. И взамен всем этим жизням я забрал одну, заставляя Граймса понять, с кем он, сука, имеет дело, и загнал кулак в его зад так глубоко, что он и не понял, как от этого же еще и удовольствие получил, — в тембре слов злость, что не ушла и не уйдет, сколько бы еще ему не пришлось сидеть в этой чертовой камере. Он не покается. Ниган и не подумает просить прощение, даже если это сможет спасти ему жизнь. Потому что он не сделал ничего, чего не делал бы блядский Граймс. И он не жалуется. Не пытается выбелить себя, заставляя Энн понять, что чудовище здесь не он, пусть в клетке именно он. Ему вообще похуй, каким там Энн видит Граймса (не похуй только, каким она видит его). Энн беззлобно цокает языком, поелозив отбитой задницей на жесткой, колченогой табуретке. «Надо бы попросить кресло что ли, раз шериф, как "Россия — щедрая душа"». Она внимательно наблюдает за тем, как Ниган ест (не слишком охотно, но все-таки ест). Волевым решением удерживает на месте брови, которые пытаются в удивлении поползли вверх. Во-первых, с какого бодуна ее умиляет вид бывшего лидера Спасителей, пережевывающего какую-то бурду? «Это материнский инстинкт? Или что за чертовщина?» А может у нее просто чувство прекрасного страдает? Красивый мужик, а сколько мяса потерял в этой каморке. Впрочем, он даже таким — тощим — не выглядит безобидным и сломленным. [Некоторые притворяются лучше других, котенок]. Во-вторых, странно, что он вообще ее слушает. Ест так, будто одолжение делает, но ест же. Мог вполне ее послать вместе с подносом и пустым трепом. «Наверное, ему тут очень одиноко». Или скучно. Там в Святилище было столько людей: страх, уважение, раболепный трепет. А здесь? Как старый тигр в клетке зоопарка, который посетителям уже не интересен. Только покормить и приходят. — Ну да, — она согласно кивает, забирая поднос с недоеденной едой, и заодно думая, а не предложить ли ему пару капель из ее фляги (вроде как отметить встречу), — Забрал одну жизнь. И не ту, судя по всему. Блядь, вы, альфа самцы, со своим эго…. Энн смеется. Не зло, скорее уж с иронией. Ситуация почти комедийная, если не вспоминать про смерти тех, кто попал под замес. — Когда вы бодаетесь, вы выживаете, а дохнут все остальные вокруг. Ошибка Граймса в том, что он поторопился выполнять задание какого-то плешивого долбоеба с ранчо. Хотел избавиться от Нигана? И промахнулся. Твоя ошибка в том, что ты решил доказать Граймсу, что твой хуй больше. Засандалить, так сказать, по самые помидоры. Ведь тебе ж хотелось видеть его униженный взгляд. Да? Смерть — это ведь не то, это не круто. Растоптать эго противника — куда приятнее. Чем вся эта членомерение закончилось? Ты и сам в курсе. Я не знаю мотивов Рика: действительно ли он хотел что-то показать своим людям, сохранив тебе жизнь, или просто решил засандалить обратно? Не знаю. И мне плевать. Он предлагал нам тогда присоединиться к ним. На налет на блокпост. Но когда пацаны меряются письками, я сворачиваю в противоположное направление, чтоб не зацепило. Из-за чего бы там весь сыр-бор не начался. Энн и сама поражается собственной откровенности. Не может толком вспомнить, когда в последний раз была так откровенна. Она и своим-то не всегда все рассказывает. Несмотря на то, что для нее нет людей ближе "Танцующих", порой ей кажется, что она не может поделиться с ними всеми своими мыслями. Она уверена, что многое они не поймут, отдалятся. А ей совсем не хочется увидеть в их глазах разочарование, непонимание, страх. С Ниганом проще. Она не думает о том, какой выглядит в его глазах. Может потому что Ниган честно признает то, кто он, какой он? И, наверное, отчасти она ему завидует. Порой Энн пытается казаться лучше, чем есть. А это не так, совсем не так. Мертвый говнюк доказал это как неопровержимую теорему. — Ты права, — [давай, если ты все так же убежден, что она твое безумие — признайся, будь честен перед собой], — живой шериф — моя ошибка. Как и Шерри. Как и все ебаное Святилище! Яростный шепот, что бьет по ушам сильней, чем оглушительный крик во всю глотку. А после — улыбка. Идеальная. Во весь ряд зубов. Он признается перед Энн, он не орет, чтобы она заткнулась, и уж точно не ей указывать ему на то, какие ему было принимать решения. Не ей. Она выбрала свободу: он ее отпустил, вот пусть и пиздует туда, куда тогда так рвалась ее душа (к друзьям ли, что оставили ее, к полчищу мертвецов, в обществе которых она чувствует себя живой) — только подальше (КАК МОЖНО ДАЛЬШЕ) из его головы. Ему и без нее хватает демонов прошлого, с которыми разговоры не заканчиваются его капитуляцией и просьбами убедить его, что они не его бред. «И тебя я должен тогда был просто убить, умная девочка, что бежит от больших херов. Принимающая верные решения». Не это ли говорят его глаза? Его взгляд, который не рассмотреть, Ниган прячется в темноте камеры, не выходя обратно ближе к решетке, чтобы не дать Энн увидеть то, как он примиряется с правдой. Не дать ей понять, что ни решетка, ни его положение, не позволяют ей говорить ему такое и ждать, что это останется безнаказанным. Энн для Нигана как Люсиль…, она не боялась своего мужа, никогда не боялась, и Энн: он ведь не помнит в ее глазах страха, даже на полу у карцера, когда он приказывал ей успокоиться, а она ждала смерти, он не видел в ее глазах страха. Но почему он чувствует сейчас, что девчонка, которая когда-то волей случая (руками его людей) оказалась в Святилище, имеет право судить его? Она одна и имеет. Почему его мозг вдруг подкинул именно ее образ, а не его мертвой жены, перед которой он был виноват и виноват в десятки раз сильней, чем перед любым другим человеком, которому он причинил боль (забирая жизнь, отнимая право чувствовать себя хотя бы человеком). Его воспаленный мозг приводит к нему девчонку, которую он толком и не знает, а то, что о ней знает, вызывает не восхищение, а недоумение (ладно, вперемешку с восхищением, но все же недоумения гораздо больше). Энн еще в Святилище казалась ему совершенно неприручаемой и то, что ему докладывали после вылазок за ворота, все больше подтверждало очевидное: ее место было не на привязи. Как и его. Но чем больше было очевидного, тем сильнее ему хотелось сломать и подчинить, чтобы и помыслить не могла о свободе (чтобы переболела свободой, как наркоман, у которого отняли последнюю дозу, и он ждет момента, когда его накроет расплата за годы кайфа и эйфории). Но он знал, что не получится и, возможно, именно поэтому тогда приказал остановиться, и не пошел дальше по ее следу. Не сделай он тогда этого…, возможно Энн все равно пришла бы к нему в его безумии. Не осуждала, слушала, только глаза б ее не светились жизнью, чернея в своей смерти, а из горла выходили бы не звуки со словами, а переползали бы черви с личинками. — Ты подходила к Святилищу за эти пару лет? — ему интересно, что там. Как теперь живут его люди. Все еще его. И он не один день думал о том, почему ни одна сука не попыталась его вытащить из этой клетки. Почему так получилось, что даже в верности тех, в ком он был категорически уверен (в Саймоне он был уверен даже больше, чем в себе) отвернулись от него, принимая то, что сделала Шерри. Пальцы невольно до боли сжимают металлические края раскладушки (и взгляд цепляется за Энн, за ее фигуру на стуле). — Нет, не подходила. Я отлично запомнила, куда лучше не соваться, чтоб меня снова никому не приспичило спасать. И не хотела соблазнять одного мужика возможностью вернуть принадлежащее ему, — кавычки в воздухе, — на место. Энн хочет узнать про Кори. Но разве запомнит Ниган одну из своих многочисленных работниц? Она, конечно, девка заметная, но мало ли кому он там планировал присунуть. Разве всех упомнишь? Да и не стоит людям знать (никому), что она может переживать еще о ком-то кроме своей группы. Она хочет знать и о судьбе Фрэнка, но сомневается, что есть резон спрашивать. Потому что она и так догадывается, что стало с парнем, который помог ей сбежать. Ниган сбрасывает оцепенение. Шагает вперед. Нечего больше прятать. Глаза засветились обычным интересом, любопытством. Да и усмешка на кавычки про "вернуть на место" идет с искренним смехом. — А этот мужик возможно даже скучал. Да и не только он, — про себя он, конечно, преувеличивает. Ниган и думать забыл об Энн на неделю вторую (как рука перестала ныть, и док снял последние швы, так вовсе позабыл о девчонке), но как бы она не держалась особняком в Святилище, как минимум двое людей там помнили ее до последнего своего вздоха. Или все еще помнят: девчонка, что набивалась ему в жены, точно уж жива, а Фрэнк — хрен же узнаешь, что там у мертвых в их сгнившем мозге. — И ты значит из России? Я не ошибся, когда ты выдала про крепостное право. Почему Америка? Родители приехали за лучшей жизнью? Или ты сама? Почему не попыталась вернуться, когда еще только все начиналось? Или после. Тогда еще можно было найти топливо, найти летчика, найти не разъебанный аэропорт и свалить нахуй из этой ебаной страны. Он думал ведь об этом. Еще до начала всего. Думал, когда была жива Люсиль. Думал увезти ее куда-нибудь в Доминикану и прожить с ней последние ее дни там, у моря. Сделать ее счастливой. — Потому что, почему бы и нет. Но нет. Никто не искал мифической лучшей жизни. Практика показывает, что дело не в стране, а в том, как сумеешь устроиться. Пробилась с танцевальной командой на международный конкурс и… Энн прерывается, услышав, как открывается дверь. На верхних ступенях появляются знакомые, залитые солнцем, мыски ботинок. Шериф собственной персоной. — Видимо, это история на следующий раз. Заскочу на ужин, если не вырублюсь из-за плеча. Бывай, шеф. Бабу знойную тебе на сон грядущий, — она браво салютует Нигану, поднимая поднос. — Представлю Кори, ребенок. Она была самой знойной моей женушкой, ох и трюки она выкидывала в постели, — ему похуй на вошедшего Граймса, что прожигает его своим взглядом (он подмигивает Энн, когда та оборачивается у дверей на его слова). Его внимание приковано к Энн до последнего, пока девчонка не выходит за дверь, отбрасывая короткую тень, когда проходит мимо маленького окошка над его головой в камере. — Что ты ей наговорил? — Ниган был бы рад, если бы ебаный Рик Граймс вспомнил, что на нем целая община, и съебался бы из подвала, не цепляясь к Нигану со своими тупыми вопросами. Взгляд лидера Спасителей с безразличием в его темнеющих глазах, когда он переводит его на шерифа. Ниган отворачивается, уходя к раскладушке, так и не удостаивая Рика своим ответом (Ниган знает, что Граймса это злит, и делает это намеренно), — не заставляй меня входить в твою клетку. — И что же ты сделаешь, войдя сюда? — на его лице интерес, когда он оборачивается, чтобы посмотреть на Рика, — кишка тонка, шериф, — Ниган прицокивает языком, — хотя нет, не кишка, и даже не в хере маленьком дело, из-за чего так страдает твое самомнение. Ты ж у нас ебаный шериф Граймс — предводитель святош и праведников, а разве святоши бьют или унижают безоружных пленников? Так что нихуя ты мне не сделаешь, — он опускается на раскладушку, вытягиваясь на ней в полный рост, и заведя руки за голову. — Не смей пудрить девчонке мозги! — Эта девчонка будет поумней тебя, чтобы суметь ей запудрить мозги, — он смотрит перед собой в потолок, думая об Энн, огрызаясь на реплики Рика уже больше по инерции, из вредности и желания довести шерифа вновь до нервной дрожи и пены у рта. Ниган как будто испытывает его границы, чтобы знать наверняка: а правда ли Рик нихуя не сделает? Или же как раз доказать Рику то, что не такой уж он и святоша, когда от бессилия заткнуть Нигана, все же перейдет границу.

3.

Рик находит ее позже. Садится рядом на мостках у водохранилища и смотрит, как Энн безуспешно пытается кинуть камешек, так чтоб тот зашлепал по воде. — Ты уверена, что это та работа, которой ты хочешь заниматься здесь? Он не говорит: "пока" она здесь. Видимо не сомневается, что Танцующие тут останутся. Но с чего они должны делать исключение для Александрии, если не делали его для других общин? — Работа как работа. Меня все устраивает, — ей овладевает непреодолимое желание в буквальном смысле слова уплыть от разговора: спрыгнуть с мостков в воду и поплескаться (а потом ей голову оторвет Док за то, что бинты намочила). Но не вина Граймса, что из-за больного плеча и "этих дней месяца" она чувствует себя старой ворчливой бабкой. — И ты не боишься его? После всего того, что узнала и того, что знаешь? — Я из России, — она тяжело вздыхает, понимая, что разговора все-таки не избежать. Хочется верить, что Рик не будет настаивать на своем мнении как на истине в последней инстанции и примет, как есть. — Мы обычно боимся решений своего правительства, а не запертых в каталажке доходяг. И ты разве сохранил ему жизнь, чтоб он выполнял роль местной бабайки? Или для того, чтобы показать пример? Мол, жизнь не вернется в прежнее русло, если мы сами не начнем ее туда возвращать, и все такое? Так может и не стоит преклоняться перед его былой славой, а общаться с ним как …ну хер знает…с человеком? — Он убийца, Энн. Это никогда не изменится. — Ага, — Энн продолжает кидать камешки, но дольше двух шлепков по воде никак не удается кинуть, — убийца. Как ты, как я. Покажи мне пальцем, кто тут не убийца? Ну кроме беззубых младенцев. Я убивала, ты убивал. Твой сын убивал. — Убийство из самозащиты — другое, — должно быть хорошо верить во что-то так беззаветно, так упрямо, не сомневаясь. Пожалуй, она в чем-то им обоим завидует. И Нигану. И Рику. Их как будто и не волнует спорность их действий. Они уверены в своей правоте, в своих поступках. [Ты слишком рано ушла от меня, котенок] — Ах-да. Ты же коп. Ты в курсе законов. Но по факту и ты, и я, и большой парень вон там, — она указывает на небо, — в которого я лично не верю, знает, что убийство остается убийством вне зависимости от причин. К тому же тех спящих Спасителей вы разве из самозащиты убили? Они во сне опасные газы распространяли? — Ты не понимаешь… — Конечно, нет, — Энн обрывает его на полуслове, наконец-то повернувшись к мужчине и сталкиваясь с ним взглядом, — Ладно, Рик. Что ты именно хочешь мне сказать? Что запрещаешь мне заниматься этой работой? Или что переживаешь за мою тонкую, нежную психику, на которую сможет воздействовать коварный арестант? — Я хочу быть уверен, что вы на нашей стороне. Энн кидает камень, почти не глядя. «Бинго!» Камень уверен зашлепал по воде, отдаляясь от мостков. Семь шлепков. «Круто». — Я уже говорила, что мы ни на чьей стороне. Но мы соблюдаем правила общины, на территории которой временно находимся. Поэтому если ты переживаешь, что у меня не выдержит хрупкое девичье сердечко, и я открою замок и выпущу Нигана, то зря. Не лезу в чужой монастырь со своим уставом. И выражаясь более понятным тебе языком: гораздо проще для тебя, как для лидера, если эту работу будет выполнять незаинтересованное лицо. Объективное. Мы договорились или мне идти грядки пропалывать одной рукой?

4.

Энн долго ворочается на кровати, все никак не может найти удобную позу для сна. Во-первых, слишком забита голова. Там все подряд: от мыслей о том, что, наверное, дома (далеко-далеко) погибли все ее кактусы (почему она вдруг о них вспомнила?) до рассуждений о том, кто же прав: Святой Шериф или Мистер Преисподняя (каждый живет со своей правдой). На самом деле она не считает святым шерифа и вовсе не думает, что Ниган дьявол во плоти. Мудаком бывает и первый, и второй. Только вот у последнего получается как-то естественнее, харизматичнее и продуманней. У Энн складывается ощущение, что все мудаческие поступки Граймса абсолютно спонтанны и не несут в себе изначально такой подоплеки (но это и хуже). Она не может назвать их плохими или хорошими парнями. Мол, этот за правду! А тот нет — на мыло его! Нет. Да нормальные они оба. Люди и как и все. Где-то налажали, где-то проявили себя. Их основное и главное отличие от остальных (и это же отличие от остальных делает их в чем-то похожими настолько, насколько им и знать не хочется) — лидерские качества. Они умеют вести людей за собой. А к светлому будущему или к могиле? Кому как повезет. Как-то странно осознавать, что в какой-то мере она тоже лидер их маленькой группы. «Сюр какой-то, пап. Твоя маленькая девочка — лидер. Бредятина, да»? Энн, шумно выдыхая, переворачивается на бок. Вторая причина бессонницы — рука. Боль от ключицы ползет вверх и бьет по вискам. Боль от ключицы ползет вниз и, кажется, аж в задницу отдает. Хотя виной-то скорее относительно неудачное падение с дерева. «Было бы оно совсем неудачным, я б не трепалась с Ниганом о том, не надо ли ему чего, чтобы справиться с длительным воздержанием». Док выдал ей обезболивающее и снотворное, но единственное, что она выпила — травяной чай Анджелы. Особый сбор травок: расслабляет, успокаивает, помогает уснуть (как говорится: никакой химии, все натуральное). И ведь не придерешься: все остальные дрыхнут, как младенцы. Она просто "счастливое" исключение. И было бы неплохо закинуться колесами и забить на все, но…. Но. [Ты не станешь этого делать, котенок] Привыкла полагаться на себя. Привыкла пробиваться через боль. Либо отвлекаешься от нее и отсекаешь, либо терпишь. Энн снова вздыхает и переворачивается на спину. Терпеть, так терпеть. Она не ожидала встретить кого-то знакомого. С учетом того, что выживание в текущих реалиях во многом уж больно зависит от удачи (а удача — дама такая: сегодня с тобой, завтра смотрит в другую сторону, будто вы и незнакомы вовсе), встретить кого-то, с кем ваши пути разошлись приличное количество времени тому назад — непозволительная роскошь. Еще меньше она ожидала встретить Нигана (пусть Танцующие и вернулись в знакомые места, где можно было пересечься со Спасителями). И уж тем более странно было встретить Нигана в Александрии. Не восседающего на каком-нибудь самом удобном стуле в окружении толпы обожателей (справа — любимая Люсиль; слева — мужик с тараканьими усищами — «Саймон?»), а запертого ниже уровня земли: худого, заросшего. «Но ведь этого мудилу так просто не сломаешь. Ага?» Да, его прямота вместе с похабными шуточками и широкой улыбкой никуда не делись. И так знакомо до косточек пробирает взгляд темных глаз. Только что-то мелькнуло в его лице, когда он спросил настоящая ли она. Мелькнуло же, ей не показалось? Незнакомое, незамеченное ею ранее. И именно из-за этого Энн чувствует..? Что? Нет, не жалость. Это чувство на жалость не похоже. Какое-то смутное сомнение, ощущение, что происходящее неправильно, что так не должно быть, что он не должен быть взаперти. «Никто, блядь, не должен быть взаперти. Лучше уж альтернатива в виде "вечного" покоя, чем так». [Но ты себя не убила, когда у тебя была возможность] Энн опять вздыхает и резко выпрямляется в кровати. А вот и третья причина бессонницы. Удобная кровать, хороший матрас, подушки и одеяло. Стены, потолок, окно, за которым уже брезжит рассвет. Все так хорошо и комфортно, что каждая клеточка тела орёт благим матом: ТИКАЕМ, ЭТО ПОДСТАВА! Она не может убедить себя в том, что за удобство ничем не нужно расплачиваться. Не может перестать думать о том, что в любой момент дверь в комнату откроется и …. «Ну хватит!» Она встает, свесив ноги в ботинках вниз. Раздеться она себя еще как-то заставила, а вот берцы — нет. Всегда при ней. Потому что одежду можно еще как-то быстро натянуть, случись чего, а с обувкой спросонья бывает сложно. Энн встает, нервно прохаживается по комнате. Это ведь тоже очумелая такая роскошь: спать всем вместе, не выставляя караульных (хотя она почти уверена, что Паоло сейчас сидит на крыльце и не спит — как раз его время бдить). А тут еще и каждому по спальне досталось (только Анджела осталась с сыном в больничке). Редкий случай, когда парочки могут позволить себе побыть наедине, насладиться моментом и друг другом (а не светить голой задницей в лесу, подкармливая комарье). Она делает еще несколько шагов, со злостью вдруг замечает свое отражение в невесть зачем стоящем в углу зеркале. Незаконченная татуировка уробороса на правом боку (а сколько еще таких незаконченных дел осталось дома? «я ведь обещала маме, что как вернусь, обязательно помогу выкинуть весь хлам на даче»). Она кривится, глядя на разбросанные тут и там следы от ожогов и шрамы. «Как гребаная невеста Франкенштейна». Ричард говорил, что шрамы — это хорошо. Шрамы напоминают тебе — живому, — что ты переродился, собрал себя заново. «Нихуя ты не «собирал» меня, мертвый говнюк. Просто изуродовал: внутри и снаружи». Она отворачивается от зеркала и начинает одеваться. Все равно уже не заснет.

***

— Вставай. «Как же больно. Чертчертчертчертчерт. Больно-больнобольнобольнобольно». Мысли клубком спутываются с бормотанием и тоненьким скулежом. Энн лежит на деревянном полу (это важно, потому что, кажется, у нее не осталось ни одного живого места от заноз, хотя теперь занозы — это милый пустячок), сжавшись в комок. Одной рукой обнимает разбитые коленки, подтянутые к животу, другой — держится за ребра с левой стороны. Попытки вдохнуть поглубже приводят к острой боли (а что вообще еще не вызывает боль?). — Вставай, котенок. «Нет-нет-нет. Хватит. Ну, пожалуйста. Я устала. Я хочу спать. Я хочу пить. Мне больно. Пожалуйста, пожалуйста». Разбитые губы шевелятся, но вместо слов — лишь подвывание, как у побитой собаки. Перед раскрытыми, застланным слезами глазами возникают мыски его кроссовок. Пальцы безжалостно давят на синяк на бедре. Энн вскрикивает, зажмуриваясь. «Пожалуйста». — Хва…тит. — Вставай, Энни. Не встанешь — умрешь. Ты разве хочешь умереть? Тебе разве не любопытно узнать, что будет дальше? Сейчас ей хочется знать лишь одно: даст ли он ей стакан воды или только сильнее будет вдавливать пальцы в синяки. «Как же я тебя ненавижу». У нее даже не получается разозлиться, чтобы сбросить его руку с бедра. Ничего не получается — только скулить. — Пить. Ричард, пожалуйста. Я хочу пить. Он хватает ее за подбородок, отрывает голову от земли и заставляет посмотреть в свои глаза. У него глаза серо-голубые. Как у нее. Как у ее отца. «Это ужасно. Ужасно. Нельзя думать о папе. Только не сейчас. Не с ним». Он улыбается ей почти ласково, а пальцы удерживают подбородок как клещи. — Вода в стакане, котенок. Стакан на столе. Тебе нужно лишь встать и взять то, что тебе так хочется. — Иди ты в задницу, урод, — сквозь слезы отвечает Энн. Остатков сил хватает только на бессмысленную грубость. А что еще он ей сделает? У нее и так болит все, что может болеть. Убьет ее? — Значит, тебе тут удобно, котенок. Тебе удобно? Она настороженно озирается, потому что голос Ричарда вдруг становится выше и моложе. И последний вопрос звучит по-детски искренне, с любопытством. Что за черт?

