the devil you know (?)

ПРОЛОГ

В первый день, как вернулась в бункер, Энн завалилась спать. Щелкнула по привычке включателем, ни на что особо не рассчитывая, и даже слегка растерялась, когда осветился коридор. Ну да. Ниган же что-то там нахреновертил с генератором. Она скинула рюкзак на пол, упала на кровать и закрыла глаза. Если повезет, то продрыхнет всю оставшуюся жизнь. От подушки пахло странно, вроде приятно, чем-то знакомым и непонятным. Она не сразу сообразила, что именно здесь спал Ниган. К Микки Энн выбралась только на третий день. Вырыла небольшую ямку, куда спрятала кленовый листик Анджелы, обручальное кольцо Криса. Туда же положила банку с фасолью для Паоло (любил он чертову фасоль), фляжку для Бекки (когда-то эту фляжку она ей и отдала) и отрезанную прядь своих волос. Идиотский ритуал. Глупый. Но пусть они будут всегда вместе хотя бы так. Топор Анджелы остался в бункере. Она бы ни за что не простила ей, что хорошее оружие ржавеет под землей. На пятый день Энн жалела, что не попросила у Нигана хотя бы одну бутылку виски из тех, что они (вообще-то он сам их тащил) прихватили у Энтони. Тогда бы ее голова была занята похмельем — все лучше, чем попытки придумать, что ей делать дальше. Толстой пошел на растопку костра для жарки сурка. Кощунство, конечно, жечь книгу. Но отчего-то почувствовала себя довольной, особенно, когда отскочивший уголек попал на кожу, оставив свой след. Сурка она пережарила (как обычно). Было сытно и жутко не вкусно. Она представила себе выражение Нигана, если бы ему пришлось также вгрызаться в резиновое мясо. Настроение испортилось. «Он там хоть живой?» На девятый день видела в прицеле винтовки оленя. Палец застыл на спусковом крючке. Позиция у нее была хорошая. Но на черта ей одной целый олень? Что она с ним делать будет? Засолит? Навялит? Для чего? В кладовой еще достаточно еды. Энн выпрямилась в полный рост, создав как можно больше шума. Еще и камень кинула в сторону животного. «Уебывай давай. Наверняка, у тебя тут где-то есть семья». На десятый день Энн выбралась в супермаркет. Энтони ждал на том же месте, хотя выглядел значительно хуже. Его изрядно пожевали: то ли крысы, то ли еще кто. Энн сидела на полу и рассказывала ему, как впервые встретила Танцующих (тогда они себе еще никак не называли). Вспоминала, какой была недоверчивой, ворчливой жопой. «Да вроде ничего и не изменилось». Сказала, что, наверняка, остатки элитного бухла Ниган распивает в своих апартаментах, пока проводит кастинг на звание первой жены возобновленного гарема. А может его Кори заняла, если жива. Энн нашла биту, где они оставили ее в прошлый раз. Отвела душу, расколотив пару витрин. Никто даже не пришел на шум. А так хотелось опробовать биту на чьей-нибудь голове. В подсобке нашла в заначке бутылку водки. Выпила прям так: из горла, на полупустой желудок. Ее потом долго и со вкусом выворачивало в отделе одежды для новорожденных. Когда она наконец-то смогла встать с колен, то увидела несколько ходячих. Конечно, биты под рукой не оказалось. На одиннадцатый день Энн задумчиво смотрела на свежий шрам на руке, который оставил ей Ниган. Сколопнула зудящую корочку и долго думала, достаточно ли она уже ненавидит себя и жизнь, чтоб наконец-то покончить со всем. Но это же так тупо. Она выжила, когда жила с Ричардом. Не смогла лишить себя жизни, когда казалось нет надежды, что она сможет вырваться. А сейчас она абсолютно свободна. Она одна. Можно делать, что хочется, когда хочется. Не соблюдать никаких правил. Оказывается, у абсолютной свободы вкус сумасшествия и суицидальных мыслей. Даже голоса Ричарда почти не было слышно. Вот так. «Хотя к чему ему говорить — это же его бункер. Тут за него каждый сантиметр говорит». Она смотрела на шрам, оставленный Ниганом, и надеелась, что он все-таки смог получить то, что хотел. На столе плесневела банка с персиками. Так и не смогла себя заставить к ним притронуться.