***

— Тебе удобно? Энн открывает глаза и видит перед собой Карла. Отцовская шляпа на месте. Она с трудом отрывает голову от деревянных досок и мысленно чертыхается. Прилегла на пять минут в беседке и тут же уснула прям на полу под скамьей. «Паранойя — моя паранойя». Судя по всему, она так полдня продрыхла. «Вот она сытая жизнь за стенами. Еще немного и я буду валяться на диване, бесполезно пытаясь доораться до Захара». — А кровать тебе чем не нравится? — Спать на жестком полезно для спины. Сам попробуй, — она встает и потягивается. Замечает, как мальчишка смотрит на незабинтованную, здоровую руку и неторопливо, но уверенно опускает рукав потрепанной клетчаткой рубашки, чтобы не последовало расспросов о шрамах, на которые сейчас — после неожиданного пробуждения и дерьмового сна — она не сможет ответить без резкости. — Непривычно на кровати, да? Когда мы сюда только пришли, нам тоже было странно. Каждому предоставили дом, но мы спали все вместе. И кто-нибудь обязательно был на карауле. Не могли привыкнуть к тому, что можно как-то иначе. Вы привыкнете. — Ага, — Энн улыбается, качая головой. Им незачем привыкать ко временному комфорту, а пацану незачем знать, что они здесь ненадолго. — Ты что-то хотел?

5.

Люди встречаются и расходятся. Люди совершенно не ценят то, что им дарит жизнь или же простой случай. Одно знакомство, которое может изменить всю их жизнь. Один момент, который у них проскальзывает между пальцами, как песок, который они не додумываются удержать, просто раскрыв ладонь, а не сжимая со всей силы пальцы — пусть и это совершенно бесполезно. Удержать силой невозможно — он знает. Ниган пробовал. Поэтому он больше не цепляется за людей (старается не делать этого изо всех сил), хотя образы оседают у него в памяти, и внутри желудка копошится сожаление о том, что в его привычках терять, и он ничего из этого менять не желает (а может и желает, только теперь поздно что-то менять: новый мир для этого не предназначен). Кого-то любить. За кого-то переживать. То еще дерьмо, что в новых реалиях бесполезная растрата сил, эмоций и ворох новых ошибок, из-за которых ты же и сдохнешь — и хорошо, если сдохнешь быстро. Тени на потолке ему говорили именно об этом. Тени на потолке, в которых Ниган замечает мелькнувшую фигуру его безумия, с этим крутит желудок спазмом. И причина этого не голод, а легкая эйфория, с нотками надежды, что он обезумел достаточно для того, чтобы образ бешеной девчонки явился к нему вновь, неся за собой функцию то ли его совести, то ли созданный для того, чтобы он, наконец, смог осмыслить каждую из допущенных ошибок, а после вышел отсюда: нашел, блядь, способ выбраться из этой клетки. Он продолжал бы вот так лежать и дальше всматриваться в тени, даже без нетерпеливого ожидания, что Энн действительно придет вновь — он не шелохнулся, когда вчера вечером какая-то новая, незнакомая для него девушка принесла ему ужин, не шелохнулся и утром на следующий день, и в обед. Мышцы может и ныли от потребности подорваться в ту же секунду, как дверь в его подвал отворялась, подскакивая к решетке в надежде, что вчерашний день повторится, но нет. Нихуя. Даже если девчонка реальна. Даже если… Шаги по лестнице отвлекают его от теней на потолке. С грохотом, от которого Ниган слегка морщится. В затылке тупая боль и она — [нихуя ты не умеешь врать] — нарастала именно из-за ожидания, в котором он не в силах признаться. Ниган немного поворачивается. Хочется послать на хрен вошедшего с подобием очередного ужина, который он все равно сегодня не намеревается пытаться в себя впихнуть. После повернуться к стене лицом и может попытаться уснуть, чтобы избавиться от головной боли (в надежде, что она уйдет после сна, как уйдет и тянущее чувство ожидания — [тоски] — безумия). — Да твою же мать! — стук металла: звонкий, как будто вошедший несет то ли таз, то ли ведро (но ведро с помоями в его камере меняли еще с утра, и он сомневается, что Рик вдруг вспомнил о личной гигиене своего заключенного, решая, что стоит начать что-то менять в содержании Нигана). Он рычит зло, резко отводя руку от лица, пальцами которой прикрывал глаза. — Свали нахуй отсюда, и Рика с его благородством своди на тот же хуй, будь добра, — он поворачивает голову, чтобы увидеть вошедшего в его камеру. Он знает наверняка, что это женщина. К нему всегда приходят женщины, кроме Граймса, который возможно опасается впускать в камеру других мужчин, потому что в отличие от самого Рика у тех есть яйца, и они все также злы на Нигана, и с их позиции правосудие над лидером Спасителей должно было быть иным. Он слегка прищуривается (тени на потолке в образе его безумия сливается в фигуру девушки на ступенях его подвала). — Блядь, Энн, ты такая маленькая, но такая шумная, — узнавание вошедшего не смягчает его голос, оставляя в тембре злые, недовольные нотки. Клетка не сделала его тем, кто примирился со своим положением. Пусть он и в клетке, он все еще Ниган. — Воздержание все-таки дает о себе знать, шеф, или это мужские дни месяца? — подносом она продолжает громыхать даже громче (уже нарочно). Шлепает его на стул, ведро с теплой водой ставит возле прутьев, так что вода расплескивается. На черта она вообще сюда приперлась? Энн уверяет себя, что ей всего лишь нужно чем-то заняться, пока они торчат тут. Но сомневается, что причина только в этом. Энн Нигану напоминает слона в посудной лавке. Только того слона, который намеренно взобрался на буфет, падая вниз вместе с ним под свои довольные возгласы. Или кошку, что ураганом прошлась по всей квартире, забираясь по шторам на гардину, устремляясь через пару секунд на голову хозяину, делая все это с удовольствием. Он щурится сильней, вглядываясь в то, что громыхает в руках девчонки, выдыхая под нос тихие маты на шум, что подняла Энн. Она будто намеренно громыхает еще сильней, как действительно вредный ребенок, которому осталось только притопнуть ногой или же вставить, что он ей не отец, чтобы комментировать способы ее передвижения. И ему как будто все еще не интересно, но наблюдает слишком внимательно за каждым движением Энн, чтобы и дальше убеждать хотя бы себя, что девчонка не привлекла его внимания достаточно, для того чтобы он поднялся со своей "комфортабельной" кровати (все еще медленно для того, чтобы не выдавать себя в своем нетерпении, с которым Ниган ждал ее). — За мной сегодня уже убирали и кормили, ребенок, шла бы ты отдыхать, залечивать свое плечо. «Ты ведь все равно уйдешь, не сегодня, не завтра». И в отличие от Граймса Энн эти "не сегодня, не завтра" точно исполнит, оставляя Нигана в клетке без компании своего сумасшествия. — Как прекрасно, что я ребенок, и меня не волнует мнение старших, — отбривает Нигана Энн, рассматривая хмурую, заросшую физиономию. «Побрить, постричь, и можно даже попробовать уговорить какую-нибудь цыпу на ничего незначащий перепихон. Пять минут — и все довольны». — Выпороть бы тебя, ребенок, за такое пренебрежительное отношение к старшим, да боюсь понравится, а я не могу подвергать тебя таким мукам. Как же ты после на свободе будешь без меня, — Ниган опускает то, а кому из них вообще это может понравится. Его руки изнывают от потребности хотя бы просто прикоснуться к другому человеку (свободно, без необходимости тут же одергивать руку под испытывающий недовольство взгляд). Он усмехается себе под нос, качнув головой: — И как же хорошо, что я старпер: могу брюзжать сутки напролет, а вся херня, мною сказанная, может интерпретироваться, как маразм, — допустим та, где он спрашивал у Энн, настоящая ли она. Ведь лучше слыть тем, кто впал в маразм, чем слабым, нуждающимся в том, чтобы его вели обратно к свету из тьмы, в которой он затерялся, не слыша больше даже своего собственного голоса, что сорван от яростных криков. Энн могла бы Нигану рассказать о порке, и о том, что она ей определенно не нравилась. Она продолжает хранить на лице полуулыбку (пусть внутри передернуло от воспоминаний). Ричард никогда ее не порол. Его способы воспитания были иными: грубые, болезненные, но хотя бы без сексуального подтекста. Пороли (шлепали – когда как) ее будущие мертвецы, которым Ричард сдавал ее тело в аренду. Ее всегда это поражало: отдать ее какому-нибудь изголодавшемуся по сексу ублюдку, а после вспороть ему глотку. Таким образом Ричард показывал, что он единственный, кто по-настоящему о ней заботился. По крайней мере Энн казалось, что именно это Ричард хотел ей доказать. Она могла бы рассказать об этом Нигану. Но не расскажет. Ей не нужна жалость, сочувствие или скрежетание зубами в бессильной злобе. Она всегда отмахивалась от вопросов про шрамы и ожоги. «Да было кое-какое дерьмо», и все. Никто кроме нее и мертвеца не знает правды. Энн со своими шрамами и воспоминаниями в одиночестве. И ее такое положение вещей вполне устраивает. — Кстати, шеф, я могу быть очень тихой, — Энн говорит спокойно, по факту и не выпендриваясь. Всего лишь правда. Передвигаться бесшумно она действительно умеет. А малый рост и компактная комплекция в этом отлично помогают (как и танцы, хорошо научившие обращаться с собственным телом, чувствовать его). [Приятно знать, что и я к этому приложил руку, котенок]. — Могла бы появиться у тебя перед носом, как по мановению сраной волшебной палочки, но не хотела довести тебя до инфаркта, или от чего вы там старперы мрете. Как хорошо, что мертвецы уравняли шансы, да? Половина умирает от зубов, половина от рук себе подобных. Справедливость во всей своей красе. По-моему, даже про религиозные, этнические, сексуальные различия все наконец-то забыли. — Что ж ты не озаботилась о моем сердце, когда вываливалась на меня, как черт из сраной табакерки, из дверей карцера, бросаясь драной кошкой и чуть ли не вгрызаясь в горло? Или прыгая после с дерева в лесу? Оглушила и сбежала. Ай, ребенок, а что если б меня там сожрали по милости твоей детской жопы, — достает одну руку из кармана брюк, цепляясь пальцами за прутья решетки. Он смотрит на Энн с искорками искреннего веселья в глазах, пуская в себя его на секунды, а может оно в нем продержится даже дольше (до прихода Граймса, что своей кислой миной испортит все веселье — шериф, как тот долбоеб на вечеринке, которому и пить не надо, чтобы все старания по нарастанию веселья свести на нет). И говорит Ниган без толики обиды, какой-то злости, упоминая две последних встречи с Энн, что затерлись, отходя на дальний план его памяти, пусть и не забываясь до самого конца. Как будто знал, что хранит эти воспоминания для чего-то, что непременно когда-нибудь пригодится в будущем — было и было — разве оно не так на самом деле? Если бы это было не так, Энн бы не ушла из того леса. Или после его люди перерыли все вокруг и нашли бы девчонку, ее друзей и каждого, кто мог бы вообще хоть как-то быть причастным к ее группе, к ней самой. Но нет. Вот она. Живая. Относительно даже здоровая и лезет в клетку ко льву опять с нелепой уверенностью, что выйдет из этой клетки живой (неужели он настолько потерял хватку, что страх, который люди испытывали рядом с ним, рассеялся, оседая каплями сырости на стенах его камеры?). Нет. Ниган в это не верит. Это все девчонка с ее атрофированным чувством самосохранения. По другим, кто к нему приходит, вынужденно спускаясь в ров с хищником, он видит (и чувствует), что его боятся все так же. «Что с девчонкой не так?» Кто постарался, чтобы уничтожить в ней весь страх? Это ведь было еще до ее появления в Святилище. — Так не сожрали же, — Энн равнодушно пожимает плечами, заканчивая раскладывать инструменты. «Сцена прям как из какого-нибудь психологического триллера». Она усмехается своим мыслям. Действительно, она сейчас похожа на душевнобольную похитительницу, которая удерживает в камере мужчину. А теперь она ему сделает стрижку, чтоб он продолжал быть симпатичной куколкой в ее больной коллекции. «Надо все-таки высыпаться, чтобы всякая дичь в голову не лезла». — К тому же ты тогда был моложе, дедуля, и сердечный приступ от испуга тебе не грозил. Если тебе, конечно, такое слово известно — страх. В ее интонациях есть нечто вопросительное, хотя она и не ждет ответа. Энн знает наверняка: все чего-то боятся. И Граймс, и она, и Ниган. Ричард тоже боялся. Она увидела это в его глазах напоследок, когда решила, что не будет марать руки [испугалась, котенок, ты испугалась], и что работу можно доверить ходячим. Ричард боялся одиночества. — Пытать меня собралась? — правая бровь уходит немного вверх, поднимаясь вместе с уголками губ в новой улыбке, что стала шире, — только прошу, зубы не трогай, а то, ну знаешь, женщины все еще слишком слабы перед моей обворожительной улыбкой. Оставь мне хотя бы это, раз уж зубы мне теперь не нужны для пережевывания еды. Он наблюдает за Энн, но никак не за вещами, что разложены на металлическом подносе, который она оставляет на табуретке, двинув всю эту шаткую конструкцию ближе к решетке. Его настроение — наигранная легкость, как будто Рик смог притупить в нем возникшую радость от появления Энн, даже пусть Ниган все еще не до конца поверил в то, что она реальна, и он не впал в бред своего безумия, подпитанного сыростью камеры и ее стенами, надвигающимися на него, как в той ловушке, в которую в очередной раз угодил герой Форда в своей роли Индианы Джонса. Ниган помнит эти фильмы, знает их все наизусть, потому что смотрел с десятки раз. А если помнит и знает, почему же у него, как у одного из его любимых героев, не получается найти выход: он ведь, кажется, вот он, перед самым носом, но паника сильней, паника и безумие сильней уводят в глубь ловушки. «Вот еще. Пытать. Разве что тупыми назойливыми песенками, но увы — у меня нет нужных инструментов». Энн могла бы честно ответить, что ей лишь раз приходилось пытать человека и лишь потому, что так хотел Ричард (подарил ей ее насильника на день рождения — только Ричард мог придумать нечто подобное). И ей не понравилось, хотя тот упырь и заслуживал быть располосованным на тряпочки. Причинять боль ей не понравилось (да, черт возьми, она лишний раз укол не могла сделать, опасаясь, что сделает больно). Она могла бы растянуть "удовольствие" на долгое время, отомстить за все унижения. «Имя у него какое-то смешное было. Что-то очень созвучное с полосатиком. Не помню». Но, во-первых: ей не хотелось радовать Ричарда. Она же спиной чувствовала, как он наблюдает за каждым движением, ждет, когда то, что он не доломал, рухнет само (падет, когда треснет последняя опора, за которую она держалась). Во-вторых, ей было страшно представить, что будет (на кого — на что — она будет похожа), когда рухнет последняя преграда, когда от девчонки, которая приехала на танцевальный конкурс, ничего не останется. Когда же раздосадованный Ричард резко бросил "убей", она убила сразу: без колебания, без сомнения. Энн могла бы рассказать об этом Нигану, но не расскажет. Ни к чему упоминать вслух того, кто и так с комфортом устроился в ее голове. Она деловито и очень неумело пытается засучить рукав здоровой руки пальцами перебинтованной. Получается паршиво. «Ну и хрен с тобой». Не сумев справиться с рукавом, она критическим взглядом смотрит на возвышающегося над ней мужчину. — Надо как-нибудь компенсировать разницу в росте. Не прыгать же мне, в самом деле. А обстричь и подрезать эту бомжатскую бороденку необходимо. Ты мне очень напоминаешь Михалыча из пятого подъезда, аж плакать хочется из-за ностальгии по родине. Ну и знаешь, я тебе часто буду глаза мозолить, и не хочется, чтоб твои блохи тусовались вместе с моими. Еще плохому научат. Не ссы, шеф. Я нормально управляюсь и одной рукой. Себя ж я как-то покромсала. Она встряхивает растрепанной головой, и видно, что волосы обрезаны. Вкривь и вкось, но уже достаточно, чтобы сложнее было вцепиться ей в шевелюру как гнилыми пальцами, так и живыми. Он задумывается, уходя в себя дальше на минуту, закусывая в этих мыслях нижнюю губу, и не сразу понимает, что вообще от него хочет Энн. Причины, по которым она пришла не с подносом еды для него, а с ведром и ножницами на том самом подносе, они ускользают, пока Ниган порывается спросить у Энн, какого хера она вообще настолько отбитая на голову. Спросить, почему никогда не видел в ее глазах страха, даже в те моменты, когда угроза была столь осязаемой, что в страхе только и можно было найти спасение. Она же смотрела в его глаза с вызовом, как будто именно ее решение могло быть решающим, а не его — ее волей и выбором ставились точки в чужих жизнях. В Святилище Ниган не задумывался. Не было ему дела до Энн и того, через какое дерьмо девка прошла, чтобы разбираться в методах подрыва и иметь сорванную башню, что позволяла бросаться в гущу мертвецов (а может и стоило найти время: может, тогда бы она не бежала, может быть тогда у него был хотя бы один верный союзник). «Сука». — Боюсь спросить, чьи блохи все ж будут учить, и почти стыдно признавать, что мои менее бешеные, чем твои, — Ниган моргает быстро несколько раз, выбираясь рывком из собственных мыслей, сосредотачиваясь на том, что Энн вообще от него хочет здесь и сейчас. — Ты серьезно, ребенок? Не боишься, что отниму ножницы и с ними вырвусь на свободу, перекромсаю всю эту ебаную деревушку? Перетопчу все их помидоры? Ты вообще добро на всю эту поебистику получила от начальника? А то ж ворвется с воплями брюзжания, в которых он даст фору каждому деду в ближайших сотнях миль. Он улыбается себе под нос, с новым прищуром наблюдая за борьбой Энн с рукавом (вздыхает наигранно тяжело, как будто вся эта ее возня ему уже надоела и сидит у самых гланд): — Давай помогу, — он тянет руку через решетку и ждет, что девчонка от него сейчас отшатнется, как и каждый кто сюда приходит, стоит ему лишь сделать малейшее движение в их сторону. На лице тени разглаживают все морщины, скрывая в нем некий страх. Срал бы он на каждого, но с Энн все это нихера не работает — и почему он не знает, а он не любит того, чего не знает и не понимает. Так что он улыбается довольно (жмурится как кот), когда Энн подается ближе к решетке, чтобы его пальцы, тонкие, худые, ломкие, зацепились за край рукава куртки, закатывая по девчачьей руке до локтя, чтобы не намочила. Он почти проклинает себя за ту осторожность, с которой дотрагивается до куска ткани куртки, избегая лишнего соприкосновения его кожи с горячей кожей Энн. А еще он не думает, что это пиздец какая хорошая идея: его бритье и стрижка (или что там придумала Энн), но выбесить еще чуть больше Рика? «Почему бы, блядь, и нет». И дело только в этом, а не в ностальгии Энн по ее родине и в его неожиданном желании угодить девчонке. Энн не вздрагивает, когда Ниган осторожно закатывает ей рукав ((только внимательно следит за исхудавшими пальцами). Лишь в конце самую малость дернет плечом, когда подушечка пальца зацепит (очевидно, по чистой случайности) шрам от разбитой бутылки. — Монументально серьезно, шеф, — с очень серьезным выражение лица отвечает девушка, щелкая ножницами. Во временном затишье камеры этот звук вдруг кажется таким зловещим (как в дурацком ужастике), что Энн не сдерживает короткий смешок. — Мне бы, конечно, очень хотелось увидеть, как ты пытаешься ножницами перепилить решетку, потому что, поверь на слово, этим лезвием ты замок не вскроешь, но ты же не тупой. И зачем вообще топтать помидоры, даже если они чужие? Их есть надо. Уж ты-то должен понимать, что такое грамотное использование ресурсов. Конечно, Энн об этом думала, когда эта странная идея втемяшилась ей в голову. Приходили мысли о том, что Ниган можно воспользоваться ее нечеловеческой тупостью (ну или почему она вдруг вообще решила, что она теперь тюремный парикмахер) и отобрать ножницы. Только что дальше? Перережет ей глотку? Возьмет в заложники? Одной рукой будет держать за горло, а второй искать, куда она нож запрятала? Весьма сомнительное предприятие. Она оставила эти мысли в покое, потому что уверена: Ниган не идиот. И отчего-то ей кажется, что максимум для чего он мог бы использовать ножницы так это для себя. Она бы точно их придержала до того момента, как решетки окончательно станут невмоготу. [Ты бы не стала, котенок. Когда-то ты так и не смогла]. «Я тебя не слышу». — Мне сказали, что на мне забота, — она ставит кавычки в воздухе (слово "забота" в их разговоре с Граймсом не мелькала), — о заключенном. Так что я сама принимаю решение, что в нее входит. К тому же отсутствие толковой гигиены плохо сказывается на самочувствии. А наш общий знакомый наверняка рассчитывает, что ты проживешь долго-долго. Да, она действительно ничего не спрашивала у "начальника". А вот у себя — минимум — уже пару раз. Чего ради она все это затеяла? Сложно ответить со стопроцентной уверенностью. Потому что Ниган не такой уж и мудак? Потому что у него смешные шутки? Или потому что она помнит, как мечтала о самом простом, когда была с Ричардом: нормально помыться, состричь мешающиеся отросшие волосы. Она помнит, как какой-нибудь урод залезал на нее, пыхтел, а ее жутко бесили лезущие в глаза волосы. «Да, наверное, поэтому». — Вариант забраться мартышкой по решетке, мы с тобой отметаем сразу? — он скалится в своей улыбке, — или ты проворной можешь быть только с деревьями? Он не спрашивает от том, чего ж она заодно не притащила ключи от его камеры. Этим она смогла бы сразу облегчить жизнь и себе, и Нигану. Он уверен, если б она только захотела, стащить ключи не составило бы труда. Отходит на шаг, чтобы развернуться спиной к Энн, и опускается на пол, усаживаясь, прижимаясь спиной к решетке. — Остужу свой зад из-за тебя — будешь мне потом грелку к нему прикладывать. Ниган задирает голову вверх, поворачивая немного в сторону, чтобы взглядом найти девчонку: — Уши только не отрежьте, мисс, и постарайтесь сделать что-то более приличное. Хватит и одного бешеного пуделя на округу. Он устраивается удобней и замирает, чтобы Энн не ворчала на то, что он мешает (с новым легким уколом в груди, что сбивает ритм нормального дыхания: какого хрена он пытается ей угодить?). — Тыквой не верти, шеф, тогда твои бесценные уши останутся при тебе, — она принимает по-хозяйски вертеть его голову, осматривая фронт работы (и не догадавшись сразу о каком бешеном пуделе идет речь). Уж очень сюрреалистично выглядит эта картина даже для нее. Кто б мог подумать, что во вторую встречу его Святилищество вообще позволит прикоснуться к себе какой-то сикозявке? Энн старательно запихивает свои мысли поглубже. Мотивы Нигана ее не касаются. Шеф так и будет для нее шкатулкой с двойным дном. Она не собирается задерживаться в Александрии дольше необходимого, так зачем разгадывать того, кто этого и не хочет.

6.

Энн стрижет быстро и уверенно (с таким выражением лица, будто отлично понимает, что делает) и с мыслями: «в конце концов, ему с такой башкой не на прием к Королеве». Однако старается так, что кончик языка высовывает. По факту ее почти любая работа увлекает. Главное, что без дела не сидит. — Эй, шеф. Кори действительно вошла в гарем Вашего Величества или у тебя фантазия разыгралась? — Мои фантазии не столь скудны, ребенок, чтобы в них представлять бабу, что и сама не прочь была оказаться в моей постели, — Ниган всматривается в темноту перед собой, — а Кори привлекла мое внимание через месяц после твоего побега. Горячая она в постели, скажу я тебе. Еще немного и, возможно, я б вообще разогнал весь свой гарем, так как после твоей подруги у меня сил оставалось если только слезть с нее, и ноги у меня тряслись, как у сопливого подростка, что впервые переспал с опытной девкой. Тихий смех сотрясает его плечи, пока под давлением пальцев Энн он склоняет голову вперед, чтобы у нее получилось выстричь затылок. — Да ничего б ты не разогнал, — со вздохом отвечает Энн. Ее успокаивает то, что он упоминает Кори в настоящем времени. Значит, скорее всего она жива. По крайней мере была жива, когда Ниган заправлял Святилищем. А не имея других данных, она предпочтет думать, что Кори до сих пор жива и здравствует, и заправляет кухней. — Иначе бы твои поданные решили, что их святой Лидер умеет любить и способен привязываться. Крепостным нельзя давать пищу для размышлений. «Не говоря о том, что если ты лидер, то открытое выказывание внимания одному ослабляет. Дает понять завистникам, куда бить». У него они были уже тогда. — Ладно, допустим, ты права, — он хрустит пальцами лежащей на колене руки, — не разогнал бы. Но только причем тут в общем-то любовь? Одна женщина не означает, что она выбрана, потому что сердце короля дрогнуло и полюбило. Может ему просто остопиздело содержать всех остальных. Он хмыкает себе под нос. Он и любовь — это тема, которую Ниган не затрагивал даже с Шерри, (она была первой его женщиной после Люсиль, после наступления пиздеца в этом мире) даже пьяным, что позволял себе редко. С Энн он вряд ли готов быть чуть более откровенным, да и девчонке вряд ли нужна вся эта его откровенность (между ними ведь просто болтовня ни о чем). — Ты вообще вдавалась в подробности моего гарема? Почему девушки, что были мной выбраны, на это согласились? Хочу заметить: по собственной воле и желанию. Я никого не выстраивал в ряд и не отбирал, как элитных кобыл на конюшне, и прежде чем девушка говорила свое окончательное решение, я давал ей время и даже возможность выбраться из сложившегося дерьма без титула жены лидера. Некоторые даже пользовались данным шансом, и я вполне мог ограничиться Шерри. В начале только она и была. Он не позволяет голосу измениться, когда упоминает Шерри. Незачем Энн знать о том, какой он долбоеб, и что в этой клетке он оказался, потому что расслабился. Поверил, что достаточно укрепил свою власть, чтобы иметь возможность хотя бы на минутную передышку. Не нужно Энн знать, что его сдала та, что во многом сыскала его доверие. Он выберется отсюда и разберет Святилище до руин, не оставляя и маленького закутка безопасности. Святилище — это его детище, и он ни одной твари, что предала его, не позволит в нем править вместо него. Незачем Энн знать, как его желудок сводит холодными спазмами ярости, когда он думает о Шерри, и как тяжело удержать себя на месте, когда тянет что-нибудь сломать. Ломать в его камере правда нечего, разве что собственные кости, сбивая кулаки об бетонные стены. — Ты не убила меня в лесу, хотя и могла, почему? Ты думала тогда, что будет с Фрэнком, если я не найду тебя и живым вернусь в Святилище, злой и полный ярости? Совсем пацана не было жаль? — лишние смерти можно было избежать, нужно было лишь вспомнить, что его правилам следует подчиняться. Энн выбрала другой путь. И Энн все еще жива. На свободе. Может этот ее путь и есть единственно верный? Бежать. Бежать отовсюду, где есть иллюзия безопасности. — А надо было убить? И лишить бедных женщин их мужа? — Энн спрашивает, не меняя интонации "болтовни", но лицо нахмурено. Она и не сомневалась, что Ниган убьет Фрэнка. Просто старалась лишний раз об этом не думать. Это не в ее руках было оружие. Не она подписала Фрэнку смертный приговор, и не она привела его в исполнение. Да, слабая отмазка, малодушная, но совести для молчания этого оказывается достаточно. В ее ночных кошмарах нет вакантных мест. — Я бы тебя тогда не казнил, — срывается быстро признание с его губ. Оно напоминает бездомыша, что украл булку хлеба с прилавка и сорвался тут же с места, теряясь в сыром переулке среди людей, которые на убегающего ребенка в ободранном тряпье и не обращают внимания). И пусть признание сорвано украдкой, Ниган поворачивает голову (поворачивается корпусом в сторону Энн). — Никто бы тогда не умер, кроме того дебила, которого ты забила камнем. Наказал бы — да, но и ты, и Фрэнк: вы оба остались бы живы. Это не попытка вызвать чувство вины (ебал бы он вообще все это чувство, вытесняя из собственной души, чтобы кого-то другого пытаться на него вывести). Ниган просто хочет, чтобы она знала. — Наказывать за навязанные правила — это, конечно…. Господи. Смешно и охуенно. Да брось ты, шеф. "Никто бы не умер", — она продолжает смеяться и говорит уже скорее для себя бурчит под нос, смахивая волосы с его плеч, — Tozhe mne Vanga, blin. Vse umiraut. Давай поворачивайся своей обворожительной улыбкой ко мне лицом, шеф. Займемся твоей мочалкой. Его губы искривляются в полуулыбке, но держится она на губах недолго, смазываясь, когда он хмыкает хмуро, с недовольством. — Все правила были кем-то придуманы и в какой-то мере навязаны. Наказание за нарушение правил также существуют со времен цивилизованного мира. Без этого царил бы только хаос и ожившие мертвецы, и лишь малая часть выживших людей. Любую группу, сколько бы в ней не было людей, нужно держать в узде, чтобы все не развалилось, и чтобы из-за одного какого-нибудь долбоеба не погибли все. Чем больше людей и чем больше жизней, за которые ты берешь на себя ответственность, тем эти правила должны быть жестче, чтобы боялись, зная, что будет за неподобающее поведение, за невыполнение обязанностей, что возложены на тебя или кого-то еще. Разве как-то было иначе в прошлой жизни? Не в мирной, а там, где уже шла война. Да и в мирной тоже: глава семьи всегда брал на себя ответственность за будущее детей, жены. Вся разница если только в том, что убивать было не нужно. Ниган в этом убежден, Ниган терял людей. Он знает и видел, в какой ебаный хаос обращается все, когда люди бегут толпой, не разбирая дороги. Он стоял в стороне, не желая отвечать за чужие жизни, и просто пытался выжить, когда очередную группу, к которой он примкнул, перебили. Один из дозорных заснул, а второй отошел поссать в кусты, не заметив мертвецов, подходящих с другой стороны. Он знает, что дает демократия и свобода. Своими глазами наблюдал за тем, как насилуют женщин, свои руки погружал в кровь, стаскивая ублюдков с молодых еще совсем девчонок, вгрызаясь после в глотку, чтобы выжить самому. В Святилище правила существуют, не потому что он двинутый на голову деспот, а потому что люди — это неуправляемый скот, который понимает лишь силу. И он бы ничего не стал менять, даже зная результаты. Стал бы лишь еще жестче и уже бы не прощал, давая второй и третий шанс. Мало он сжег харю Дуайту, надо было вздернуть его на заборе, а Шерри в итоге пустить по кругу своих бойцов (наступить в этом принципе на собственную же глотку). Он произносит все слова с холодной решительностью и жесткостью в своем голосе, не дрогнув, не позволяя услышать по голосу, что его убежденность в собственной правоте хоть как-то могла стать ущербной из-за места, в котором он оказался, и из-за положения заключенного, что приговорен к пожизненному заточению. — Хватит отмазываться общепринятыми догмами. Правила существуют давно, хаос без жесткой руки, блаблабла. Речь не о человечестве в целом — об одной отдельной единице. Я не просила меня "спасать", шеф. Знаешь, что бывает, когда люди недовольны своим правительством? Ну, по крайней мере, в наше время в основном принято иммигрировать. Вот и я — иммигрировала туда, где мне лучше, где не придется нарушать чужие правила. Энн, пожалуй, и так догадывалась, что Ниган не собирался ее убивать. Иначе он бы применил куда более болезненные способы ее смирения в Святилище возле карцера. И возможно куда бы активнее боролся с ней в лесу. И не останавливал бы погоню. Она тогда сильно сомневалась, что ей удалось оторваться, благодаря своей охренительности и адреналину — силы все-таки были на исходе. Она была уверена, что лидер Спасителей решил поберечь своих людей и не шароебиться в кишащем мертвецами лесу. Да и стоит ли один "ребенок" того? Какое-то время она работает молча. Серьезная и сосредоточенная. Только плеск воды, да щелканье ножниц. Жужжание бритвы. Как-то отец сломал обе руки. Мамы была в командировке, и он попросил себя побрить. «Это было забавно, хотя в начале ему не было так уж смешно». — Я б не осталась, шеф, даже если ты, подходя к камере, сказал, что я устранила твоего злейшего врага, и мне теперь светит кубок огня и суперприз: шикарный ужин в компании тебя такого охуенного. Я бы не осталась, даже если бы не забила того урода камнем. У меня был план. Но планы на то и планы, что вечно рушатся. Я собиралась покинуть твой царство-государство. Да. Херово, что так вышло с Фрэнком. Я не хотела его привлекать. Но он сделал свой выбор. Сам. А я сделала свой. Ты ж понимаешь: есть вещи похуже смерти — например, когда тебя лишают свободы. А твое Святилище для меня — тюрьма. Просторная, но тюрьма. — Ты думаешь, что я этого нихуя не знал и не понимал? — ему приходится запрокинуть голову назад, открывая шею. Он скашивает взгляд, щурясь, рассматривая сосредоточенное лицо девчонки. — Я понял, что ты сбежишь еще в нашу с тобой первую встречу, и что никакие стены тебя не удержат. У тебя тогда все это очень легко читалась на твоем пухлом, детском личике, ребенок. Думал, правда, что слиняешь, когда еще первый раз позволил тебе выйти за ворота с группой Мейсона. Тогда под замесом никто бы и не разобрался. Когда бы поняли, что тебя нет, могли все списать на то, что ты затерялась где-то в толпе мертвецов и подохла там же, в их зубах. «Боже. И почему никому покоя не дают мои пухлые щечки? Переживают, что я слишком много жру? Или это первый симптом недоедания и желания перейти в каннибализм?» — Ох, шеф, какой ты всезнающий и всемогущий. Твое второе имя случайно не Оз? А то я вполне могу сойти за Элли. Или кто она у вас там. Дороти? — Энн посмеивается. Конечно Ниган знал все с самого начала. Все всегда все знают, с самого начала и гораздо лучше ее. Но у нее вопрос, и даже не к Нигану, а ко всему старшему поколению в целом: «раз вы все дохуя умные и всезнающие, как мать вашу, вы допустили этот злогребучий пиздец?» Она злится, и это видно по глазам даже в тускло освещенной камере (она не старается скрывать). Злится не на Нигана, а на ситуацию в целом, хотя за столько времени уже можно было привыкнуть. Энн хочется верить, что дома все по-другому: люди действует объединенным фронтом, им не приходится обороняться и от живых, и от мертвых, нет такой разрухи, а родителям и младшей сестре не приходится убивать за банку тушенки. Энн очень хочет в это верить. Но не важно в какой стране живут люди: всеми управляют одни и те же страсти. Кто-то поддается им, кто-то пытается оставаться человеком, и последние всегда в меньшинстве. — Кстати, что насчет человека из Королевства? Тоже сделал свой выбор? Как же у тебя все просто, ребенок. Каждый, выходит, сам виноват в том, что желал тебе помочь, за что после расплатился своей жизнью. Ну а ты их ни о чем не просила, поэтому твоя совесть чиста, так выходит? А с кем эта чистота совести не действует? Хорошо, наверное, когда так легко выходит успокаивать себя, Ниган даже не осуждает. Он ведь точно такой же, считает, что каждый отвечает за себя сам, за каждый свой поступок и решение. Он сейчас расплачивается заточением в этой ебучей клетке. А Энн… да хоть своей сломанной ключицей, а может, ее расплата еще впереди. Впрочем, его будоражит умение Энн со столь холодной головой оценивать и принимать решения за чужие жизни. Его в ней это привлекло еще в Святилище, когда она приговорила человека, совершенно постороннего человека, к смерти, не зная, а как в итоге поступит Ниган. И он не жалеет, что не убил тогда Паоло. В нем не было особого желания сломать девчонку или даже если было, то уж точно не такой силы, как с Граймсом и его группой. Энн не убивала его людей — ну или не в таком количестве, да и Джерри сам был виноват, что дал себя ранить. — Чистая совесть только у младенцев, шеф, а мой паршивый сон никак не связан с муками совести. Призраки в кошмарах меня не преследует, если ты об этом, — она не лжет. Призраки ее действительно не преследует. Призрак всего один, и мук совести из-за смерти Ричарда Энн не испытывает. Скорее уж наслаждается, представляя, как гнилые зубы навсегда стирают отеческую улыбку с его лица. А что касается остальных: что ж, когда придет время, она готова расплатиться по счету. Только мнения своего Энн не изменит. Иначе, если она позволит себе утонуть в чувстве вины и сожалении о всех тех, к чьим смертям — или даже банальным неприятностям — она хотя бы косвенно причастна, она сойдет с ума. И единственным верным решением будет «разбежаться, прыгнув со скалы». — Что ж, можешь начать заново собирать свой гарем, — внимательно оглядев мужчину со всех стороны, она достает из заднего кармана маленькое зеркальце и показывает ему. Нигану почти все равно, что там в отражении зеркала, но все же смотрит, довольно расплываясь в улыбке и проходя ладонями по бритым щекам. — Охренеть, убедила: помидоры оставлю не тронутыми. Дарю все посадки тебе, заслужила за то, что даже одной рукой ты орудуешь так, что готов поверить: тогда у карцера ты все же метила мне не в горло, — одна ладонь уходит по лбу вверх до затылка, смахивая остатки мелких, состриженных волосков. Он цепляется пальцами за прутья, тянет себя наверх, поднимаясь на ноги. Ему бы сказать "спасибо" — это малое, что он может, и дело не в стрижке и бритье. — Я метила в горло, шеф. Но знаешь — я рада, что такая косая. Хоть есть с кем поговорить, — сказанное вырывается быстрее, чем она успевает это осознать. «Ну и хер с ним». Она сказала правду — стыдиться ей нечего. У него есть чувство юмора, он не лицемерит, в его тоне нет снисходительно-наставнических ноток. Как минимум поэтому Энн гораздо уютнее в подвале с "бабайкой", чем среди незнакомых, непонятных ей людей (с которыми ей и не хочется знакомиться ближе, а зачем? Танцующие здесь ненадолго). Она еще в Святилище думала о том, что встреть она Нигана при других обстоятельствах — в другой жизни (где мертвые лежат на месте), — она бы небось была одной из многочисленных девчонок, взирающих на него влюбленными глазами. И не важно, что там мелет язык, когда губы так красиво улыбаются. [Разве ты не рада тому, что не стала одной из таких дурочек? Если бы не я, ты бы наверняка была бы одной из тех, кто в свою очередь согревает постель. Разве не рада, что я сделал тебе лучше? Больше?] «Угу. Свечусь, сука, от счастья». Она вдруг понимает (только сейчас), что в чем-то даже завидовала женщинам из гарема главного Спасителя. Крыша над головой, даже шмотки не засранные, еда, вода, секс по расписанию и без принуждения — какой-никакой эквивалент заботы. Не нужно принимать никаких решений, кроме: какого цвета трусиками порадовать мужа. Никаких призраков в голове и желания постоянно куда-то бежать. Не ищешь подвохов, потому что все обговорено заранее. Все честно и прозрачно. «Соблюдай правила и будет тебе заебись. Красота же. Да?» Но Энн уже никогда не узнает, каково это. Не с таким отбитым нутром и мозгами набекрень. — Уже поздно, и пока сюда не пришел шериф, тебе лучше уйти. Хотя уверен, тебе похрен на придуманные правила, — он сам отходит от решетки, уходя в глубь своей камеры, чтобы опуститься на свою кровать. Он изо всех сил сопротивляется апатии, мыслям, где изо дня в день вновь все остается таким же серым и унылым, как было до того, как в дверь его здравого смысла постучалось безумие в виде Энн с ее желанием сидеть с ним в этом подвале. Он гонит девчонку, потому что так оно будет лучше для них двоих. Уж точно для нее. — А я не нарушала никаких правил. Никто ни разу не упоминал запрет на стрижку и бритье. Но если ты переживаешь за меня, скажи, что фея Тинкербелл залетала, и это все ее рук дело, — она закидывает в ведерко инструменты, подхватывает поднос и уходит такой же громыхающей конструкцией, какой входила (хотя сейчас не из вредности — устала). Но прежде чем поставить ногу на первую ступеньку, Энн все-таки оборачивается. — У меня есть для тебя один вопрос для размышлений на сон грядущий, шеф. Раз ты знал, что я сбегу, зачем ты меня держал? Почему нельзя было отпустить меня? Или убить сразу, чтоб не подрывать свой авторитет? Кому и что ты хотел доказать? Хотел сломать? Это приносит какое-то чувство удовлетворения? Это способ самоутверждения? Мне, правда, интересно. Все никак не могу понять, почему мальчишки так любят ломать если не вещи, то людей. И кто знает, может найдя ответ на мой вопрос, мы оба поймем, почему Рик называет тебя заключенным, но не выпускает, когда в тех же тюрьмах даже у самых отбитых ублюдков и редкостной погани есть прогулки и работа. До завтра, шеф. Вопрос был не по адресу и прозвучал с неподдельной холодной яростью в голосе. Пусть она улыбается: раз она услышала, как прозвучала со стороны, то услышал и он. Но Ниган здесь не причем. Ниган не сидит в ее башке. Ниган не устроился там с кофе и личным диваном. Ниган не является председателем ее кошмаров. Просто Ричард так и не ответил на ее вопрос. И не ответит. У кого ей еще спрашивать? Не у Рика же. Ниган бросает один лишь короткий взгляд на Энн, когда она задает ему вопрос, стоя у первой ступени, ведущей из сырости подвала. Густые, с проседью, брови сдвигаются к переносице. Возможно он готов бросить ей в ответ очередную глупую шутку с веселой интонацией, что никак бы не сочеталась с холодной яростью, созвучной той, что испытывает, когда вспоминает Шерри, вспоминает момент на той поляне и свое альтруистическое желание сохранить жизни почти всей группе Граймса (одна жизнь за четыре десятка других — «где, сука, благодарность за это?»). Ниган не сводит взгляда с уходящей из подвала девчонки, не желая уже отвечать тупой шуткой, а чувствуя, как в горле встает комом один ответный вопрос: что за херня была в ее жизни? Что за ублюдочный мудак был частью ее жизни? Ведь он был, Ниган в этом убежден, как и в том, что страх, которого он так и не увидел в глазах Энн, выжег в ней именно этот человек, что ушел в темноту еще глубже, чем сам Ниган. Жив ли он? Если да, то уж точно не сидит в ебаной камере, как пример чудовища, что не может сосуществовать рядом с другими живыми существами.

7.

— Тебе нужно осторожней выбирать друзей, девочка. Энн едва не давится мясом, когда чужой голос окатывает ее — по ощущениям — ледяной водой, пока она спокойненько обедает на своем любимом месте. Вид с мостков на водохранилище ее успокаивает. Тут почти всегда тихо и можно просто "позависать в себе", покидать камешки, пару раз попытаться побренчать на одолженной гитаре (и понять, что медведь наступил ей не только на ухо, но и на руки). Всего три места в Александрии, где она чувствует себя спокойно и на своем месте: подвал с бабайкой, беседка, в которой она повадилась спать, и эти мостки. «Еще пару недель. И мы наконец-то пойдем своей дорогой». Прогноз, конечно, чересчур оптимистичный. Ей самой не так давно Док снял гипс и разрешил аккуратно выполнять простые упражнения (все уши прожужжал, что ей можно и нельзя). Микки после удаления аппендикса все еще немного штормит. Вдобавок на подходе холода. Зимой вне стен опасно. Танцующие это поняли на своем личном опыте, который разве что чудом не стоил им жизней. Так что Энн понимает: покинуть Александрию они смогут разве что ранней весной. «То есть это сколько мне еще придется терпеть вот такое?» Она не поворачивается к одному из жителей Александрии и не отвечает, продолжая методично жевать. В конце концов вопроса ей не задали, и в гробу она видела непрошеные советы. — Ты должна понимать, что настраиваешь людей против себя, общаясь с этим…. Могут подумать, что вы с ним в сговоре. Или еще чего. «Интересно, какая здесь глубина? Я же могу его просто утопить?» — Эй. Я к тебе обращаюсь! — на ее плечо ложится тяжелая рука. Энн со вздохом ставит тарелку на мостки и поворачивается к возвышающемуся над ней мужчине. На лице у нее вопрошающая улыбка, взгляд светится непониманием — только сжатая в руке вилка противоречит образу милой девочки, которая не догоняет, чего от нее хотят. — Уильям! Тебя Дэрил зовет. Вся группа готова. Ждут только тебя. «И кто же этот принц на белом коне? О, господи, Карл! Граймс — одним словом». Как только рука убирается с ее плеча, Энн снова отворачивается к водной глади, невозмутимо продолжая жевать. — Я вроде не собирался сегодня никуда. Разве моя смена не завтра? — бормочет свежепоименнованый мужик, но, вспоминая, что перед ним всего лишь мальчишка, а не его отец, продолжает уже уверенней: — У нас разговор с девчонкой. Закончу и … — Ее зовут Энн. И я пришел за ней — отец позвал. А ты бы разобрался сам с Дэрилом. Я не почтальон. Он ждет, Уильям. Энн одобрительно кивает, собирая свободной рукой остатки еды с тарелки. Хорошо, что у нее рот занят. Уже давно бы засмеялась, а мальчишка так старался замять немного напряженную ситуацию. Уильям — ворча себе под нос — удаляется. Энн ждет, что Карл последует за ним, но мальчишка стоит над ней, переминаясь с ноги на ногу. — Дожую, и пойдем к твоему отцу. — А? Нет. Отец тебя не звал. Просто…ну. Мне показалось, что Уильям вел себя грубо. — Тебе показалось, — Энн делает глоток из чашки с кофе. «Ладно, за одно только это можно и потерпеть». — Он не вел себя грубо. Он откровенно мудачил. Она откидывается на спину — прям на доски, — подставляя лицо солнцу и зажмуривая глаза. В ее понимании разговор закончен. Однако юный Граймс присаживается по соседству. «Дел у него других нет что ль?» — Не за что, — со смесью отрепетированного подросткового сарказма, обиды и "мне вообще по барабану" наконец-то выдавливает из себя Карл. — М? — Могла бы спасибо сказать. — За что? — Энн все-таки открывает глаза, переворачиваясь на бок, лицом к младшему-Граймсу. «Ах ты ж мой рыцарь без коня». — Ааа…. Ты про этого. Ну да. Ты прав. Ты спас меня от необходимости идти за новой вилкой. Спасибо. — Зачем за новой вилкой? — удивленно спрашивает Карл. — Эта оказался бы у него в яйцах. Или в заднице. Или в руке. Я не успела решить. Так что чувак тоже торчит тебе благодарность. Карл громко смеется в ответ, и Энн улыбается. Хороший смех, заразительный. Детский смех — он ведь все еще ребенок — не то, что можно часто услышать в этом новом мире. Но есть в нем что-то … воодушевляющее? «Нигану бы эта история понравилась». Но Нигану Энн об этом инциденте не расскажет. «А то еще надумывает себе невесть что».