***

— Тебя случайно башкой не били в клетке у Граймса? — Сай. — Нет. Я, блядь, серьезно. Внутри не было ни радости, ни гнева, одно равнодушие, с которым Ниган сидел в комнате, которая вновь стала его. Шерри в ней ничего не изменила: все тот же кожаный черный диван, те же два кресла напротив, между ними журнальный столик, под ногами ковер (впроем он-то, кажется, стал другим). Его стол, его кровать с темным покрывалом на ней, и такого же почти цвета шторы на окнах, через которые он сейчас видел луну. Ничего. Ничего из того, что он ожидал. Даже малейшего вкуса удовлетворения нет. Он ведь так ждал, что оно его задушит, но оно лишь промелькнуло в нем, а после затихло, когда взял в руки Люсиль, обхватывая пальцами древко биты и чувствуя всю ее тяжесть. Вместо удовлетворения — разочарование, после — равнодушие, и оно становилось все сильней, больше. С ним он выходил на балкон в общем зале Святилища и смотрел на людей внизу, не понимая, а нахуй все это ему нужно: вновь думать, вновь быть тем, кто отвечает за хуеву тучу ртов, которую нужно прокормить, нужно проследить, чтобы они не начали жрать друг друга; вновь придумывать правила, заставляя им подчиняться, потому что он ебал свободолюбие, а уж демократию он и вовсе не потерпит в стенах Святилища. Ниган оторвал взгляд от луны и взглянул на Саймона, который подскочил с места после его слов и начал вытаптывать подошвой своих грязных ботинок ворс ковра, который все же был действительно новым, пусть узоры и повторяли те, что были на выбранном им ковре когда-то. Ему даже стало интересно, почему Шерри ничего не изменила в его комнате, оставляя все нетронутым, и подвергла экзекуции лишь ковер. — Какого блядь хуя, Ниган…? Я думал, что все будет как раньше… — Как раньше? Чтобы все пошло по кругу, и я вновь оказался примером ебаного "правосудия"? Нет уж, вдоволь нажрался этого дерьма, и оно не очень мне пришлось по вкусу. Он хмыкнул, откинувшись затылком о спинке дивану, зацепил краем глаза стену и, хмыкнув следом еще раз, вспомнил, как впервые уцепился пальцами за волосы девчонки, заставляя ее слушать то, что он говорит. Вот тогда в нем не было равнодушия. — Значит, сделаем по-новому… — Я не хочу, блядь, Саймон. Ни по-новому, ни по-старому. Никак не хочу. Сука. — Но… мы смогли…, мы вернули Святилище. — Да, вернули. Но я сюда шел не для того, чтобы вернуть себе Святилище. Оно мне до пизды. Ниган и сам не верил, что сказал подобное, но это вдруг оказалось правдой. Для него самого — неожиданной правдой, которую он принял не сразу, только спустя несколько дней, лежа в постели, с чистыми простынями, с теплым одеялом и мягкими подушками, со сбитым дыханием после секса. Тогда он не изменил своему правилу, отдышавшись, он попросил девчонку (он и имени ее не запомнил) уйти из его комнаты, а после влил в себя практически всю бутылку виски, что нашел в шкафу — там же, где хранил всегда алкоголь. В очередной раз удивился тому, что Шерри ничего не изменила, но понимая все-таки почему. Это ведь была как насмешка над ним: его может уже и не быть во главе Святилища, но все может быть так же и без него. Он пил и хмурился, потому что даже после секса (отменного, блядь, секса; секса, что выбил из него весь дух, потому что он не отпускал девчонку из постели несколько часов с короткими передышками) он не почувствовал и каплю того, чего так хотел. А он, пиздец как, хотел забыть об Энн, о том, что она ему сказала в их последний разговор, и о том, что он чувствует: ему хуево здесь одному. У него вновь было все: власть, женщины, выбирай не хочу, чистая постель и горячий душ, под которым он стоял, наверное, столько же, сколько после трахался, но он был один. Ниган потянулся к бите и начал медленно вращать ее, не отрывая от пола, следя за зубчиками проволоки, а в голове крутились вопросы Энн, с ее попыткой узнать, кем же он был в прошлой жизни. Он все ждал, что она вот-вот появится перед ним. Разве галлюцинации не должны приходить тогда, когда их ждешь и зовешь уже сам — и он только все больше злился, что этого не происходило. Ниган поднял взгляд на Саймона, который, успокоившись, вернуося в кресло. — Ладно, раз ты решил, хуй с тобой. Когда? — Думаю, завтра.