8.

Ниган не спит, ворочаясь на узкой раскладушке, что служит ему кроватью. Он вслушивается в шум ветра и дождя (запах первых капель он ощущает в сыром воздухе своей камеры), а теперь и в шум шагов, что принадлежат Граймсу. Ниган уже ни с чем не спутает удары каблуков шерифских сапог по бетону в тишине этого подвала. — Шоколадка выгнала, потому что у тебя не встал, а ей остопиздело смотреть за тем, как ты пыжишься в стараниях, так что теперь ты шароебишься среди ночи? Или тебе вдруг стало тоскливо без моей компании? Хочешь подрочу тебе, чтобы ты только съебался отсюда и дал мне поспать без твоих, блядь, речей на тему, какой я ублюдочный сука, и что я заслуживаю место в этой камере. М, Рикки, решайся, дважды предлагать не буду. Ниган лежит на спине, прикрывая лицо ладонью, не поворачивая головы в сторону Рика. Он вообще никогда серьезно не воспринимал шерифа (и возможно зря: нужно было сразу понять, что Граймс тот еще кусок дерьма, а дерьмо ведь не тонет). — Ты знаешь, что Энн сегодня пришлось не просто из-за тебя? Говорила она тебе об этом, пока вы тут общались? Ниган все же отнимает руку от лица, поворачивая голову немного в сторону решетки. «Какого хера Граймс несет?» Взгляд темных глаз цепляется за фигуру мужчины. — Что ты хочешь, Рик? — Значит не говорила. Может не такие вы уж и хорошие друзья, раз она тебе не говорит самого главного? — А может это не твое собачье дело, какие мы с ней друзья? Или ты все еще думаешь, что девчонку можно перевоспитать и направить на путь истинный? Так вот, могу тебя, блядь, разочаровать: ебала она и меня, и тебя, да и твой "истинный" путь. — Ей здесь не дадут жить, Ниган, если вы продолжите общаться. Люди этого не примут и не поймут, а там ей не выжить, тем более одной. В ее компании есть те, кто хочет безопасности и дома. Не будь мудаком, отстань от нее. Рик замолкает. Ниган молчит несколько минут, слушая, как трещат ветви деревьев под порывами ветра. Он сомневается, что для Энн Александрия может стать домом, где она захотела бы остаться. Ведь чем это место отличается от Святилища? Ничем. Природой если только. А может фабрика с бетонными стенами ей по душе меньше, чем беленькие домики, с их ровными лужайками. «Может». — Я понял тебя, начальник. Он возможно действительно понял. И возвращая руку на лицо, прикрывая глаза, этим показывая Рику, что их разговор окончен, он возможно действительно решил не быть мудаком и отстанет от девчонки, пусть он не знает (и не понимает), зачем и почему она вообще к нему приходит.

9.

Ниган вряд ли себе сумеет ответить на то, почему решил послушать Граймса. Почему он прислушался к шерифу, мнение и желания которого Нигану совершенно не интересны. Так было и есть. Время, проведенное в клетке, ничего из этого не изменило. Возможно потому что дело не в Граймсе, совершенно не в нем. Дело в Энн. В ней одной. Ему вдруг стало не насрать на девчонку и сложности, с которыми она может столкнуться, если и дальше будет засиживаться с ним тут допоздна, ведя беседы, как если бы они вдруг были лучшими друзьями, что встретились спустя годы разлуки, и этим друзьям нужен не один час на то, чтобы предаться всем своим воспоминаниям о дивном прошлом (с соплями счастья и радости от встречи). Такое странное, почти незнакомое чувство. Или совсем забытое, вытесненное из памяти, потому что в этом новом мире с ним ему было совершенно не по пути. Он мог, да и должен был, послать Граймса на хер с его какой-то слишком человеческой просьбой: и это к тому, кого шериф и за человека не считает. Он мог поиметь с согласия пользу, потребовать от Рика то, чего его лишают уже как два года: свежий воздух и хотя бы пятнадцать минут в день на нем, с возможностью выходить из камеры. Что бы в итоге сделал Граймс? [Теряешь хватку, дорогой] Кажется, действительно теряет, потому что не бросил в сторону Граймса ни одной ядовитой фразы. О возможности, которая появилась для него, он даже не помыслил заговорить, соглашаясь с шерифом настолько быстро, что и сам до конца не понял, как это вообще произошло. А главное, сука, почему это вообще произошло. Ниган не был уверен до конца, что Энн для шерифа может быть столь важна и дорога, чтобы пойти на поводу у лидера Спасителей (еще один укол страха с неуверенностью, которую раньше не испытывал никогда). Ниган возможно не был до конца уверен, что разобрался в Граймсе, чтобы с точностью судить о том, что этот моралист — до ебаных костей у него под кожей — дорожит все же каждой жизнью, и каждый, к кому шериф питает хоть каплю симпатии, заслуживает его помощи. Семья. Спасители не были семьей, Ниган к этому и не стремился — сделать каждого жителя Святилища своим названым родственником, — а для Граймса ведь все по-другому. В Энн, вероятней всего, он видит свою младшую сестру, которую обязан защитить от ублюдка с битой (от плохой компании, от которой она должна держаться подальше). Шериф не понимает, что именно Энн вполне может быть предводителем этой самой плохой компании. Семья. Ниган это понял в одну из первых последующих встреч с Граймсом и его людьми. Так почему, черт его дери, он все же не выдвинул условия, с которыми он согласится на требования Рика и послушается его, отказываясь от любого общения с Энн. Страх. «Черта-с-два». Это не страх. Он знает. Ложь комфортней, чем правдивый ответ. После ухода Граймса уснуть не выходит, хотя он старается. В голове крутятся мысли, приправленные еще ко всему прочему и вопросом Энн, что остался без ответа с ее уходом. Честный ответ на ее вопрос звучал бы так: да, он получал удовольствие, когда слышал тот метафорический треск человеческой сущности, что ломалась, будучи более слабой рядом с сильным. Да. И это удовольствие, удовлетворение, что накрывало его, оно было сродни хорошему оргазму после отличного секса. В голове крутится вопрос насчет той покорности, с которой он поддается всему, что просит от него Энн. Он не послал её на хер в первый день, когда она с шутками заставила его поесть, не отправил ее на тот же хер и в ее желании состричь всю отросшую шевелюру с его головы и лица. Она пробила его руку ножом, после оглушила в лесу и вышла из этого живой, невредимой, получив свою желанную свободу — даже Люсиль не могла похвастаться покорным терпением и всепрощением своего мужа. С такой же чертовой покорностью он соглашается с Граймсом, которого до этого из раза в раз посылал, с каждым разом все дальше. Он шлет проклятья в тишину камеры, закрывая глаза в попытках уснуть, но так и продолжает ворочаться до самого утра.

***

— Проснись и пой, шеф. Сегодня на завтрак яичница, а не странная бурда. Я сама сделала. Это единственное съедобное, что я умею готовить. Даже желток не растекся. И булку свежую прихватила. Пахнет — зашибись. Слышь, шеф? Вставай, пока я твой завтрак слюной не залила. «Любопытное кино». Энн задумчиво смотрит в спину местной бабайки, которая не удосуживается ни ответить, ни хотя бы пошевелиться в ответ. Первая мысль — она такая странная — «какого черта она вообще появилась» — не заболел ли он. В конце концов, начинает холодать, и разница температур особенно ощущается ночью. Но еще вчера днем все было нормально. Энн пытается привлечь к себе внимание, стуча по решеткам и с грохотом ставя поднос с едой. Ноль реакции. — Если ты живой, мигни два раза. Ноль реакции. Ну, по крайней мере он дышит — уже неплохо. «Может у него эти дни, или голова болит, или еще какие старческие проблемы, которые не хочется обсуждать с "ребенком"». — Окей, шеф. Я оставлю еду. Встретимся с твоей спиной в обед. Ей кажется, что это шутка. Не самая лучшая, но все-таки шутка.

***

Ему пришлось приложить все силы, чтобы не соскочить с раскладушки и не высказать Энн, что явилась к нему по утру с подносом еды, чтоб проваливала. Черт подери, он даже в воздухе ощутил запах горячего завтрака, напомнившего о том, как он любил яичницу с беконом по утрам и крепкий кофе без сливок и сахара: просто черный кофе, который больше никто был не в силах выпить из его чашки, что дома, что в учительской, где его коллеги ужасались горечи, которую он глотал с удовольствием. Он должен был сказать ей, чтобы больше не приходила, чтобы нашла для общения когда-нибудь другого, кто будет более полезен для ее репутации — пусть и знает наверняка, что Энн срать на свою репутацию в этой ебаной общине. Должен был сказать, чтобы вообще забыла о нем, как и тогда, когда рвалась на свободу из Святилища, а он забудет о ней. Так будет лучше. Для нее. ДЛЯ НЕГО. Но каждая клеточка в теле как будто онемела, и он не двигался (только в мыслях громкие маты на каждое слово, каждое движение, каждый звук за спиной по ту сторону клетки). Плотно зажмурил глаза, чтобы не пялиться в стену перед собой, и дышал медленно, размеренно, как будто все так и должно быть, как будто Энн всего лишь одна из тех, кого Граймс обязал приносить ему еду (правда, никто ему не жарил яйца и уж свежий, горячий хлеб тоже не приносил). Он сдвинулся только после ухода Энн. Сел, двигаясь медленно, и, подняв голову в сторону маленького окошка над головой, вслушивался в шаги, чтобы понять наверняка, что она действительно ушла. Не решила вдруг вернуться, чтобы разобраться сразу на месте, какого хрена он вдруг вздумал ее игнорировать. Хотя он и не очень уверен, что ей не все равно, ведь это может быть всего лишь его придурью, не более.

***

В обед все повторяется. Спина и ноль реакции. Хотя к завтраку он все-таки притронулся. «Как там говорила Алиса? Все чудесатее и чудесатее?» — Знаешь, шеф, если тебя это порадует, ты сегодня редкостная задница. Угу, та самая, которой ты ко мне повернулся. Никакого движения. Разве что ближе к стене прижался. Снова поднос становится на свое законное место, но уже тихо, без попыток привлечь к себе внимание. Энн замирает у решеток, ничего не говоря. Надолго ее не хватает. — На случай, если ты забыл: слова нужно говорить ртом в уши. Спина Нигана настолько безмолвна, что это тревожит. Тревожит и начинает злить. «Какого черта?» А главное, какая ей разница? Почему ее так злит молчание Нигана? Почему она мысленно перебирает в голове, что она такого могла сказать или сделать? До этого ей казалось — она была почти уверена — что он все-таки рад компании. Конечно, это не та компания, которая поднимала ему настроение — «или что там еще у него поднималось» — в Святилище, но тем не менее: лучше же, чем ничего. Лучше, чем те, кто ее сменял. И она сомневается, что Ниган в восторге от компании Граймса. — Увидимся на ужин, шеф.

***

Энн не донимает его больше дребезжанием подноса и лишними вопросами во время ужина, а Ниган и тут не может разобраться в мыслях: благодарен ли он девчонке за это или больше злится на то, что она так спокойно уходит. Ведь могла кинуть в него тарелку с едой, это бы он точно уже не проигнорировал — но нет, всего лишь пара фраз, и она уходит. [да что с тобой?] Дурак. Он злится на себя и это не дает ему усидеть на месте. Ниган бродил по камере от стены до стены, замерев у той, за которой была свобода. Голоса на улице уже давно стихли, все разбрелись по домам и тем кроватям, с которых он когда-то приказал забрать все матрасы, а после сжечь: просто потому что Граймс не смог до конца тогда понять и принять правила игры. Он прижимается лбом к холодной каменной стене и стоит так с опущенными плечами плечи и закрытыми глазами. Дверь в подвал открывается.

10.

На ужине ничего не изменилось. Спина, молчание, игнор. Энн пыталась его довести своим тарахтением. Перечисляла все самые занудные подробности дня и даже то, что "случайно" услышала, когда проходила мимо дома собраний. «А рыбы сегодня привезли столько-то, а в Королевстве происходит такое-то. И тигр до сих пор никого не сожрал – как скучно живем». НИ-ЧЕ-ГО. Энн с трудом подавила в себе желание швырнуть поднос прицельно в камеру, сопровождая все едкими комментариями. Если Ниган хочет ее довести, да хера с два она его порадует. Однако же, к себе она возвращалась с краснеющими от злости щеками, вцепившись в поднос пальцами так, что костяшки побелели. И, наверное, упрямство, обида и раздражение так и не дали бы ей сложить столь очевидные два и два, если бы не Рик и его невинное: — Все в порядке? — Да. Почему? — Ты выглядишь расстроенной. Он ведь ничего такого тебе не сказал? Не обращай внимания. Он ничего тебе не сделает. Ты здесь. Он там. Ты в безопасности. Он просто мелет языком, и ты знаешь: ты всегда можешь выбрать что-то…другое. Осознание шарахает так резко, что Энн едва не роняет поднос, смотря в лицо Рику, так напоминающее ей одного пацана с похожими рыцарскими замашками. «Ах, вот оно что. Ммм. Все такие заботливые, что хочется оторвать им их гребаные руки и засунуть в чертовы задницы». Карл наверняка рассказал о вчерашнем инциденте на мостках отцу. Будущий шериф-младший просто не смог бы промолчать. И Энн понимает почему. А Граймс видимо поговорил с Ниганом. Иначе с чего последний ведет себя как — нет, не как мудак — как козел! Непонятно Энн одно: с чего они решили, что она нуждается в чьей-то помощи? — Спасибо за заботу, Рик, но засунь свое благородство … куда-нибудь! Я с самого начала тебе сказала: я не лезу в чужой монастырь со своим уставом. Если ты не хочешь, чтобы я ходила к Нигану, скажи прямо: мне не нравится, что вы ржете как кони, иди собирай помидоры! Не надо этих многоходовочек и псевдозаботы! — Энн, это не псевдозабота. Ты не понимаешь, насколько он опасен. Ты не понимаешь, что он за человек. «Конечно, нет. Я тупой ребенок, который не видит дальше своего маленького носа». — Ты даешь мне другую работу? — Ты хорошо справляешься с этой. «Вот именно, мать твою».

***

Вряд ли Ниган ждал ее. Небось думал, что победил. «Да хрен тебе в одном место». Вряд ли думал, что она, пыхтя и громко топая тяжелыми ботинками на лестнице после ужина, вернется уже под ночь с керосинкой, спальником, одеялом и потрепанной книжкой в руках. И непонятно, что из этого должно напрячь его сильнее. Хотя Энн знает ответ на свой вопрос: «да всё!» Но до поры до времени на притаившегося в углу камеры мужчину она не обращает внимания. Деловито оставляет вещи и снова поднимается наверх, чтобы вернуться с ворохом сена, который кидает на пол поближе к решетке. Сверху ложится спальник, в которой Энн незамедлительно ныряет. На одеяло — старое, страшное, но пуховое и теплое, что напоминает ей о том, как она оставалась у бабушки в деревне на лето — она роняет голову, как на подушку, и раскрывает книгу. Энн начинает читать вслух. Громко. С расстановкой и выражением. — Она должна была отвернуться. Но не могла. Густо покраснела и все равно продолжала смотреть на обнаженное тело капитана корабля. Почему? Почему он не сказал, что не одет? Я ведь постучалась! Он нарочно! Он наверняка нарочно! Жозефина была возмущена, Жозефина была смущена, но не могла заставить себя отвести взгляд. Она не понимала, как можно обладать столь черной душой и столь ангельской наружностью одновременно? Когда взгляд спустился от широкой груди к животу, к дорожке из пшеничных завитков, Жозефина страдальчески закусила губу и отвернулась. — Да твою мать, — Энн уже не первый раз может слышать в свой адрес подобное приветствие, но в этот раз Ниган не повысил голоса, проворчав себе под нос, когда оттолкнулся рукой от стены и, хмурясь, начал наблюдать за действиями девчонки. «Какого хрена она вытворяет?» Он смещается со своего места у стены, когда Энн забирается в спальник, устроившись по ту сторону его камеры с таким комфортом, как будто это не сырой подвал с клеткой в нем, а какой-нибудь фешенебельный отель на юге Франции. Ниган даже голову склонил к правому плечу, чувствуя, как сводит переносицу от напряженно сведенных бровей. Но эти брови уже через секунду ползут наверх, а глаза, как у удивленного мальчишки, округляются, когда Энн начинает читать вслух. «Блядь». Он пока продолжает молчать, чувствуя, что его как будто в чем-то наебали, когда обещали тишину и полнейшее одиночество, запирая в этой камере. — Блядь, — он повторяет уже вслух, поворачиваясь к Энн спиной и отходя к своей кровати, надеясь…. А на что он в принципе надеется? Что Энн заткнется через пару минут, поняв, что ее спектакль никак его не интересует? Или наоборот продолжит, пока он не попросит сам ее заткнуться? [Это похлеще брошенной тарелки еды, не так ли?] Этот ее перфоманс в единоличном выступлении, в котором … что она вообще нахрен пытается доказать или добиться? И зачем. ЗАЧЕМ ОН ЕЙ? — Как-то поздно вы отвернулись, мамзель. И так уже рассмотрели все, что хотели, — сверкнув белозубой улыбкой, усмехнулся пират. Даже не знаю, что меня смущает больше: что первые двадцать страниц книги выдраны, что на ней подозрительные пятна или пират с белозубой улыбкой? Ну ладно… Что там дальше: Тристан сделал шаг вперед к застывшей на месте девушке. Длинные пальцы нежно и уверенно ухватили ее за подбородок, заставляя чресла Жозефины в ответ на подобное прикосновение задрожать против ее воли. Я не поддамся дьяволу! О, да, подруга, не стоит! Он наверняка больной цингой сифилитик, а лучшее лекарство в ваше время — это топор. Где я там остановилась? Ага! Жозефина хотела отступить к спасительной двери, но качнувшийся корабль наоборот бросил ее в руки капитану. Так быстро? Я думал, мамзель, что вам воспитание не позволяет бросаться в объятия к грязному пирату. Пф, а я думала, что для этого достаточно здравого ума и инстинкта самосохранения, — хихикает Энн, продолжая чтение и не обращая внимания на кружащего по камере Нигана. Может ему просто не терпится — вот и ходит кругами, изнывая от желания узнать, что там дальше будет. А может накапливает энергию для того, чтобы послать Энн к такой-то матери. «Не дождешься». — Немедленно отпустите меня! Желание дамы — закон! Пират разжал руки, и Жозефина осела к его ногам. Она так близко, что… Ниган чертовски — чертовски — чертовски сильно ненавидел не понимать собственные чувства и эмоции (что происходит с ним сейчас). Он всегда ненавидел разного рода терзания, сомнения, сожаления, но мирился с ними, потому что как бы ему не хотелось, он не мог до конца выключить эти функции человеческого мозга, избавляясь от ненужных эмоций, как от лишнего хлама. Возможно он именно поэтому иногда завидует мертвецам: ведь они ничего не чувствуют, их ведет лишь голод и не более. Он чертовски сильно ненавидит не понимать, и годы, прожитые в хаосе нового мира, лишь подтолкнули его к осознанию, что лучше быть мудаком, которого считают эмоциональным инвалидом, что не щадит чужие чувства, играет ими, как кукольник куклами, натягивая нить за нитью, чем чувствовать что-то помимо удовлетворения, вызванного чужими страхами. И это не возникло вдруг. Все это было и в прошлой жизни с ним, но тогда он знал на все сто процентов, что чувствует, когда рядом Люсиль; знал, что чувствует, когда предает ее; знал, что чувствует, когда своей нежностью молит ее о прощении без слов. Тогда он знал, что пусть малолетние сопляки его и бесили, но он получал некое удовлетворение и удовольствие, занимаясь с ними, выдыхаясь с ними на баскетбольной площадке. Он загонял их, чтобы загнать себя: шанс на то, что вечером он будет дома, вечером ему захочется лишь нежных, теплых объятий своей жены, а не сальных шуточек в прокуренном баре и грубого перепихона в грязном туалете. Он все знал и со своими родителями, отцом и женщиной, которая старалась заменить ему и его младшей сестре мать, которая не выдержала развода и покончила с собой. Ниган знал и знает, что до сих пор не простил за это отца, не простил за то, что Вероника первой нашла их мертвую мать, и знает, что точно никогда не забудет ее телефонный звонок с непрекращающимся повторением одной лишь просьбы: приехать, приехать, приехать. Ниган знал и знает, что не может до конца простить и мать, захотевшую умереть, но не увидеть, как вырастут ее дети, и кем они станут. Это не появилось только что зудящим ощущением чего-то лишнего, чужого, раздражающего чувства, которое вызывает в Нигане потребность заорать, вываливая на девчонку самый отборный мат из того запаса, что хранится на какой-то черный день. И все, потому что С ЭНН ОН НЕ ПОНИМАЕТ, ЧТО ПРОИСХОДИТ, И ЧТО ОН ЧУВСТВУЕТ. Ниган тихо хмыкает себе под нос, давя более громкий и долгий смех, что зарождается внутри и рвется с комментариев Энн и тех, что рождаются в голове самого Нигана на прочитанное девчонкой. Она выбрала самую подходящую книгу для чтения на полу в подвале возле камеры "чудовища". — Ребенок, а тебе не рано читать такие книги? — он перебивает поток "творчества". Он, кажется, благодарит даже Бога за его дерьмовую шутку с наебнувшимся миром: подобного "творчества" больше никто уже не напишет, и никто не прочитает взахлеб, после требуя от своих мужчин кудрявых завитушек, по которым можно пройтись влажными поцелуями, изучая в этот момент пальцами, а что же там под брюками, к чему ведет дорожка из этих завитушек и белоснежных улыбок, чтобы чресла тряслись лишь от одного взгляда. Пройдясь по камере от стены до кровати, Ниган делает поворот, оказываясь у края решетки, цепляясь за один из прутьев. — Не хочешь объяснить мне: какого хрена ты тут разлеглась? Твой пацанчик решил, что сегодня в кровати ему будет лучше одному и выслал тебя из-под своего теплого бока? Или ты ударилась башкой, попутав дома и место своего проживания? Так вот... выход там: дальше направо и прямо, в один из чудесных, сука, домиков. Пиздуй-ка ты отсюда. Он смотрит сверху, бросает зло, недовольно щурясь от света керосиновой лампы, и внутри все еще нет однозначного ответа: хочет ли он, что б Энн тут и дальше разлеживалась, читая бред, или съебалась из его подвала, оставив его одного. Возможно, ему нужно сказать Граймсу, чтобы нашел Энн другую работу и все — вся проблема, кажется, в одном лишь шерифе, который почему-то сам не додумался, «сука», отправить Энн куда-нибудь дальше от его подвала. Энн не может толком объяснить самой себе, за каким чертом она приперлась в камеру местной бабайки, которая определенно не настроена на продолжение общения. «Баба с возу — кобыле легче». Не могла же она рассчитывать на то, что Ниган воспринимает ее всерьез? Они никто друг другу. Поверхностные знакомые. Он когда-то лидер крупной общины, «супер крутой чувак, весь такой модный со своим причесоном и неизменной битой на плече. Король всадников Апокалипсиса». А она? «Ну так». Какая-то чумазая девчонка. Мелкий камешек под тяжелыми сапогами. Посмотрел на него раз-другой и забил. Наверное, ее посещения вредят его репутации мудака с сальными шуточками. Ведь не может быть, что у Рика и Нигана действительно был некий разговор в отношении Энн, во время которого они внезапно пришли к общему выводу, что ей будет лучше держаться подальше от лидера Святилища. Ну ладно, Граймс и его замашки курицы-наседки. Но Ниган? Какое ему дело? Так скучно, что решил в батю поиграть? «Херня!» А ей какое дело до того, что он играет в молчанку? Зачем она сейчас пришла? «Будем считать, что из вредности. Пусть сидит и скрежещет зубами, осознавая, каково это: когда ни хера сделать не можешь с тем, кто тебя бесит. Пусть поймет, что я чувствовала в Святилище». Энн хмурит брови, злится, крепче сжимая в руках книгу. Нет, дело не в этом. Она и думать забыла о том, что было в Святилище. Пребывание там осталось в памяти не отравляющими жизнь фрагментами. [Просто он убийца. И не боится этого признавать в отличие от других. Тебе с ним комфортно, потому что он похож на меня, котенок. Я же говорил: ты никогда от меня не уйдешь] «Иди. На. Хуй». Нет. Они не похожи. «Не похожи». Уж точно не так, как думает призрак в голове. — Ого, вау! — с наигранным удивлением восклицает Энн, наконец-то подняв голову от "увлекательного" чтива и направив взгляд на Нигана. «Дамские порно романчики развязывают язык кому угодно. Надо запомнить». — Ты снова обрел дар речи? Охереть-не встать! Я тут вся испереживалась, что моя яичница тебе язык обожгла! А у тебя, наверное, прости эти "дни". Мужские. Ну или с чего это ты вдруг такое гэ весь день? Она откладывает книгу в сторону, лениво потягиваясь в своем уютном гнезде. «Про какого-такого пацанчика он щебечет?» Уж точно она не думала, что будет радоваться болтовне Нигана. Казалось бы, разве этот мир еще может удивлять? Оказывается — может. Кто знает, что там будет дальше? «Вдруг выяснится, что мистер Разбиваю-бошки-битой на самом деле зачарованная принцесса, а я принц, который должен снять ужасное проклятье. Принц без коня и принцевых причиндал. М-да. Эта литература на меня дурно влияет». — Неа. Не хочу. Вот такая я охуенно загадочная и таинственная. И я напомню тебе, шеф, что ты мне больше не шеф. Так что иди-ка ты на хуй со своими указаниями. Где хочу, там и лежу. К тому же здесь вполне уютненько. Никто не шумит, а уж сосед какой отличный! Молчит, сверлит глазами стену. Разве что костями мог бы стучать потише. Она снова берет книгу в руки, делая вид, что внимательно изучает страницы. Нет. Так не пойдет. Не на все вопросы можно найти ответы, но на некоторые очень хочется. Пусто открыто скажет, какая муха его укусила. У нее ведь есть кое-какие догадки. И та "муха" не пыталась делать вид, что совсем уж не в курсе происходящего. «Не им это решать». — А давай, шеф, сыграем в детективов. Я буду Холмсом. Ты — Ватсоном. Так что поддакивай, если мои догадки верны. Ага? Она вылезает из своего кокона и подходит вплотную к решетке, задирая вверх подбородок. «Пора завести себе сапоги на платформе. Или табуретки таскать. Или стрелять людям по коленям. Надоело, что вечно шея ноет». Ее брошенный ответ на его вопрос (крайне тупой — не менее тупой, чем все его поведение за эти сутки — Ниган с этим не станет спорить) не помогает ему понять, разобраться и хоть как-то принять ее поведение: раз я тупой ребенок, что хочу, то и творю. Хмурится еще сильней, отводя взгляд от света и сосредотачиваясь на округлом личике девчонки, что стоит у решетки, задрав голову. И не боится ведь. Даже тут Ниган не может до конца понять, что чувствует: раздражает ли его это ее бесстрашие рядом с ним, заставляя думать, что видимо он с концами утратил всю ауру отбитого на голову мудака, которого боялась вся округа, или его восхищает, что девчонка рядом с ним честна и всегда была честна, даже когда эта сраная аура светилась во всю мощь. Линия бровей дрожит, чуть поднявшись вверх у переносицы, а губы сжимаются в тонкую линию, пока он в молчании стоит и наблюдает за спектаклем в исполнении Энн. Надо отдать ей должное: она старается, и у нее неплохо получается передать суть той тупости, на которую он согласился (все также не понимая, а почему согласился). — Значит так, — звонкий щелчок пальцами, — к тебе наведался наш общий знакомый шериф. Лихо сверкнул глазом и сказал, что-то в духе, — Энн упирается руками в бока и начинает расхаживать взад-вперед, имитируя голос Граймса. — Не порть девочке жизнь! Твое общение на нее дурно влияет! Люди не понимают, почему она ходит к тебе как на урок к любимому учителю! И вообще. Блаблабла. Прости, — она останавливается напротив камеры с едкой улыбкой, — фантазия подкачала. Но как-то так, да? А ты, наверное: ну конечно, ебана, Граймс! Хули нет, если да. Ребенок должен оставаться ребенком. Я согласен, мужик, — она вспоминает, как Ниган любил толкать речи перед своими подданными, копируя его жесты и привычку откидывать назад спину. — Не будем спрашивать ее мнения. Она ж тупой ребенок. Не знает, что ей нужно. Вместе мы защитим ее! Короче, какую-то такую хуйню? Ага. Так вот. Рику я уже популярно объяснила, где и как я вертела его мнение по этому поводу. А теперь, шеф, объясняю тебе. Она ведь не Люсиль, чтобы желать ее оберегать, защищать и главное от себя самого. Она не его мертвая жена, перед которой он до конца своих дней будет чувствовать вину за то, что оказался трусом, когда должен был быть храбрее всех героев тех комиксов, что читал бы их сын, будь он у них. Она ему никто — мелкое несчастье, что сломано было еще до него, а у него самого вдруг что-то дрогнуло, когда так жаждал доломать то, что еще было в ней цело. Она отшибленная на голову, из нее выбит весь страх, а ему только почему-то лишь еще сильней хочется знать, что все же не весь. Ведь именно страх помогает выжить, именно он включает инстинкт самосохранения. И он лишь еще сильней хочет с этим ее спектаклем в пародировании двух взрослых ослов с их моралями и правилами, чтобы она жила, чтобы весь мир подох, но она выжила. Она ведь не Люсиль. Но почему так сильно хочется, чтобы завтра, послезавтра, через неделю и год она продолжала его раздражать своим бесстрашием. Энн хватается пальцами за прутья решетки, подтягивая себя вверх. «Чтоб тебе слышно было лучше». — Засунь свои лучшие намерения себе в жопу и прокрути до щелчка. Какой-никакой секс. Любой говнюк, который считает, что знает, с кем я должна и не должна общаться, рискует получить вилкой в яйца. И в следующий раз его не спасет пацан шерифа, — Энн не повышает голос, но он слышно звенит от напряжения и уже не скрываемой досады и злости. Ниган тихо хмыкает себе под нос, когда слышит про Карла и то, что именно мальчишка встал на защиту Энн. Он понял с первой минуты личного знакомства с этим пацаном, что у него яйца покрепче и покрупней, чем у его отца: будь на месте Рика Карл, их общины не увязались бы в глупую войну за превосходство. О нет, будь Карл во главе общины, Ниган сделал бы все, чтобы Карл встал рядом с ним, сделав себя, сделав его еще сильней их союзом. Он щурится сильней, с широкой улыбкой, что резко появляется на лице, как у душевнобольного (даже, кажется, глаза блестят тем же лихорадочным блеском). Опять он молчит дольше, чем можно от него ждать — гораздо дольше, чем вообще позволяет себе молчать с каждым, кто приходит в эту камеру, заполняя своим голосом все пространство, вызывая зуд и желание поскорей сбежать от невозможности хоть как-то так ответить на весь его словарный понос, чтобы не усилить его и уйти после не сгорающим от стыда. У Нигана вертится на языке с десятка два тупых шуток, которыми он может сейчас увести себя от необходимости быть серьезным, раскаявшимся и осознавшим всю свою неправоту (все равно он ее не осознал и не раскаялся). Он с готовой шуткой про вилки, ножи и про все остальное режуще-колющее рядом с ним ведет языком по нижней губе, как будто завороженный смотрит на Энн, не уводя взгляд от ее лица и глаз. — Я все еще здесь. Все еще жива. И кстати говоря, я дважды надрала тебе задницу. И вовсе не потому что росла как сраный цветочек в тепличных условиях. И заслужила, блядь, элементарную честность и равного отношения к себе. Хочешь, чтоб я съебалась и не мешала тебе болтать с потолком и сбивать костяшки об стены? Так скажи, блядь, прямо, а не играй в заботливого дяденьку. Ну так тебе есть что сказать? Или я все-таки могу продолжать читать и узнаю: подхватит ли Жозефина букет венерических заболеваний от своего пирата или нет. Пальцы разжимаются, выпуская прут решетки под ними, и движение выходит быстрым. Пусть и засиделся он в этой клетке, тело продолжает слушаться, и этого для Нигана достаточно, даже несмотря на то, что прикладывать сил теперь приходится больше. Ему нужно вернуть свои тренировки, стараясь держать себя в тонусе — ему нужно вернуть себе веру в то, что рано или поздно он все равно выберется из этой клетки, и ему нужно быть в форме, чтобы после выжить за ее пределами. Худые пальцы ложатся на затылок девчонки. Без нежности. Без осторожности. Давят на затылок, путаются в волосах (как когда-то в кабинете, где был уют, где был его отстроенный новый мир). Пусть она их обстригла, но ему хватает того, за что зацепиться, оттягивая так, чтобы она еще сильней задрала голову. Он не может (он не хочет), чтобы хоть кто-то забыл, что его нужно бояться. Она должна тоже помнить, что стоит у клетки хищника, а не ручной зверушки (ради ее же, блядь, безопасности). — Если бы не малыш Фрэнки, кормящий за тебя мертвецов, тебе бы и шага не удалось сделать из Святилища. Так что не приписывай тот побег на свой счет, думая, что можешь мне хоть как-то угрожать. Я не ебаный Граймс с его малодушием и совестью, а приготовленная для меня яичница не станет причиной, по которой я буду раздумывать убить тебя или подумать еще над этим, — его голос звучит с тем же звенящим хрипом злости, что и голос Энн. Она права: она надрала ему зад два раза; она права, блядь: она на свободе, жива, а он в клетке побежденный; она, ебать, права, но хуй он в этом признается. Он разжимает пальцы, отходя вглубь камеры на пару коротких шагов. «Я пытаюсь позаботиться о тебе, уж прости, сука, как умею, так и делаю это». На лице меняются эмоции, перетекая с одной на другую, пока Ниган прячет все это в темноте камеры, дальше от света керосиновой лампы. — Я уяснил всю поебистику твоего нежелания подчиняться большим дядям. Больше так не буду, ребенок, честное бойскаутское, или какое у вас там честное было на твоей любимой родине. Он даже не скрещивает пальцы за спиной, потому что в своем "честно" ему будет совершенно похрен, если вдруг вновь выпадет возможность поступить так же тупо, как сегодня. — Граймс, кстати, оценил твою работу, — ведет пальцами по щекам и подбородку, — но теперь я понимаю, что нихрена ты больше не будешь с лезвием у моей глотки с твоим ебаным "вилкой в яйцо каждому, кто хочет обо мне позаботиться". Он блестит зубами из темноты, опустившись на край своей раскладушки. — Ну все, не томи, а то стояк уже успел опасть. Я жажду продолжения столь увлекательного порно. Да, его все еще чертовски — чертовски — чертовски сильно раздражает то, что он не понимает и не может нормально разобраться в своих же чувствах. Но что он смог понять, так это то, что не хочет, чтобы Энн уходила, не хочет быть в этом подвале один. Не хочет молчать с ней и, черт возьми, он, сука, чувствует гордость за то, что эта девчонка если и держит за яйца, то крепко, и смогла их сжать до писка повиновения у Граймса — и, кажется, его тоже. Энн могла бы сопротивляться (уловила движение его руки и потемневшие глаза). Могла бы, но не стала. Послушно задирает голову, сцепив зубы. «Ну-ну, кому-то надо самоутвердиться. Да, пожалуйста, дедуля. Взрослые дяденьки всегда так делают, когда указывают на их косяки, и они понимают, что не правы». А собственную неправоту неприятно признавать. Тем более кому понравится, когда на эту неправоту указывает какая-то мелкая пигалица? «Но вилкой в яйца он точно заслужил». Она не отводит взгляда, смотрит прямо: без вызова или торжества. Просто слушает, словно действительно соскучилась за день по его голосу. [Разве не так?] «Ну-ну. Яичница ему не довод. Ты как-то припозднился с моим убийством. Раньше надо было — еще на фабрике». — Да-да, мне всего лишь охуенно повезло. Я вообще самый везучий человек на свете, — Энн трясет растрепанной головой, потирает пальцами затылок, еще больше взлохмачивая волосы, — Что у мужиков за блядская привычка за волосы хватать? Что-то по Фрейду? Или ты скучаешь по своей тюремной гриве? Но на будущее, шеф, у меня нож за поясом. И я успею им воспользоваться. Сделаю дырку во второй ладони для симметрии, если еще раз так сделаешь. У нее тон совершенно не угрожающий (а никто никогда и не верит в ее угрозы, что отчасти на руку), и даже легкая улыбка на лице — только глаза на несколько секунд блеснули предупреждающе. Она возвращается в свой одеяльный кокон к потрепанной книге. Хрена с два, конечно, Ниган извинится, но "честного бойскаутского" ей достаточно. Энн верит ему. — Фу. У тебя на это встает? Черт, шеф, да ты больной извращенец. А на кого, кстати, встает-то? На белозубого пирата или мамзель Жозефину?

11.

***

Аня хорошо помнит чувство беспомощности, когда первый раз столкнулась с ходячим. Конечно, она видела их и в день начала массовой паники (в тот день, когда все пошло в известном направлении, только люди еще не знали, что по-прежнему уже не будет). Прожекторы слепили глаза, когда она стояла на сцене в ожидании музыки, но услышала громкий крик, оборвавшийся бульканьем. Тревога в голосах, снова крики, полицейская рация, сирена и выстрелы. Топот ног. Опять выстрелы. Какой-то молодой парень-коп — с виду не слишком старше ее — руководил эвакуацией. Его смяла толпа паникующих. Тогда страха в Ане не было — только желании выжить и не быть случайно затоптанной. Она старалась не думать, почему одни люди пытаются сожрать других. Пыталась максимально отключить мозг, чтобы не поддаться панике и страху. Но видеть рандомных ходячих — это одно. А увидеть, как друг, которого ты знаешь с детства, меняется — это совсем другое. Они сидели в полицейском участке. Укрылись в комнате ожидания, пока оставшиеся полицейские сторожили периметр и ждали команды о дальнейшей судьбе гражданских (никто не еще знал, что команд больше не будет). Аня, Никита, Сашка и Полина — вот и все. Четыре человека из девяти. Где были остальные из их танцевальной команды, никто не знал. А признаться вслух, что сейчас им хватало и того, что сами в безопасности, было стыдно. Еще с ними были другие гражданские. Местные. Одной из них была Аманда. Во сне она постоянно всхлипывала, звала своего мужа и порой вскрикивала. Она говорила громким, истеричным голосом, и каждый раз, когда открывала рот, чтобы высказать замечание по поводу условий, в которых их держат, в комнату заглядывал коп и просил вести себя тише. По мнению Ани, он мог бы выразиться куда резче и грубее. Аня проснулась от истошного крика. Вопила Аманда. Хотелось как обычно огрызнуться и попросить ее заткнуться, но когда Аня открыла глаза, то слова застряли в горле. В измазанном кровью лице Никиты не было ничего от того парня, которого она знала с детства. Он с хриплыми чавкающими звуками дожирал правую сторону лица Полины. Левая сторона была удивленной, словно она ожидала сюрприз, но вовсе не такого. Аманда продолжала вопить сиреной. Остальные жались по стенам, боясь пошевелиться. Со стороны коридора раздались крики и выстрелы. Кто-то бежал в их сторону. Когда-то Полина с Никитой встречались. Ребята были довольно эмоциональны в проявлении своих чувств друг к другу и не чурались демонстрации своей юношеской страсти. «Господи, да когда вы уже сожрете друг друга», — иной раз закатывала глаза Лиза (капитан команды). Аня не сдержала нервного смеха. Вот. Он ее все-таки сожрал. Аманда продолжала истошно орать, когда дверь открылась, и вбежавший внутрь офицер в форме всадил нож в голову Никите. То же самое он сделал и с мертвой Полиной. — Тихо! Заткнитесь! Нужно сидеть…. О, Господи. В следующую секунду за спиной Сашки разбилось окно, и несколько десятков рук выволокли ее наружу. Кричала Сашка. Кричала Аманда. Снова топот ног. Кто-то ругнулся, поскользнувшись на крови. Матерился по рации офицер полиции. А Аня смотрела на мертвое лицо Никиты и думала: как странно, что еще вечером он шутил про то, что когда вернутся домой, попросит мать сварить огромную кастрюлю ранее ненавистного им борща, и слопает все в один присест; утром, пока все спали, борщ сменился на Полину. В мутных глазах и сером лице нет ничего от мальчишки, с которым они лупили друг друга лопатками в песочнице. Аню наконец-то проняло. Она закричала.

***

— Я знаю, — наконец-то говорит Энн, когда молчание на кухне затягивается. «Но спасибо им большое за то, что дали время оглядеться, понять, что я влезла прям посреди тайного совещания, на которое меня не позвали, дать открыть банку с персиками и даже сожрать один. Все как в настоящей семье. Прям как когда-то, когда родители решили, что на день рождения старая папина развалюха достанется мне — мол, добью на дорогах — но в итоге ее продали, а на эти деньги построили маме беседку на даче». — Что? — Паоло недоуменно переспрашивает (вернее делает вид, что недоумевает, но актерская игра ему сегодня не особо удается). Все переглядываются. Энн вздыхает, закидывая в рот второй персик. «Чувствую себя «ревизором». — Шерьешно? — усмехается она с набитым ртом. Остальные сидят, будто в рот воды набрали. «Я что, настолько страшная, что нужно устраивать этот цирк?» — Ладно, раз все молчат, то предложу тему для разговора. Если это не интервенция, то вы хотите предложить перезимовать здесь — в Александрии. И, наверное, обсуждаете это уже не первый день под видом якобы сборов, чтобы отчаливать. — Слушай, хоббит, я знаю: ты не любишь подолгу задерживаться на месте, но… — Микки еще не до конца отошел… — Мам! — И у нас не так много припасов… — … А зима обещает быть холодной, так что… — … Мы подумали, что логичнее будет перезимовать в Александрии. И Рик вроде не против. Ты же сама говорила. — Ага. Логично. А знаете, что еще было бы логично? Если бы я присутствовала в тот момент, когда "мы" думали, — Энн отворачивается к окну, разглядывая тающий под солнцем первый снег. Когда она была маленькой, она обожала строить с отцом снежные крепости. Она даже помнит, как они провозились на улице, чуть ли не весь день, а утром она дохала на всю квартиру и "радовала" маму отметкой на градуснике. Было круто. «Интересно, а дома выпал снег?» Сейчас же зимой она чувствовала себя ничуть не лучше, чем ходячие мертвецы. И да — они правы. Ей не нравится подолгу сидеть на одном месте. [Боишься привыкнуть к людям, котенок? Это правильно. Хотя, кажется, к одному ты уже точно привыкла. Слишком сильно. Я не учил тебя такому] «Да-да, ты учил, как подкрадываться сзади и перерезать горло. Лучший коммуникационный навык». До этого они лишь раз столько времени просидели в общине — застряли в Вайоминге год назад из-за снегопадов на два месяца. Тогда ей хотелось лезть на стенку. Но тут — странно — время летело незаметно. Рука работала нормально, особо не беспокоила, Энн частенько выбиралась на вылазки. Как-то выловила за забором Карла, тайком улизнувшего от отца, и они полночи просидели на дереве, ожидая, когда схлынет толпа мертвецов (не так уж много для Танцующих, но слишком много для двоих). Она реже бывала у Нигана, но, когда выдавался момент, оставалась в подвале со спальным мешком (и почему ей так легко засыпается возле его камеры?). «Мам-мам, я на ночевку останусь у друга. Взрослого друга. Ну такой дяденька. Ты ж не против?» На лице мелькает улыбка. То ли из-за съеденных персиков, то ли из-за лучей солнца, то ли потому что Ниган ей действительно нравится и примиряет ее с необходимостью торчать в Александрии. Да, она уже много с кем познакомилась, много с кем — можно сказать — подружилась, но, наверное, найти общий язык — немного другое. С Ниганом не приходилось притворяться и осторожничать в выборе фраз. С ним можно было быть собой. Да между ними лежит разница мировоззрений, менталитетов, возраста («а еще он — ну ооочень — в восторге сам от себя»), но он честный — прямолинейный как гвоздь — и от того, с ним было спокойно (даже если они ржут как кони, пока Энн читает очередной бредовый эротический романчик). Энн все еще считает, что он редкостный мудила («ну а кто без косяков?»), и все еще рада, что тогда промахнулась, и что не убила его в лесу. «Кажется, без этого ухмыляющегося козла мир стал бы ни то что дерьмовее, но определенно унылее». — И чего такие лица типа пристыженные? Господи, народ, ну вы блин даете! Вы за кого меня принимаете? Мы всегда решаем такие вещи вместе. Да, я не люблю торчать где-то сиднем, но отмораживать жопу мне нравится еще меньше. Зимуем. Уйдем ранней весной, как только ночами станет теплее.

***

— Все в порядке. Я в порядке. Правда. Все нормально! Видите — меня не укусили! Танцующие недоверчиво смотрят на худощавого мужчину с растрепанными рыжими волосами, который заискивающе улыбается и демонстрирует свои руки. Его зовут Тед, и у него смешной южный акцент — как будто говорит с набитым ртом. Когда-то он работал автомехаником. Прибился к ним пару недель тому назад. Отказался, чтоб его проводили до ближайшей общины. Сказал, что хочет приносить миру пользу. Мол, успел натворить всякого, теперь пытается замолить грехи. В бою ни рыба-ни мясо. Даже Микки получше его реагирует, но руки толковые. Починил оружие, подладил броньки. Впрочем, Энн была уверена, что еще немного, и Тед запросится в любое поселение, которое окажется у них на пути. Слишком долго он прожил за стенами, чтобы теперь привыкать жить без них. — Наверное, надо огляд….кх…. — Энн! — Какого черта!? — Mierda! Энн равнодушно вытирает нож, только что побывавшей в голове свежепочившего Теда, об брючину. «Вроде по дороге видела магазин одежды — можно будет прибарахлиться. Все равно уже сплошные дырки, а не брюки». — Зачем ты это сделала! Он же показал руки! Там не было укусов! — на повышенных тонах спрашивает обычно весьма флегматичный Крис. Микки испуганно жмется к матери. Иной раз Энн забывает, что он еще совсем ребенок. В этом мире приходится быстро взрослеть. — Угу. На руках не было, — она продолжает спокойно вытирать нож, затем нагибается, отворачивает джинсы мертвого парня и демонстрирует следы укуса на ноге. — Какая ирония — тот безногий гнилец его цапнул за ногу. Надо выдвигаться и найти место для ночевки. Здесь и до этого было небезопасно. А этот идиот успел наделать шума. Только к вечеру к дежурившей у окна Энн подошел Крис. Молча накинул ей куртку на плечи и присел рядом. — Ты могла ошибиться. — Но не ошиблась. Я видела, что его укусили. А он хотел скрыть это. — Ему всего лишь было страшно, Энн. Это нормально — бояться. — И что по-твоему мне надо было сделать? Дождаться, когда он обернется и набросится на кого-нибудь? — Можно было дать ему время. Выбор. — Я сделала выбор. Точка. Хочешь спросить: жалею ли? Нет. Быстрая и внезапная смерть. Никакой лихорадки и страданий. Крис лишь вздохнул, понимая, что спорить нет смысла. Да и зачем? Все уже случилось. Время отмотать назад нельзя. И все же он сказал ей напоследок: — Иногда ты меня пугаешь. Нет. Вовсе не тем, о чем ты сейчас подумала и скривила лицо. Знаю. Знаю, что скривила. Меня пугает то, что ты словно не умеешь бояться. Как будто от тебя отрезали страх и выкинули за ненадобностью. Понимаешь, о чем я? — По-моему ты сейчас назвал меня эмоциональным инвалидом. Энн не видела выражения лица Криса, но услышала тихий смешок. Он наверняка улыбался. — Страх тоже делает человека человеком. Ты умная девушка, Энни. Подумай об этом на досуге.