***

Ниган останавливается, разворачиваясь на девяносто градусов на звук шороха в кустах, и качает головой, чуть закатывая глаза. За спиной рюкзак, в котором еды больше, чем он видел за последние шесть лет, что сидел у Граймса в подвале, и там же несколько банок с персиками, которые он откопал на складе в Святилище, наплевав на то, что решает десерта местную детвору. У него свой "ребенок", который с персиками, как подношение, возможно с большим желанием его примет обратно. В руках бита, которую держит расслабленно, а после закидывает ее на плечо, согнув руку в локте, к этому же плечу склоняя и голову, рассматривая кусты перед собой. — Балбесина, если ты сейчас оттуда вылезешь с крысой, а не с кроликом, скормлю этой же крысе, — голос звучит без злобы, без раздражения, с нотками веселья, с которым светится и взгляд, когда из-за кустов показывается маленькая мордочка щенка, что через секунду являет себя целиком, фыркая и чихая, на что Ниган смеется, качая головой, — пошли балбес, а то наш ребенок съебется еще куда из своего бункера, ищи ее потом по всей округе. Он надеется, что Энн жива. Надеется, что у нее окончательно не протекла крыша, и она ничего не сделала с собой, решая, что незачем больше уже жить, да и не для кого, включаясь во флешмоб, начатый Энтони. Ниган ведь уже решил, куда пойдет, если не найдет Энн в бункере — он даже постарается примириться с ее выбором, пока будет тащиться до магазина, чтобы не разъебать ее труп от злости. Мужчина разворачивается обратно в сторону, в которую шел, и продолжает движение, следя краем глаза за щенком, что бежит вперед него, перебирая своими маленькими лапками. Малой прицепился к нему в Святилище, где он, проходя по двору, остановился, привлеченный скулежом. Ему понравилась идея с псарней, что появилась в Святилище (как и загон для лошадей, да несколько коров с быком и телятами). Шерри не сидела без дела, действительно постаравшись в том, чтобы сделать Святилище абсолютно автономным от всех других общин и, наверное, это по итогу и не дало покоя Нигану. Она сумела сделать то, чего не сделал он сам, а ведь должен был, теперь-то он это понимает.