12.

Ниган готов присвистнуть в радостном приветствии своего наигранного восторга, когда в его подвал с подносом еды спускается сам, мать его, Рик Граймс. Он этим занимался только в первые несколько месяцев, когда большая часть жителей Александрии не могла принять решение своего лидера до конца, смириться с тем, что он запер под их носом того, чью смерть они ждали возможно чуть больше, чем вертолет с живым президентом, который радостно сообщит об окончании всех бед, мучений и пообещает новое светлое будущее. То, будущее, что якобы и строит Граймс. И для этого светлого будущего нужны живые примеры судебной системы и все то ебаное бла-бла, что шериф так любил ему втирать поначалу, когда Ниган только обживал свою камеру и смотрел на Рика тяжелым взглядом без слов и желания поддерживать эти праздные речи о гуманности, справедливости и о необходимости понять, что жизнь Нигана теперь лишь как пособие для будущих поколений. Часть этого будущего поколения он слышал по ночам из своей камеры, и оно совершенно ничем не отличалось от тех долбоебов, что уже успели передохнуть, так и не узнав, что такое взрослая жизнь с ее долбанутыми правилами и ответственностью. Ниган сидел на раскладушке и лыбился в темноту, когда через маленькое окошко над его головой слушал пьяные голоса пацанов и девчонок. Как-то ночью он их распугал, заставив (он на это очень надеялся) обделаться в штаны, когда они впопыхах убегали с насиженного места у дома, где в подвале держали местную бабайку. Он догадался, что, напившись водяры местного умельца, они решили сыграть в героев, и сперев ключи от подвала, хотели покончить с тем, на кого крепости яиц шерифа так и не хватило. Только и у самих смелости не хватило. Он смеялся в тишине своего подвала громко, перебивая топот нескольких пар ног, что удаляли гостей от его пристанища. Он чувствовал себя тогда каким-то зверем, что гонит чужаков от своей норы — совершенно свободным зверем, не запертым в клетке насильно. Больше он не прожигает Граймса тяжелым взглядом. Наскучило ему это, как и стебать шерифа, пусть не брезгует своими едкими комментариями всякий раз, когда Рик к нему приходит. Теперь все это как будто через лень, без злобы и желания огрызнуться через шутку (лишь бы не выглядеть слабым) — как раньше, когда в руках была бита, и он веселился, опуская людей своими шутками. — Мы же с тобой договорились, — поднос с едой с грохотом падает на пол рядом с решеткой, на что Ниган хмыкает себе под нос, поняв, что сегодня ему не светит сытный ужин. — Ты сказал, что все понял, но все продолжается! О да, Ниган все понял. Понял и понимает, что Граймс бесится из-за Энн, понял, что у девчонки из-за него явно возникают новые проблемы. Но он так же охуенно хорошо понял, что девчонка отлично с этими проблемами справится без заботы "папочек", что неожиданно воспылали заботой о неугомонном ребенке. — Прости, шериф, но ребенок во всех подробностях объяснила, что будет с моими яйцами, если я снова обеспокоюсь о ее безопасности, решая без нее, что лучше для нее же. И если ты свои яйца спрятал в шкафу со своими трусами, где их поедает моль, мне мои нужны на своем месте…. Ну, знаешь, может какая из ваших неприступных девиц все же решится — ну, а хули бы и нет — и ворвется вот в эти самые двери, рядом с которыми ты вечно стоишь истуканом. И мы, как в одном из тех грязных бульварных романчиков, предадимся с ней любовным утехам. Да уж, на него сказывается не слишком хорошо тупое чтиво, над которым они часами смеются с Энн, комментируя каждую строчку убогости фантазии автора, у которого был явный недотрах, раз в его голове родились подобные мысли для сюжетов и постельных сцен. Но ему было по-настоящему весело (так, как бывало только с Люсиль и сопляками на тренировках), и от этого Нигану было глубоко поебать, с чего именно они в итоге с Энн смеются. — Если только с ней… — Ты заебал, Граймс, хватит трахать мне мозг, лучше пойди и приструни своих людей, чтобы с ней ничего не случилось. Ниган поднимается со своего места, подходя к решетке, продолжая говорить. И вновь он возвышается над Граймсом, пусть и утратил свой былой лоск, подрастерял килограммов, и Рик теперь кажется шире в тех же плечах, но вот взгляд! О, во взгляде это все тот же Ниган, что стоял перед Граймсом на поляне, и забавляясь, вел счет детской считалочки, что должна была отнять чью-то жизнь. — Если бы ты держал все под контролем, не нужно было и беспокоиться. Ты же, сука, мелешь о свободе, новом мире и вашей драной демократии. Только вот без тоталитарности и жесткости лидера вся эта ебатория нихуя не будет работать. Или для тебя свобода заключается в том, чтобы толпа указывала, заставляла подчиняться ее воле? — Граймс слушает, сузив свои голубые глаза, что не отводит от темноты глаз Нигана (а Ниган думает, насколько же глаза Карла похожи на отцовские, настолько же сильно глаза малышки Джудит отличаются).

13.

Он начал привыкать к ночам, в которых рядом с его камерой лежала девчонка в спальном мешке, и к свету керосиновой лампы, которую Энн гасила только к середине ночи. Иногда он просил оставить свет, даже когда она заканчивала читать. Ему просто хотелось чуть больше света, и попросив в первый раз, он притих в ожидании шутки или издевки, но Энн лишь пожала плечами и бросила ему: ладно. Он, кажется, даже сказал спасибо без едкости в голосе. Он начал привыкать (начал заставлять себя) и к осознанию, что все ее визиты с их болтовней ни о чем, чтением книг, а после и игрой в шахматы — — смотри, что я тут нам принесла! — охуеть, ребенок, но да, какой русский без шахмат, а водку с собой захватила? — это не навсегда. Настанет день, когда Энн не спустится в его подвал, и он вновь будет существовать в тишине, окончательно убедив себя в том, что девчонка ему все же привиделась. Ведь какая нормальная захотела бы проводить время в этом подвале и болтать с тем, кого ненавидит (боится) вся округа. Возможно он просто не может проснуться: уснул там у кровати своей жены, и весь его сон — кошмар о том, во что на самом деле превратится его жизнь, когда Люсиль умрет. Но его хотя бы перестал доставать Граймс с опекой папаши над непослушным ребенком, коим и являлась Энн, что, только успев залечить руку, тут же понеслась в гущу мертвецов. Уже тогда Ниган ждал, что на этом и закончатся ее визиты, но она почему-то продолжает возвращаться в Александрию. Приходит к нему, бросая на пол спальный мешок, только теперь, иногда упав на него, тут же засыпает и так быстро, будто этот подвал, клетка с Ниганом — самое безопасное, самое спокойное место, где можно выспаться по-настоящему. А он тихо, для вида одного, ворчит, садясь после спиной к решетке, — "ладно, сегодня значит я читаю", — но в итоге просто сидит, роняя книгу на вытянутые вдоль пола ноги и тоже начиная дремать. Он даже сумел забить на свои же непонятные ощущения, больше не пытаясь в них разобраться, пока сидит на полу рядом со спящей Энн, что почему-то именно в его подвале спит без задних ног (спит ли она еще где-нибудь вот так?). Он трет ладонями предплечья, после кутаясь сильней в тонкое одеяло. Зима в этом году холодней, чем прошедшие две, которые он провел в этом чертовом подвале. Ему всегда было плевать на зиму, он не слишком переживал из-за холода. Был приучен к нему с детства: все же рос в штате, где зимы бывают суровыми, и все холодные месяцы ты отмораживаешь пальцы, расчищая дорожку от снега у себя, да у соседей, подзарабатывая пару лишних долларов на карманные расходы, чтобы не просить у родителей. Нигану было плевать и на жару, и на дождь. Он в принципе никогда не ныл и не жаловался на погоду, но за эти три года он буквально возненавидел зиму, ее холод и то, что из всего, чем он может согреться, у него было только одно тонкое одеяло, кофта и чертовы подштанники, которые Рик ему притащил, чтобы он с концами не отморозил зад в этой блядской камере. Ненависть к зиме порождает не только холод, что заставляет его стучать зубами, но и темнота, в которой он теперь вынужден сидеть постоянно, потому что окно заколочено, чтобы не задувал в его подвал ледяной ветер, и не заносило снегом. Возможно именно поэтому он ценит еще больше то время, когда светит керосиновая лампа, которую с собой приносит Энн. Ниган закутался в плед с головой, подтянув под себя ноги. Он начал путаться в днях еще больше из-за темноты, различая день от ночи только по коротким визитам и уже не таким звучным голосам на улице, как это бывает летом. Только детвора продолжает радоваться жизни, играя в снежки, пока взрослые явно запасаются все большим количеством дров и еды, чтобы суметь пережить еще одну зиму, в которой замирают и мертвецы. Ниган считает зимы со дня, когда все пошло по тому женскому органу (со смертью Люсиль — с миром, что пошел ко дну), когда решил, что будет жить, он начал отслеживать то, как изматывает холод не только людей, но и мертвых. Нужно еще несколько зим, чтобы те, кто умер в самом начале, совсем разложились и уже не представляли никакой опасности для живых. Люди приспособились. Он, кажется, приспособился тоже. «Только не к свободе, а к жизни в этом ебаном подвале». Он прячет нос в подушку. Не ждет (ждет) сегодня Энн, которая не приходила к нему несколько дней. Не переживает (чертовски сильно переживает), что возможно видел ее в последний раз позавчера, когда она уснула быстрей, чем они доиграли в партию шахмат ("эй, ребенок, чтоб ты не спала, мне нужно тебе поддаться?"). Он не притронулся к шахматной доске после, проклиная решетку, что отделяла его от Энн. Ведь не будь решетки, мог бы аккуратно уложить девчонку в ее спальный мешок, чтобы проснувшись, она не ругалась из-за больной шеи. Не скучает (ебать, как сильно он скучает) по этой невыносимой ее болтовне, что иногда идет непрекращающимся потоком, пока она ему рассказывает о том, на какое стадо они с ее группой наткнулись, и что она нашла банку шоколадной пасты (с ним она ей делиться не собирается, потому что и самой мало). А он улыбается в отросшую вновь бороду, сверкая глазами, наблюдая за тем, сколько в этой девчонке жизни (той, что в нем осталось на крупицы, чтобы только не позволять видеть, насколько он здесь отчаялся). — Vecher v hatu, шеф, — громогласно провозглашает Энн, почти вслепую — из-за одеяла в руках, — спускаясь по лестнице. Она надеется, что не опрокинется позорно на спину из-за набитого рюкзака. Лицо на ветру раскраснелось, вид как у нахохлившегося воробья, но настрой на удивление боевой. «Я сегодня точно сделаю его в эти гребаные шахматы, и больше мы никогда в эту клятую игру играть не будем!». Она, посапывая и пыхтя, пихает через решетку одеяло. — На. Чтоб кости свои древние не отморозил. Жира-то нет ни хрена — сплошной перевод продукта. Что вы мужики за народ иногда такой! Жрете-жрете и не толстеете! Он уже ни с чем не спутает именно ее шаги. Его должно это пугать, ведь — [ты не должен чувствовать] — не должен. «Игра. Только игра». То, в чем он был совершенен все время, пока правил в своем маленьком королевстве, убивая, унижая, ставя себя настолько выше над другими, что да: ребра захрустели с костями, когда он рухнул вниз, сброшенный с высоты, на которую забрался. Игра, блядь! Почему с ней он и не пробует играть? Ниган немного оттягивает край своего одеяла с лица, чтобы посмотреть на Энн и понять причины, почему девчонка так шумно сопит, как будто тащит тушу целого медведя, не иначе. Он бы не особо удивился, если бы этого медведя завалила она сама. И сама б потом освежевала, сняв шкуру, разделав мясо, а из костей слепила себе какой лук. «Лара, блядь, Крофт местного разлива, ну не иначе», — жаль не с теми прелестями, что были у Джоли в фильмах, он бы попялился, не стыдясь того, что пялится, пожирая взглядом грудь и задницу. — И тебе привет, ребенок, — он меньше всего сейчас на свете хочет двигаться, растрачивая тепло, что накопил под куском ткани, что вдруг было названо одеялом, в итоге даже голосом не выдавая радость по причине прихода Энн, и ту волну облегчения, что не вырвалась с вдохом и выдохом из груди от того, что девчонка жива (жива и все еще не ушла с концами из Александрии, но «уйдет, уйдет ведь, это вопрос времени»). С грохотом ставится на пол рюкзак, Энн садится на стул, растирая замерзшие руки прежде, чем начать вытаскивать свою добычу: что-то бутылкообразной формы в шерстяном носке, двухлитровый термос, печенье от Кэрол в жестяной коробке (бабушка в таких хранила нитки) и — «гребаную» — шахматную доску. — Это тоже тебе. У меня так дед делал. Наливаешь кипяток в стеклянную бутылку, заворачиваешься в толстую ткань поплотнее, шерстяной носок, например, и вуаля — грелка готова. Вставать не хотелось, но это желание меняется, когда видит, что ему принесла Энн. Ниган кутается в теплое одеяло поверх своего тонкого, от которого до этого всеми силами пытался найти тепло. — Зависть не красит юную леди, как и кости. У бабы должна быть жопа и сиськи, за что по итогу держаться мужику. Это ж самое вкусное — возможность помять женские прелести. Он не отказывается и от грелки, обнимая ее и выдавая тихий стон от блаженного тепла, что истомой проходится по телу, забираясь под кожу и проникая в кровь. — Ну даааааа, конечно, — не скрывая саркастичного тона, протягивает Энн, — именно поэтому матушка-природа и снабдила женщин грудью и задницей, чтоб мужикам было за что подержаться. Хотя некоторым лучше бы за свои яйца держаться, а не за женские сиськи. Так звенят на морозе, что как бы не треснули. Она дует на замерзшие пальцы, не без удовольствия наблюдая за тем, как Ниган кутается в притащенное ею одеяло. «Интересно, если сказать ему, что одеяло я взяла у Граймса в доме, он от него начнет шугаться, как от вшивого? А, черт с ним. Пусть греется. Какая разница, где оно раньше лежало». Хотя, возможно, шериф — пусть и согласившийся с тем, что, если Ниган заболеет, то на него придется тратить драгоценные лекарства — даже хотел бы, чтобы его "любимый" враг об этом узнал, поэтому и предложил взять одеяло у него (мол, небось откажется, когда узнает, от кого такое "счастье"). А может и не было никакого двойного смысла, и Энн надумывает себе, потому что не верит в то, что человек способен делать что-то просто так, не рассчитывая на личную выгоду. [И в чем же тогда смысл такой заботы, котенок? Почему ты так часто бываешь здесь? Где же тут твои интересы скрываются? Я знаю ответы на свои вопросы. А ты?] А ему совершенно не стыдно: не стыдно, что шутит пошло и часто, не стыдно, что любит женщин и их тела, не стыдно, что в общем-то секс для него занимает не самое последнее место, и он иногда в выборе — пожрать или потрахаться — может выбрать второе в ущерб своему пустому желудку, что лениво возмутится, давно уже привыкший к ненормальности своего хозяина. Ему совершенно не стыдно, и он ловит тихий кайф от возможности не наблюдать вечно краснеющую Энн. — Тут ты зря, конечно. Не обязательно ж только для того, чтобы было за что держаться мужикам. Никто ведь не отменял старую добрую лесбийскую любовь. Или женщины предпочитают кожу да кости? Не помню, чтобы Лесли как-то уж больно возмущалась размерами, когда обсасывала грудь Никки, сжимая ее жадно своими маленькими, проворными пальчиками, пока я трахал ее прелестный зад, — ему не стыдно и от того, что он в принципе в своем арсенале имеет множество разнообразного опыта, которым только делиться и делиться с молодым поколением. Будь у него сын, он во многом его смог бы предостеречь, уберегая и от возможной неудачи при первом опыте в сексе, и от того, как распознать в женщине истеричку, от которой лучше бежать, чем поддаться минутному искушению, которое не будет стоить потраченных нервов. Но сына у него нет, как и дочери, и слава богу. У него не хватило бы никаких нервных клеток, чтобы пережить тот период, когда на его дочь начнут засматриваться маленькие ублюдки со своими грязными фантазиями. Да, он был бы лицемером, толкая сына на подвиги, но кружа коршуном вокруг дочери, не выпуская ее из дома до ее сорокапятилетия минимум. За это ему тоже совершенно не стыдно. На губах играет ухмылка, а в глазах пелена с воспоминаниями о прошлом, где у него было все: власть, уважение, женщины, с которыми он спал открыто, уже не прячась по грязным мотелям и туалетам (без постоянного чувства вины и желания скорей смыть с себя чужой пот, чтобы только этой грязью не задеть Люсиль, оскверняя то чистое, светлое, что было для него в доме, где ждала жена). И за это все, что от него требовалось, так давать этим женщинами чувство защиты и сытого будущего, с чем он справлялся на отлично, как и с их удовольствием с ним в постели. Он тихо вздыхает, пряча вздох за шуршанием одеяла, думая о своих девочках и о том, что теперь им приходится работать, чтобы выживать (блядский Рик, сучка Шерри, которой он все меньше отдавал предпочтение, выбирая Николь или Сашу). Ниган переключается на голос Энн, подавляя в себе злость, с которой сжимает пальцами кружку, представляя, что это шея Шерри, которую он ломает. «Ах вот чего тебе так с бабами не везет! Женщинам оказывается тоже не заходят одна только кожа, да кости», — про себя ухмыляется Энн, параллельно думая о том, что она без малейшего понятия, что там предпочитают женщины. Лично она предпочитает, чтобы ее лишний раз не трогали. — В тебе явно умирает писатель порно романчиков, шеф. Она никогда не краснеет, даже поддерживает шутки Нигана, пусть ей и не нравится слушать детальную похабщину. И дело не в том, что ей обидно, когда ее "сестру" воспринимают за кусок мяса, который гож только на то, чтоб зажать в углу и потискать («палки и косят перемелют мне кости, но словам не убить меня»). Слишком живо в голове представляются моменты, когда она им была — тем самым куском мяса. Плачь, умоляй — всем насрать. Резиновую Зину никто не спрашивает: нравится ей или нет. Но Энн шутит вместе с Ниганом, зачитывая вслух тупые книжки о романтизации принуждения. Клином клином вышибают. Она пытается вытравить из себя воспоминания. Но каждый раз, когда она бросает мимолетный взгляд на свое тело — на следы от ожогов или хлыста, или других инструментов — каждый раз воспоминания о собственном бессилии возвращаются, заставляя ненавидеть себя-жертву. И все же она посмеивается, чтобы — не дай бог — не дать тому липкому, мерзкому страху вернуться и победить. Тогда уж действительно лучше сдохнуть в качестве ужина для ходячих. — В термосе кофе по-ирландски. Виски — правда, дерьмо, но и кофе тоже так себе, зато этот — так сказать — вкус бодрит. На закусь у нас печенье. Бабу голую для обогрева, уж прости, не нашла. Все такие нынче разборчивые. Не нравишься ты им чем-то. Хотя той рыженькой — Карли вроде бы — по-моему, понравился. Она такая красная утром отсюда вылетела. От возбуждения небось. И белыми сегодня играешь ты. — Той рыженькой все равно б ничего перепало, — он прижимает горячую бутылку к себе ближе, скинув на пол у решетки матрас, на который и забирается сверху, натягивая одеяло вновь до головы, — не люблю я рыженьких. Была у меня когда-то одна в прошлом, но тогда я в принципе трахался любопытства ради. Типа, ну знаешь, везде ли рыжие — рыжие, или там оно все иначе. Ему было девятнадцать, он приехал на зимние каникулы домой, и той рыжей была чирлидерша, подружка его сестры, которую он застукал в своей спальне поздно вечером (выгнать бы, но он трахал ее на своей же постели, пока сестра спала в соседней комнате). Пока говорит, расставляет шахматы на доске, что стоит на полу. Рядом Энн расстилает свой спальный мешок, и Ниган от этого чувствует тепло даже больше, чем от второго (настоящего, блядь) одеяла и горячей бутылки в носке. Ему бы гнать это от себя, да подальше гнать (играть в чувства все еще важно, столь же важно, как не давать жителям ебаной Александрии забыть, что в подвале они держат чудовище, а не ручного зверька). — Мог бы дать девушке шанс. Подумаешь — рыжая. Какая разница? Задница у нее отличная. Грудь тоже — я видела ее в майке. А ты отрекаешься от нее из-за какого-то цвета волос. Уж не думала, что ты настолько придирчив. Гарем-то у тебя разношерстный был, — Энн это нравится — возможность обсуждать все на свете, молоть любую чепуху, что у нее в голове. Нравится, что они могут обсуждать редкостную чушь и вслух зачитывать идиотские книжки. Могут говорить о серьезных вещах, и у нее ни разу еще не складывалось впечатление, что Ниган пытается давить на нее своим мнением (несмотря на его проклятое "ребенок"). А иногда под его треп просто неплохо засыпается. Пусть под утро Энн вечно ворчит на затекшую шею, ей удивительно спокойно спится в этом темном, холодном подвале рядом с тюремной камерой местной "страшилки". Этого никто не понимал. Ни александрийцы, ни свои. Последние — спасибо им за это — не задают вопросов. Лишь раз Паоло поднял эту тему, когда они были вдвоем на вылазке.

***

— Я, конечно, лезу не в свое дело, но почему ты проводишь время с этим pendejo? Он же чертов cabron! Энн довольно цокает языком, когда находит несколько нетронутых банок с мукой. «Неплохо, неплохо». — У него неплохие шутки. Знаешь, из вас бы получился отличный комедийный тандем. — Угу. Если бы он тогда мне руку не раздробил, мы бы вообще стали лучшими друзьями, — когда она поворачивается, то замечает быструю вспышку боли от воспоминаний в глазах Паоло. — Я за тебя отомстила. Помнишь? Продырявила ему ладонь, оглушила в лесу. Можно сказать, что опозорила в глазах мужиков. Ишь, дал какой-то мелкой козе свалиться на себя с дерева. Но только чем чаще она об этом вспоминает, тем больше думает о том, что он позволил ей уйти. Только почему? Чтобы не пришлось убивать, оправдывая свою репутацию? — Дело не в этом. Ты возвращаешься от него, и порой у тебя на лице такая улыбка.... Я такую видел, когда ты находишь свои любимые персики или шоколадную пасту. — И что с того? Говорю же — у мужика отличное чувство юмора. «С чего ты такой вообще любопытный? Неужели?...» Энн с сомнением качает головой. Она знает, что нравилась Паоло. Он пытался за ней ухаживать, когда она только-только попала в их группу. Но после Святилища все изменилось. Возможно, из-за того, что он пострадал, пытаясь ее спасти («хотя я и не просила!»), или из-за того, что пока ее не было, они сблизились с Анджелой. Это из-за их ахов-вздохов она однажды проснулась и бросилась в подозрительные кусты, а потом очень красная пятилась обратно, поняв, что это не ходячие. «Нет. Не ревнует он. Просто переживает, как и все, что ужасный Спаситель задурит мне голову. Было бы что дурить». — Да, ничего. Просто жителям общины это не слишком нравится. То, что вы хихикаете как лучшие подружки. Так что будь осторожна. Не хотелось бы, чтобы вся раздраженная толпа отправилась к Рику выпрашивать, чтоб вытурил нас к чертям собачьим. Мне, конечно, по нраву вольная жизнь, но как ты говорила: не люблю морозить зад. Только и всего. Паоло пожимает плечами и уходит в свой угол склада методично перебирать банки и пакеты в поисках чего-то полезного. И почти до самого возвращения больше ничего и не говорит, разве что по делу. Энн начинается сомневаться, что дело лишь в недовольных александрийцах.

***

— Хочу заметить: в моем гареме не было ни одной рыжей, ребенок, и не просто так. Если она останется в Александрии чуть дольше, возможно он ей когда-нибудь поведает, почему он в принципе не любит рыжих, почему среди всех его женщин не было ни одной, что выедала бы его психику во имя собственного удовлетворения. Возможно если Энн захочет остаться, он привыкнет к тому, что есть вот она, с кем он может говорить без сдерживания своих мыслей до самого конца, ведь пусть он и мелет с ней языком, многое остается им недосказанным, потому что правда делает слабым. А некоторая правда приводит к тому, что ты оказываешься в клетке, доверившись не тому человеку.

***

— Ты же не съешь все это в одну харю, чувак? — А тебе не говорили, что не безопасно для жизни подкрадываться к незнакомому, обросшему мудиле, сидящего посреди леса и жрущего крыс у костра? — Да ладно тебе, ты не убьешь меня. — Охуенно самонадеянно, мужик. — Так что насчет кролика? — А что там у тебя? Арбалет? — Да. — Дашь поддержать? — Меня зовут Дуайт. — А мне похуй.

***

Он тихо стонет вновь, когда делает глоток горячего кофе, почти даже не морщась от его отвратительного вкуса. И непонятно что там на вкус ужаснее: кофе или добавленный в него виски. — Я такой поганый алкоголь пил лишь подростком, когда тырил пару долларов с отцовского пиджака, а после просил бомжа рядом с магазином купить бутылку дерьмового бухла, которое мы пили в гараже, бренча на электрогитарах и долбя по барабанным установкам. Крутой группой мы так и не стали. Ниган посмеивается в кружку, которую не отнимает от губ, делая еще один глоток (пусть напиток и дерьмовый, но выбирать не из чего). — Рада, что воскресила в тебе чувство ностальгии. Специально для этого облазила все окрестные супермаркеты, чтобы найти самый паршивый виски и самый гуталинистый кофе на свете. Все лишь бы шеф снова почувствовал себя молодым, — Энн улыбается, пытаясь представить себе молодого Нигана с какой-нибудь сережкой в ухе и гитарой в руках, и тут же морщится, делая глоток с кофе. Правда, по телу сразу разливается такое тепло, что черт с ним — со вкусом. Она делает свой ход, пожирая шахматную доску глазами. «Если и в этот раз не получится, я сломаю эту чертову доску! Лучше уж карты!» — Не получится, — Ниган наблюдает за ее улыбкой, — я не носил серьги, когда я был молодым. Серьги в ушах у парней были чистым признаком того, что они геи. Я не против пидорасов, но свой зад не очень мечтал под это все подставлять. Он умеет быть внимательным, и работа именно в школе с детьми его научила быть неплохим психологом, разбираясь в верности мыслей, что так часто правдой написана на лицах людей. Он был уверен, что Энн представляла его молодым, с секундной заминкой, с улыбкой на своем лице до того, как поморщится из-за кофе. — Но я был горячим парнем с итальянской кровью и жгучими черными волосами, на которые, к своему стыду, не жалел геля, — он смеется заливистым громким смехом с хрипотцой, что выдает в Нигане любителя в прошлом крепких сигарет, от которых отказаться вынудил наступивший пиздец, заставляя скучать по горькому вкусу дешевого табака. Он никому не рассказывал о мальчишке Нигане, что когда-то бился на заднем школьном дворе с задирами, среди которых он никогда и не был. Ребенком он был довольно тихим, щуплым, он был тем, над кем потешались. Только в старшей школе все изменилось, когда он вернулся после летних каникул, сумев повернуть в плюс свой рост, длинные руки и широкие плечи, что теперь были всегда расправлены под белой футболкой. Да и дружил он довольно долгое время с тихими, молчаливыми (он болтал за них всех разом), забитыми. Это после школы, в колледже, он вдруг себя обнаружил среди парней, что громили по пьяни стадионы и били стекла в баре, из которого их выкинули. Ему не нужно искать долго ответы, чтобы понять, почему все повернулось именно так, почему он начал бунтовать и почему вдруг оказался в той тупой, романтической мелодраме, где, если бы не любимая женщина, что сдержала бунтаря, он несомненно оказался бы за решеткой по обвинению в убийстве, грабеже или по еще какой-нибудь статье, что не позволила бы после прожить жизнь законопослушным гражданином. Одна женщина (мать) толкнула его на эту кривую дорожку, другая (Люсиль) — вывела из тупика, в который он опять зашел, когда она умерла. Тупик — эта ебаная клетка и этот подвал, а те, кого он сам же когда-то оберегал и защищал, оказались сраными героями, что победили злодея. Ниган морщится под новый глоток кофе, который продолжает пить, несмотря на его ужасный вкус. Именно этот отвратительный вкус, застревающий в горле, видимо ему и мешает сказать Энн спасибо за то, что вообще проявляет к нему заботу: спасибо за теплое одеяло, грелку, горячий кофе, еду, за все, что с ней у него появилось и что вновь дает ему чувствовать себя хоть немного человеком, которого не тупо оставили подыхать в этом холодном подвале. «Конечно, именно горький кофе», а не гордость, которая надломлена, сломана. Но он этого никому, никогда — «сука, никогда» — не позволит увидеть, узнать, понять. — Правда, по зарубежным странам, с выступлениями поездить не довелось. Как ты вообще выехала из страны, у вас там разве не правило КГБ? И по улицам явно обязаны бегать медведи. Жаль, что у Энн вряд ли сохранились фотографии ее прошлой жизни (тех медведей на велосипедах и с балалайками). — Ага, КГБ у нас правило. Вместе с медведями, которые катаются на велосипедах. В одной лапе балалайка, в другой — водка. И катаются они вокруг ядерного реактора. Ха! Попрощайся со своей пешкой, шеф, — злорадно комментирует свой удачный ход. Даже следующий глоток кофе не кажется таким мерзким. — Киношек ваших пересмотрел? Сколько же, блин, по-твоему мне лет, если ты считаешь, что я уезжала во времена, когда у нас заправляли гэбисты? Их в девяностые распустили. Так что вылетела, как и все нормальные люди. Получила визу, села в самолет. Оказалась здесь. Прошли первый тур с командой, а дальше все завертелось. Не зря говорят: бойтесь своих желаний. Мечтала оказаться в Америке — получите, распишитесь. Конечно, я никогда не мечтала, чтобы славные жители США пытались сожрать мое лицо, но я же тут. — То есть, все это было ложью? Ни медведей, ни балалаек? Ну хоть водка то была? — возглас изумления через сдерживаемый смех, когда выдает еще и вздох разочарования, — вот и верь после великому кинематографу. Надеюсь, все ебаные режиссеры и остальная братия Голливуда подохла в первые же дни, и жрали им лица вымышленные русские. Они точно заслужили за свое вранье. Конечно, он понимал, что вся хуета, снятая в кино, была именно той самой хуетой, в которую мог верить только полнейший долбоеб, а он им никогда не был. Помнит и часть школьной программы, а когда учился в школе, Америка была на грани холодной войны с СССР и вот там: там-то уж была хоть частичная правда из всего, что по телевизору вещал Рейган. А если и нет, то теперь действительно похуй, потому что стран больше нет, великих государств тоже, и возможно лишь один Китай сумел спастись, отделенный своей Великой Китайской стеной. — Скорее не ложь, а концентрированный бред. Медведи и балалайки по отдельности нормально существуют. Но конкретно в Москве нас никогда не притесняли бродящие по улицам голодные медведи. А водка была и есть. Просто не каждый русский угорает с водки. Хотя я как-то траванулась дешевой. Блевала дальше, чем видела. Но пацанам доказала, что могу. Забавно вспоминать себя восьмилетней давности, вспоминать "проблемы", которые были тогда. Все чаще и чаще Энн начинает казаться, что той жизни вообще не было, что она ей приснилась. Вдруг она сильно ударилась головой в подвале у Ричарда? Может все ее прошлое выдумка затуманенного сознания? И никогда не было снежных крепостей с отцом и младшей сестрой. Никогда она не ходила с мамой в Большой театр на "Жизель" (крепко прижимая к себе старинный бинокль). Не было дней рождения в кругу семьи, не было первого празднования в баре с друзьями, когда они потратили больше, чем у них было. Не было первой победы на танцевальном конкурсе, и не было первой серьезной травмы. Не было песен у костра во время посвята, отсыревших сигарет, мокрых ног из-за утренней росы. Никакой первой влюбленности, первого поцелуя, первого раза и первого разочарования. Может, вся ее жизни — это попытка добраться из пункта "А" в пункт "Б", в процессе стараясь не сдохнуть от рук мертвых или живых. Каждый раз, когда Танцующие оказываются возле побережья или аэродрома, Энн надеется, что они встретят работающую лодку или самолет (желательно с опытным и крутым капитаном или пилотом), и она наконец-то отправится домой. С каждым разом от этой надежды остается все меньше и меньше. — Расскажи, какой зима была у тебя дома? — он двигает пешку на клетку вперед. Иногда он думает не поддаться ли уже Энн, но «мои яйца все еще мне нужны». Ведь она точно ему их проткнет тем ножом, что у нее за поясом. Он не забыл ее слова, пусть они не особо его тогда напугали, да и сейчас он думает больше с иронией, чем с опаской. Но он помнит. Его мысли переключаются быстро от одной к другой (пока взгляд следит за шахматной доской), и вот теперь Ниган думает о том, что ему действительно интересно узнать, а сколько Энн может быть лет на самом деле? То, что она давно не ребенок, он понял еще в Святилище, пусть и продолжает упорно обращаться к ней именно так, но и слишком много лет ей быть не может. Точно меньше тридцати. И точно больше восемнадцати — того возраста, когда для него девушка перестает быть девочкой-школьницей, на которых он никогда себе не позволял засматриваться, даже несмотря на их попытки соблазнить учителя физкультуры, расстегивая верхние пуговички (выпячивая груди) на своих и без того не по размеру маленьких школьных формах, с короткими юбочками. У него всегда были принципы. Извращенные, но принципы. Он никогда не насиловал, он никогда не принуждал, никогда не притрагивался к школьницам. Как бы взросло они не пытались выглядеть, для него они оставались детьми, а у него не вставало на детей (даже если у этого ребенка была грудь четвертого размера в старшей школе). Все то время, что Энн приходила к нему, они говорили о разной чепухе, но никогда ни о чем, что было бы личным. Он ее не спрашивал о семье, о доме, она не спрашивала, почему он стал таким мудаком. Им то ли было достаточно обсуждать дерьмовое лето Вирджинии, то ли просто каждый из них понимал, что ответов о прошлом они не получат. Лишь раны вновь вскроются, которые и без того не то что бы зажили. В нем что-то дрогнуло, когда сам сказал о своей молодости, когда после спросил Энн о том, что было там у нее на родине, когда жопа мерзла от холода, и пальцы от него не гнулись. Ответа возможно и не ждет, да и не стал бы настаивать. Продолжили бы обсуждать дерьмовое лето Вирджинии и играть после в шахматы, задирая друг друга, пытаясь нелепо уколоть чуть больней из-за неудачного хода, что вел бы одну к проигрышу (очередному), а второго к новой победе. «Какой была зима дома?» Всегда сторонилась говорить о слишком личном, от этого обычно становилось лишь хуже, но… — Мне нравилась зима, когда я была ребенком. Кажется, она тогда была другой. Или когда ты вырастаешь, кажется, что в детстве было по-другому. Но последние годы не зима, а херня какая-то. На Новый год в последний раз можно было видеть, как дети пытаются наскрести хоть немного снега, чтоб их грязевики стали похожи на снеговиков. А когда я была маленькая…. Энн неожиданно для Нигана (есть вероятность, что и для самой себя) начинает рассказывать, а он замирает с шахматной фигурой, которую подхватил, чтобы сделать ход, поднимая взгляд на девчонку, и слегка хмурится, слушая ее. Почему они делают этот шаг сегодня навстречу друг к другу? Открываются. Это нехорошо. Это дарит странное предчувствие чего-то плохого, как если знать наверняка, что этот их разговор может быть последним, и поэтому они решают высказать все, вываливая правду друг на друга, чтобы после громко хлопнуть дверью, расставаясь навсегда. «Она не уйдет среди зимы». [Ты в этом так уверен?] «Она ведь не самоубийца». [Она спрыгнула на тебя с дерева — ты уверен в том, что она разумна?] Он не уверен. Он ни в чем не уверен. Поэтому слушает притаившийся. Ничего не произнося. Ничего не спрашивая. Как будто испугался. Как будто если произнесет хоть слово, Энн замолчит, а после встанет и уйдет, вдруг спохватившись, что наговорила лишнего, слишком многое рассказала, посвящая его в прошлое, о котором возможно знают от силы пару человек и то: те, с кем она была знакома в этом прошлом, и кто все еще не сдох (кто из ее группы был тем ее прошлым?). Новый вопрос. Его любопытство. Он быстро заглатывает его, вливая в себя горячий кофе, обжигая им горло и кашляя. Черт бы побрал вдруг проснувшуюся в нем сентиментальность и желание узнать девчонку чуть лучше (с этим пришло недовольство, с этим пришла непонятная, совершенно для него чуждая зависть, что кто-то знает ее по-другому, знает так, как ему никогда не узнать). «Сука». Глаза начинает щипать от злости.

***

— Нют, пора домой! — Пааапааа, еще немножечко! — Давай-давай. Завтра крепость достроим. Посмотри на сестру! Зуб на зуб не попадает! — Я отдам Кате свою шапочку! — Тогда ваша мама снимет с меня шапочку вместе со скальпом! — Пааааап, пожалуйста! — Пять минут, юный шантажист! — Кто такой ташанжист?

***

— …было много снега. Мы строили с отцом и младшей сестрой снежные крепости. Катались на санках. На коньках. Отбивали задницы на картонках, когда катались с горок. Всегда почему-то больше любили кататься на картонках, хотя были эти …. Не знаю, как сказать на английском. Ledyanki. Что-то вроде санок, только плоские. Когда было очень холодно, можно было не ходить в школу. И не важно, что школа была в соседнем дворе. Договаривались с одноклассниками и вместо школы весь день торчали на улице. А потом дружно болели всем классом. И зимой же каникулы. Новый год, Рождество, день рождения. Пару недель питаешься одними салатами. [Ты никогда не рассказывала мне о доме, котенок]

***

— Расскажи мне о доме, котенок. — О доме? — она вздрагивает, когда Ричард с нежностью проходится расческой по ее волосам. «Почему ему вдруг захотелось узнать о доме? А зачем?» — Расскажи о своей семье. «Зачем? Зачем ему нужно знать? Чего он хочет?» Он продолжает расчесывать ей волосы, а Энн сидит в напряжении, кусая щеку изнутри, ждет, когда закончится неожиданный приступ нежности. — У меня не было семьи. Никого. Выросла в детдоме. Она думает: хорошо, что Ричард сейчас не видит ее глаз. Он всегда умудрялся разглядеть блеф в ее глазах. Но, черта с два, она расскажет ему о своей семье. — Не было семьи? Не расстраивайся, котенок, — он обнимает ее за плечи, а Энн только сильнее прикусывает щеку, так чтобы почувствовать во рту привкус крови. — Завтра ночью у тебя появится семья. Мы будем семьей. «Какого черта!? Что он хочет этим сказать? Нет…. Нет-нет!»

***

«Я никогда никому не рассказывала о семье. Никому. Даже Танцующим». [Даже мне! Ты соврала мне, котенок? Зачем же сказал правду ему? Потому что рано или поздно уйдешь? Это ведь как рассказать правду мертвецу. Не так ли?] «Да, наверное, это так. Наверное, поэтому и рассказала». Иногда осознание того, что с человеком скорее всего больше никогда не увидишься, заставляет откровенничать. Это как открыться незнакомцу в поезде. Потом вы выходите на разных остановках, и чужой секрет со временем становится лишь частью общей истории. «Да, наверное, дело в этом». [Но ты не уверена?] — Кто такая Люсиль? Или ты так скучаешь по своей бите, что порой бормочешь во сне ее имя? — она слышала. Слышала и не один раз. «Кем она была? Подругой? Сестрой? Женой?» Или ему просто снится, как он разбивает бошки своей битой? «Сомневаюсь». Почему ей вдруг так важно узнать, что когда-то и в жизни Нигана был кто-то очень важный? Кто-то важнее его самого?

***

— Я Ниган. — Люсиль. — Мы были бы с тобой королем и королевой школьного бала. — А тебе самонадеянности не занимать. — Ее намного меньше, чем у тебя твоей красоты.

***

Это был самый тупой подкат, что только видело человечество, но он тогда пусть и улыбался самодовольно, сверкая зубами, чувствовал, как немеют кончики его пальцев, и как в теле каждая мышца обращается в какое-то желе (надеялся только, что желе было не яблочного вкуса — он ненавидел желе с яблочным вкусом). Он увидел ее среди других девушек в торговом центре, куда пришел с сестрой, пытаясь не злиться на то, что из-за фильма, на который он обещал с ней сходить (потому что ей без него не пройти из-за возрастных ограничений), он был вынужден пропустить футбольный матч, который планировал смотреть с парнями в баре. Его привлек ее смех и то, как она чуть запрокидывала голову в этот момент. И насколько этот смех был открытым, чистым, искренним, без попыток кому-то угодить в своей скромности. Люсиль была вся соткана из этого: она была скромной, но в тот же момент умела выделяться; она была искренней, но умеющей быть при этом тактичной, когда он плевал на чужие чувства и рубил всегда правду без раздумий. И смеялась она так, что у него скручивало желудок спазмами вечного желания. Он подошел к ней со спины, облокачиваясь локтями на спинку кожаного диванчика красного цвета, которыми было заставлено кафе, где и сидела компания девчонок, среди которых была Люсиль. Ниган не знает, почему она тогда назвала ему свое имя. — Так звали мою жену, — он не знает, почему правду произносит шепотом, посвящая в нее Энн, выделяя непроизвольно трепетом, когда говорит "жена" (Энн не глупая, поймет, что он не про одну из тех девок, которую ебал в Святилище). Он не рассказывал никому. Никто не знал о том, что он был когда-то женат (создав такой образ, что никому и в голову не могло прийти, что он вообще мог быть женат — кто такого долбоеба выдержит). Ниган почему-то не испытывает ярости. Нет огня внутри от любопытства Энн. От того, что она слышала и была рядом, пока он спит, где сон является недопустимой слабостью для того, кто желает, чтобы его боялись, не зная, что есть те слабые места, которые рубцами уродуют его сердце. Ниган этого не допускал. Ни одна из его "жен" не оставалась с ним на ночь. Энн не была "женой", да и вообще он если и думал о ней в своей постели, то где-то на очень дальних задворках своего больного мозга. Он не обращает внимание на руки, что опустил вниз, на с силой сжимающиеся в кулаки пальцы, так что что вены набухают на руках, на плотно сжатые губы. Ниган уходит далеко в себя, и как будто вживую видит вновь юную девчонку, что запрокидывает голову назад в своем звонком смехе, показывая зубы, что было тоном дурного воспитания. Кажется, именно это их в итоге сделало идеальной парой; кажется, именно поэтому Ниган продолжает улыбаться всей своей белоснежной улыбкой, как в память о той, что верила в смелость своего мужа, а он оказался трусом. Правды достаточно. На сегодня уж точно. — Ясно, — все, что Энн скажет Нигану в ответ (глубоко внутри удивленная, что Ниган не послал ее с вопросами куда подальше). «Это все кофе с вискарем — не иначе. Значит, действительно жена». Жена. И ежу понятно, что речь не о его "женах" из гарема. Нет, речь о ком-то особенном: о ком-то, чье имя можно бормотать во сне с болезненной нежностью; о ком-то, в чью честь можно назвать биту, лишающую жизни; о ком-то, кто был важнее его самого; о ком-то, кого больше нет рядом. Наверное, не так уж важно, что именно отняло у Нигана его Люсиль: были это мертвецы, или это случилось раньше. Отчего-то она уверена, что, если бы они просто потерялись в суматохе, Ниган бы не сидел в Святилище, а рыл носом землю в поисках той, чье имя произносил во сне. От этого в душе становится теплее, чем от горячего кофе, и не так гадостно, когда она думает, что выжили только редкостные засранцы, а если среди них были хорошие парни, то их давно перемололи жвала суровой окружающей реальности. [Выживают те, кто хочет жить, котенок. Все остальные — умирают]. Она прячет улыбку, прячет, как можно глубже. Вряд ли Ниган поймет, с чего тут можно улыбаться. Энн с наигранным интересом смотрит на шахматную доску, хотя партия ее уже не увлекает. Она пытается избавиться от навязчивых картинок в голове, но не может перестать видеть перед глазами другого Нигана: Нигана без хищной улыбки, Нигана с нежными руками и молодую женщину в его объятиях. Она не видит ее лица, но представляет себе громкий, заразительный смех. И это Ниган — причина этого счастливого смеха. — Шах. — Зря, — он делает ход, уводя своего короля из-под атаки Энн, — очень ты это зря. В шахматах спешить нельзя, — и следующим ходом зажимает ее короля в углу, — шах и мат, ребенок.

14.

Ниган просыпается от того, что почувствовал, как его начало лихорадить. Он цепляется пальцами за края одеяла, которое ему принесла еще зимой Энн, и, если бы не оно, он бы окочурился еще в середине, сдохнув от холода. Его тело дрожит, и ему жарко, а через секунду становится вновь невыносимо холодно. Ниган чувствовал легкое недомогание уже несколько дней, ко вчерашнему вечеру его начало знобить, и горло сковало болью так, что он с трудом заставлял себя глотать слюни (благо в горле пересохло, так что и глотать почти было нечего). Он понял, что заболел, сумев пережить зиму, самые сильные холода, и его накрыло весной: с первым теплом, с первым свежим ветром в его подвал из окна, которое Рик наконец-то открыл, впуская в камеру Нигана с воздухом уличный свет и голоса ожившей после суровой зимы общины. Он не сумел заставить себя прикоснуться к ужину, ощущая, как чувство голода заменила тошнота, а после взгляда на еду ему было достаточно, чтобы ком в горле (явно выпустивший шипы, раздирая его гортань) поднялся еще выше. Ниган задохнулся в кашле, заходясь в нем, как пес в лае, долгом, пустом, что сойдет на нет с осипшим голосом. Насморк уже был к утру, до которого он то проваливался в сон, то вновь заходился кашлем, ворочаясь на жесткой раскладушке. — Проклятье, — он сипит себе под нос, готовясь просить (возможно даже умолять) того, кто сегодня придет к нему с завтраком, чтобы притащили просто горячей воды и хоть какого-нибудь дерьма, что смогла бы снять у него жар, от которого кофта липнет с потом к спине. Он лежит с закрытыми, красными от воспаления глазами, которые болят, уткнувшись в стену лицом, что вдруг оказалась блаженно-холодной, и все продолжает дрожать, поджимая ноги в коленях, подтягивая их к груди. Он ненавидит болеть. Ненавидел болеть, будучи ребенком, когда все остальные жрали сосульки, только чтобы не идти в школу. Для него лучше было отмучиться на уроках в школе, чем глотать горячее молоко с маслом, а если уж он заболевал, то так, что родители были вынуждены вызывать скорую, потому что ни одно жаропонижающее не могло ему помочь. Он готовится сдохнуть в этом подвале. Теперь уже наверняка. Он думает о том, что не будет против, если блядский шериф Граймс убьет его — обратившегося в мертвеца — из своего табельного кольта "Питона".

***

Зима закончилась также быстро, как началась весна — ранняя для этого региона по наблюдениям Энн (впрочем, если весь мир сошел с ума, то природе и подавно можно). Земля стряхнула с себя оцепенение, встрепенулась. Ранее утро встречало пригревающими лучами солнца и птичьим щебетом. Дети забросили коньки и лыжи, достали мячи. Вернулись несколько разведгрупп, которые покидали Александрию еще в начале земли (вернулись, но не все). Люди потихоньку занимались грядками, кто-то даже обустроил пруд, где планировали разводить рыбу. Все занимались своими делами, а они — Танцующие — собирались уходить. Они не планировали долгих проводов и прощаний. Было решено, что уйдут тихо — скажут лишь Граймсу. Хотя Энн была уверена, что каждый попрощался с теми, с кем хотел (чувствовали ли они сожаление в этот момент? сильно ли желание остаться и перестать скитаться?). Ей тоже есть с кем поговорить. Ниган всегда был с ней честен, и было бы как минимум нечестно с ее стороны уходить молча. [А если быть честной до конца?] А если быть честной до конца, то она пережила почти год в Александрии только из-за него (из-за того, от которого сбежала). «Приятно осознавать, что жизненная ирония никуда не исчезла». — Доброе утро, шеф. Хватит дрыхнуть. Я притащила тебе кофе. Не дерьмовый. Серьезно, ты даже не представляешь, скольких мне пришлось убить, чтобы достать его! Но это нормальный, вкусный, черт возьми, кофе!

***

— Мама хочет, чтобы ты пришел к нам на ужин. От Люсиль это звучит так естественно, что может начать казаться, что Ниган давно желанный гость в доме ее родителей, а он же почти давится чертовым молочным коктейлем, который не допила она. Он терпеть не может всю эту сладко-молочную жижу, но Люсиль не любит, когда лишний раз переводят продукты. И речи быть не может о том, чтобы выбросить наполовину полный стаканчик. Поэтому он тянет жидкость с растаявшим мороженым через трубочку и стоически глотает, почти не морщась. Ниган попытался было сделать вид, что не расслышал Люсиль, но успел все же поперхнуться, закашлявшись. Глупо было бы после говорить, что подавился, потому что слишком поспешил с новым глотком, а не от того, что желудок сжался в панике от известия, что родители Люсиль хотят с ним познакомиться. Ведь ужин означает именно это. Это рано или поздно, конечно же, должно было произойти, но шел седьмой месяц, как они с Люсиль начали встречаться, и все это "рано или поздно" уходило дальше в "поздно". Нигана это устраивало, пусть он уже не раз пробирался в спальню девушки через окно, которое она для него оставляла приоткрытым, и перекидал половину камней с их подъездной дорожки, привлекая внимание Люсиль. Но вот ее родителей он всячески избегал. С ее чертовым отцом он и так был уже знаком по тем нескольким арестам, что заканчивались новым предупреждением (конечно же, не последним). Ниган убежден, что доблестный шериф — сраного городка Кантом, округа Чероки, с численностью населения в двадцать тысяч душ — Фитцджеральд не особо будет рад узнать молодого парня своей дочурки (слишком хорошей для слишком плохого парня). Ниган терзает зубами край пластиковой трубочки, хмурясь, задумавшись о том, какими путями ему лучше всего будет отступать, чтобы в его заднице оказалось по минимуму дроби, ведь уверен: отец Люсиль встретит его на пороге своего дома обязательно с ружьем, заряженным первосортной солью из его лучших запасов. — Ладно, — вот так просто. Соглашается, хотя все нутро орет "не смей", "беги", "разве она стоит того". Стоит. Люсиль стоит всего, и он наденет рубашку, вылезая из своих поношенных футболок с принтами любимых групп на груди, купит букет цветов для ее матери, а под штаны на задницу запихает сковороду, чтоб было не так больно по ней получать дробью соли.

***

Начало, пожалуй, излишне бодрое. Подозрительно бодрое. Энн саму слегка передергивает от того, как неестественно громко в тишине подвала звучит ее голос. «Кстати, да. Где мое "ребенок"?» Черт, ей ведь и правда будет не хватать этого. «И я до сих пор не обыграла его в чертовы шахматы». — Слушай, — она ставит на пол поднос с завтраком, со странным чувством смущения поглядывая в пол, не решаясь сразу поднять глаза на Нигана, — мы завтра собираемся…. Шеф?

***

— Отец тебя не тронет, ты же это понимаешь? Кажется, он стеклянным взглядом смотрел на дверь дома, через которую ему придется войти и быть милым для людей, которые возможно через несколько месяцев и вовсе станут для него теми, у кого он будет просить руки и сердца их дочери, пока Люсиль мягкими движениями своих тонких пальцев поправляла воротник его белой рубашки. Да, он действительно надел рубашку, черные брюки и даже пиджак (костюм, в котором два года назад он был на похоронах матери, ему стал слегка маловат в плечах, но все же сидел отлично). Да, он действительно купил цветы для матери Люсиль, узнав у девушки предварительно, какие предпочитает ее мать. Сковороду под штаны, правда, просовывать не стал, но готов поклясться, что задница уже ноет от предвкушения и тех приключений, на которые Ниган себя подписал вместо того, чтобы послать все на хрен, найти себе новую девушку и не заморачиваться со всей подобной херней до конца собственной жизни — блядь, да разве так хреново быть одиноким. Люсиль касается поцелуем его шеи, и он наконец-то несколько раз моргает, выходя из оцепенения, и опускает взгляд на девушку. Ниган не может не улыбнуться ей. — Тебе очень идет желтый. С ней он еще не научился врать, и все комплименты, что произносит в ее адрес, даже слишком искренние (ни одна девушка от него не получала столько его искренности). Он по-настоящему любуется Люсиль в ее легком, желтом платье, с лентой в ее волосах такого же цвета. Ему нравится, когда она чуть опускает взгляд, с румянцем на щеках от чересчур острого внимания Нигана (все боится не оправдать его ожиданий, хотя уж если кто и не оправдывает, так это он). — Прекрати. — Что я должен прекратить? — Смотреть вот так вот, как ты смотришь. — Ладно, а вот так смотреть можно? Зрачки в глазах расширяются, под его довольную улыбку, что становится чуть более хищной и вожделеющей (так он смотрит на Люсиль всякий раз, когда в голове представляет ее обнаженное тело, ее тяжелое дыхание и ее стоны с его именем). — Так тоже нельзя! Она смеется, ударяя его кулачком в плечо, а он шикает, как будто бы больно, но улыбается еще шире. Ниган даже не понял, как они успели дойти до дома, увлеченный ее смехом, с которым отпустил на время всю панику и страх. Плевать вдруг стало, если ее родители будут от него не в восторге. Он просто посадит Люсиль в свой подержанный шевроле камаро и увезет из этого городка, никому ничего не сказав. Ниган все равно планирует сделать именно это, когда они с Люсиль поженятся. Так чего медлить.

***

В полумраке не слишком хорошо видно заключенного на койке, но пробивающихся лучей солнца достаточно, чтобы понять: что-то не так. Энн чувствуют поднимающуюся тревогу, щуря глаза, когда разглядывает почти неподвижно лежащую фигуру. Она могла бы подумать, что у него опять акция молчаливого протеста, но «твою мать, это у него судороги или что?» — Шеф, если ты прикалываешься, то клянусь твоей отрастающей шевелюрой, я плесну в тебя горячим кофе! Видимо все вот так и закончится. Он сдохнет в своей клетке. Даже не от старости, оставаясь еще долгое, очень долгое время бельмом на глазу у большей части выживших, что будут помнить его не как заключенного и пример нового режима, а как того, кто держал уверенно биту, приговаривая насмешливо детскую считалочку, которая должна была сказать ему, а кто же умрет. Нет, он подохнет от ебаной простуды. Выблюет свои легкие с непрекращающимся кашлем или же сгорит в лихорадке, уходя все дальше в бред своей памяти о прошлом, где случалось дерьмо, но он всегда почему-то знал его глубину и то, что уж точно в этот раз в нем не захлебнется. Видимо зашел дальше, чем следовало. Но он видит Люсиль такой живой, что и не хочется больше барахтаться, пытаясь выплыть. Только почему-то ее голос другой. Более звонкий. Более бодрый. Возможно он просто забыл. Помнит только усталость в ее голосе из-за болезни в последние недели. Он пытается держаться и дальше за образ Люсиль, но морщится, потому что этот голос — он не принадлежит его жене. Люсиль говорила всегда неспешно. Всегда с мягкими оттенками в интонациях, даже когда злилась на Нигана, они все равно звучали, как у матери, обращающейся к своему ребенку. Этот же голос — он его знает. Точно знает, но пытаясь заменить в своем лихорадочном бреде лицо Люсиль на обладательницу этого голоса, заходится в новом кашле, задыхаясь в нем. Как будто Люсиль не желает его отпускать впервые за их жизнь — уже после смерти, — проявляя свою ревность, чего он так ждал, ждал всякий раз, когда среди ночи возвращался домой. Никакой реакции. Только напряженный, едва слышный, хриплый вздох. «Твою мать!» Энн достает из-за заднего кармана брюк ключи — дубликат которых стащила уже давно — и, недолго думая, открывает двери камеры. — Ниган? — в одной руке нож, она медленно подходит к лежащему на койке мужчине, готовая к тому, что придется сделать, если вдруг…. Если вдруг его больше нет. Она подается вперед, осторожно прикасаясь к плечу Нигана, и уже через ткань чувствует горячую кожу. Она касается его лба и торопливо убирает нож. — Черт. Черт. Эй, Ниган! Эй! Слышишь меня? — Это все твои фирменные яйца и дерьмовый кофе с виски. Хули, думала обойдется без последствий что ли. Вот теперь и расплачивайся, волоча меня на себе. Он проговаривает это через новый приступ кашля, стараясь двигаться, но все тело протестует. — Ебать, я хочу на свою…, — договорить не получается: кашель забивает горло, и ноги подкашиваются, из-за чего он тянет Энн за собой к полу, заваливаясь на бок на бетонных ступеньках. Будь немного его состояние лучше, осознал бы, что его ведут из подвала на улицу, туда, где не был три года. Но мозги кипят из-за повышенной температуры, раз он готов умолять отвести его обратно к раскладушке, где он ляжет, больше не шевелясь, тратя на это остатки своих сил.

15.

— У тебя очень проникновенный взгляд. Я чувствую себя нашкодившей старшеклассницей в кабинете директора, и вот-вот должны прийти мои родители. Рик вздыхает, качая головой, не сводя с нее пронзительного взгляда голубых глаз. Да, он прав. Он не директор, а она не нашкодившая школьница, и уж точно за ней не придут ее родители. — Откуда у тебя ключи? Не помню, чтобы давал их тебе. — Из ящика. Взяла на всякий случай. И, кстати, залезть в твой ящик мог кто угодно — это не тайна. Кто-нибудь мог, например, взять ключи, чтобы совершить самосуд. У твоего решения не так много поклонников. — Я знаю, но мы ведь сейчас говорим о тебе, не обо мне. Если Граймс думает, что его взгляд шерифа заставит ее испытывать чувство вины за содеянное, то он ошибается. — Сиддик сказал, что камера была открыта, когда вы вернулись. — Не буду спорить. Я не помню. Немного торопилась, когда бежала за врачом. Могла забыть закрыть за собой камеру. Черт, Рик! Ты смотришь на меня так, как будто поймал меня на распространении наркоты или попытке организовать побег. Прости, не знаю, что хуже. Я не собиралась делать ничего такого из того, чего обещала не делать! — Я так и не думал. Я знаю тебя, Энн. «Да, черт с два!» — И я знаю Нигана! «Угу, конечно. Ты знаешь ровно столько, сколько он хочет». — Я говорил, почему мне не нравится ваше общение. Я предупреждал на его счет. Он умеет манипулировать, влезать под кожу. — Ты на что намекаешь? — Ты представляешь, что могло произойти, пока ты бегала к Сиддику? — Ну. Мы бы обнаружили его где-нибудь посреди лестницы. Возможно он бы даже осилил ее, закашляв порог или кого-нибудь, проходящего мимо. Наверное, это и был его коварный план. Перезаражать всех вокруг. Вот это мозги у бывшего Спасителя — чумовой план! — Он мог притворяться, — устало говорит Граймс, потирая переносицу. А Энн вдруг думает: если он так сильно не доверяет Нигану, если до сих пор так ненавидит, что верит в подобную чепуху, то за каким чертом продолжает держать его в камере? Потешить свое самолюбие? Но он не похож на кого-то с настолько прожорливым эго, что его нужно подкармливать таким образом. [Или ты ошибаешься] — Притворяться? Ты серьезно!? Ты же его видел!

***

— Да, как ты умудряешь быть таким тяжелым? Ну же помоги мне, мудила костлявый.

***

— В гроб кладут краше! Рик, я конечно, не врач, но, наверное, отличу больного человека от того, кто притворяется! Или по-твоему… — Хватит, — стали в его голосе достаточно, чтобы Энн захлопнула рот. Но от злости ей не сидится на месте. Она вскакивает и отходит к окну. «Раз. Два. Три». — Если ты ждешь извинений — их не будет. Я сделала то, что посчитала нужным. Забавно, но мне показалось, что ты как раз должен будешь меня понять. — Я должен сообщить совету. Но я знаю, что они скажут. Вас попросят уйти. Они не смогут доверять…. Я не могу доверять тебе. — Ты лидер общины. Делай, как считаешь нужным. Мы и так собирались уходить. Я говорила. Так что хочешь — сообщай своему совету. Я прошу только об одном. Дай еще неделю. И мы уйдем.

16.

Док поработал на славу (лекарства, конечно, тоже выполнили свою роль). Нигана сложно назвать первым холостяком на деревне, но выглядит он значительно лучше. Хоть немного выровнялось дыхание, и цвет лица не так напоминает белый холст, покрытый алыми пятнами. «Кстати, о дыхании». — Не пизди, шеф. Ты не спишь, — Энн снимает ноги с тумбы и беззастенчиво тыкает мужчину пальцем под ребра (не сильно, но чувствительно), — Дыхание изменилось. Знаешь, я только сейчас поняла, что первый раз за очень долгое время вижу тебя не через решетку. И это так странно. Прям совсем другой человек — как будто немножко симпатичнее. Не тот, что повис мне на мне мертвым грузом, когда я пыталась его поднять, чуть не сломав мою свеженькую, не так давно срощенную ключицу. Ладно, шеф. Поправляйся и все-такое. Я оставляю рядом порно журнальчик, потому что сисястая медсестра тебе не светит, а док не в твоем вкусе. Его кости перестали протестовать, стараясь изо всех сил вывернуться наизнанку. Дышать только все еще было тяжело, и веки наливались тяжестью, казалось открыть их у него не хватит силенок, и они точно продавят в итоге глазные яблоки, оставляя его слепым навсегда (уж этого он точно не переживает: быть калекой в мире, где слабость недопустима, ему хватает темноты его камеры). Ниган слегка шевелится и морщится: то ли от голоса (того самого голоса, что был с лицом Люсиль в его лихорадке), то ли из-за резкой боли, идущей от ребер, куда Энн ткнула пальцем. — Не добила меня в подвале, пока волокла по бетонным ступеням, так решила сейчас? — голос звучит тихо, с гнусавым звуком из-за забитого носа, которым он вынужден шмыгнуть, стараясь втянуть в себя через него воздух. У Нигана получается открыть глаза. «Да я, блядь, герой». Он поворачивает голову на влажной подушке в сторону сидящей Энн. — Кофе, я так понимаю, уже успел остыть? Или мне надеяться, что я его все же получу? — он помнит только обрывки ее слов, фраз, но про кофе он запомнил, потому что в бреду Люсиль его звала завтракать, ругая, что он медлит, и кофе, который она купила для его (слишком дорогой для их семейного бюджета) вот-вот остынет. Что-то было еще, как будто Энн должна была ему что-то сказать очень важное. Мужчина облизывает губы, приоткрывая их после, чтобы дышать. — Граймс, наверное, на себя руки наложил, раз я не в клетке, — он двигает одной рукой, и звон металла от наручников, что крепко сидят на левом запястье, не дают поднять руку к лицу, вынуждая его пробовать это сделать другой, чтобы смахнуть со лба прилипшие волосы. — Ты мне что-то собиралась сказать. Балаболя, когда только пришла, ты всегда балаболишь, когда нервничаешь, так чего ты собиралась мне сказать? — ему хочется узнать об этом, а не о том, как Энн удалось уговорить Граймса перевести спасителя из камеры в больничную палату в лазарете под присмотр врача и даже потратить на него лекарства, что в нынешние времена слишком ценны, чтобы растрачивать впустую. Есть у него какое-то странное предчувствие, что она должна была сказать ему что-то важное. — Да, ничего такого. Спи давай. Доктор Энн уверена, что сон лечит. Должно быть что-то слишком важное. Только ответа так и не получит.

***

Понадобилась неделя, чтобы он окончательно пришел в себя и его вернули обратно в камеру. Конвоируя как настоящего заключенного, его вели по дорожкам Александрии в наручниках, которые Рик нацепил на его руки и ноги, соединив цепью под молчание Нигана, что сорвалось после в бесконечные шутки, сарказм и улыбки со смехом, пока шли по улице, и он наблюдал за тем, как люди, прячась по домам, наблюдали за ним из окон. Ниган отметил, что не помнит и половины из них, а значит довольно много пришло новых за то время, что он сидел в камере. Те, кто не знает его, а если и знают, то из рассказов того же Граймса, который явно нагнал лишней ебаной жути, чтобы боялись, чтобы не думали о нем как о человеке, который не заслуживает остаток своих дней провести в сырой камере подвала. Он не замолкал и на секунду даже после того, как решетка закрылась за ним, и он остался в подвале один. Чувствуя, как внутри скручивало мышцы из-за злости, с которой пнул пустое ведро, стоящее на пути, когда двинулся в сторону маленького окна над головой, он прокричал точный адрес, по которому Граймсу стоит сходить, а уж он-то подождет, когда тот насладится членами в заднице и вернется к Нигану. Он видел Энн последний раз дней пять тому назад и теперь недовольно сжимал губы, злясь все больше, потому что девчонка так ему ничего и не сказала, когда у них была минута наедине в комнате, что служила больничной палатой. Потом рядом постоянно был кто-то еще, ебаная охрана, которую к нему приставил Граймс, как будто Ниган был готов перегрызть металл от наручников на руке и ноге, ненавидя все эти дни за то, что он из-за наручников не мог нормально перевернуться, вынужденно лежа постоянно на спине. Он злился все больше, потому что злость помогала отключиться от мыслей, что он скучает по Энн. По ее болтовне. По их шуткам. По ощущениям, что с ней он человек, которого не охраняют, приковав к кровати (еще бы ошейник надел Граймс с цепью покрепче, чтобы уж наверняка). Потом прошло еще четыре дня после того, как его вернули в камеру, и он просыпался раньше, чем дверь в подвал откроется, и ему принесут завтрак, в ожидании, что в этот раз будет точно Энн. Ведь не может она быть до сих пор за воротами, уйдя настолько далеко от общины, чтобы не вернуться обратно за эти несколько дней. Он выдержал еще два дня, стоя у решетки вечером, потребовав в обед у той рыжей, которую Энн так нахваливала, ругая его придирчивость из-за цвета волос, чтобы она позвала Граймса. Он ждал его весь день, выхаживая от угла в угол, вслушиваясь в голоса, в звуки шагов, среди которых мог бы разобрать те, что принадлежали бы ковбойским сапогам Рика. Он пришел, когда уже стемнело. Ниган держит руку на перекладине между решетками, пока шериф спускается по лестнице, подходя ближе к нему. — Где Энн? — без предисловий, приветствий, сарказма с шутками, в которых как-то по-новому старался бы задеть Граймса. Ебал бы он Граймса, ему нужно знать лишь о девчонке, что голосом звучала в лихорадке, имея лицо его мертвой жены. — Почему я тебе должен о ней говорить? Ты что-то забыл и путаешь, ты всего лишь… — Ебать, Граймс, завали хлебало в своих попытках указать мое место! Где она!? — что-то нехорошее он замечает в голубых глазах Рика. Оно сверкнуло, как вспышка молнии на темном небе. Но Ниган не успевает понять, что именно там было. Рик как будто мнется. Опускает голову. Молчит. Ниган отсчитывает секунды до того, как заорет на шерифа, если тот и дальше будет молчать. — Она погибла, Ниган, — он моргает, как тупой баран, который не понял смысла слов, что только услышал, — мне жаль. Ниган хмурится до боли в надбровных дугах, сводя брови у переносицы, и продолжает смотреть на Рика, не отводя взгляда. Ему жаль? — Тебе жаль? — он хочет рассмеяться лающим смехом, задрав голову и обнажая зубы. Она погибла. Девчонка, что звучала голосом его прошлого, там, где его любили, где он любил. Где быть мудилой можно было только по выходным и праздникам. Где были спиногрызы, которых он учил уму разуму, а они смотрели на своего тренера всегда с уважением, и для этого ему никого не нужно было ломать, держать в вечном страхе. Девчонка, что обнажила имя Люсиль, делая его тем, кого в этом мире никто не должен был знать. Взгляд его — две темнеющих бездны. А Граймс стоит слишком близко. Он хватает Рика за ворот его серой рубашки и резко тянет на себя, ударяя лицом об решетку. Раз. Два. И вновь. Пользуясь неожиданностью и растерянностью Рика, который через секунды лишь выставляет руки перед собой, пытаясь вырваться из жилистых пальцев Нигана. В воздухе запах крови. Рик ее растирает по лицу, когда Ниган все же отпускает его, ударяя последний раз, кажется, самый сильный, и было слышно, как хрустнули кости в чужом носу. — Ты, сука, виноват. Все пекся о ней. Ты, блядь, виноват. Виноват только Граймс. Ну уж нет, нет, нет, на себя вину эту повесить он не позволит. [Ты в этом так уверен?] «ДА, БЛЯДЬ!» [Разве?]