***

— Вот же ж балбесина, — мужчина увидел только пушистую задницу пса, который пытался протиснуться в щель забора и застрял, не сумев пропихнуть свою тушку между узким зазором, — хрюшка. Ниган присел рядом, опустившись на корточки возле щенка. — Мало было ужина, что решил погонять еще и куриц в их курятнике, да, малой? За забором действительно располагался курятник, и по нему сейчас в истерике носились куры, пока петух, расправив крылья и петушась, был готов проучить мелкого за попытки проникнуть на его территорию. Ниган подцепил пальцами края забора, чтобы щенок смог выбраться, пятясь назад, виляя своим маленьким хвостом, припадая на задние лапки к земле и продолжая скулить, пока не освободился до конца. Нигану было абсолютно плевать на то, если за ним сейчас мог кто-то наблюдать и разглядеть в нем ту ненужную мягкость, которую он себе не позволял на людях (и сейчас не позволял, вернув себе обратно "кресло короля"). Но в тот момент, когда тянул руку к щенку, чтобы проверить, не поранился ли он забором, ему действительно было похуй. — Не бойся, балбес, — он позволил щенку обнюхать свою руку, опустившись одним коленом на землю, — я не такой страшный, как тот петух. Малыш посмотрел на Нигана, а после, завиляв хвостом, пробежал широким, мокрым языком по его ладони. Мужчина запустил пальцы в шерсть пса, через ласку проверяя нет ли порезов у того под шерстью. — Вот так, малой, хрюшка ты все же, и кто это тебя только так откормил? Любимец, наверное, всех местных барышень, что тебя сердобольно подкармливают, глядя в эти твои очень "честные" глазенки, да? — щенок повалился на землю, подставиви пузо под руку лидера Спасителей (теперь ведь вновь лидера). — Да, так и знал, — он засмеялся, уделив щенку еще несколько минут, — пошли, тоже что ли чем-нибудь тебя угощу. Стресс от встречи с петухом точно надо чем-нибудь заесть. По двору они уже пошли вместе, малой крутился между ног, мешаясь, но Ниган только посмеивался себе под нос, становясь серьезным, лишь подойдя к одному из постов охраны. Он-то и пошел делать обход, вновь проснувшись раньше всех своих людей, вновь вышагивая по Святилищу, в котором почему-то все стало совершенно ему чуждым. А вот этот щенок у ног, нет… — [ты не можешь сравнивать его с Энн], — «а почему нет?»

***

Он прибавляет шага, взбираясь на пригорок, согнувшись, подпихивая под мягкий зад пса, который перебирает ногами, чуть не скатывается назад, останавливаясь благодаря руке Нигана, что подбирает его и несет. Он опускает его, только оставив пригорок позади. — Вот лучше бы я оставил тебя петуху с курицами. Может они б тебя даже там не заклевали, а ты б им потом своей пушистой задницей высиживал яйца. Ворчит все без той же злости, когда подпихивает щенка уже ногой (осторожно, чтобы тот не заглядывался на движения в стороне и не смел никуда убегать). Он задумывается и о том, что как дойдут до бункера, он начнет его дрессировать. Малой должен слушаться беспрекословно, чтоб не пришлось всякий раз нестись за ним, спасая от мертвых или живых. О нет, Ниган планирует из малого воспитать маленького убийцу с зубами и с пушистой задницей. Он перехватывает биту, вытягивая из рюкзака бутылку с водой, отпивая из нее несколько глотков и стирая тыльной стороной ладони пот со лба, проклиная солнце, что делает день почти что невыносимо жарким. Он идет по тому же пути, по которому уходил несколько месяцев назад, когда столкнулся с Энн у домика, пользуясь своими укрытиями, как делал до этого, переночевав в одном из них. Он вновь выходит в путь с восходом, планируя за сегодня наконец-то дойти до бункера. Поэтому он почти не останавливается, пережевывая еду на ходу, подкармливая пса и дожидаясь того с ручья. Тот несется впереди, но всякий раз поглядывает назад на мужчину. Ниган не до конца понимает, зачем все же взял псину с собой. Будь тот взрослым, можно было бы еще объяснить себе же логику, но щенок — с ним больше хлопот, чем возможности, что тот защитит и не будет обузой на дороге. Только с того дня, как Ниган вытащил малого из-под забора, он все время таскался за лидером Спасителей. Не помогло даже то, что мужчина отнес его обратно на псарню. Тот вновь смог выскользнуть, скуля после на весь коридор у дверей комнаты Нигана. Тот матерился не тише, когда открыл дверь, а псина проскользнула в комнату, забившись под кровать, спрятавшись в самый дальний угол, так что Нигану пришлось ползти туда на пузе, чтобы достать щенка, который несколько часов после отказывался сам выходить. И это было смешно. Наверное, как и желание Нигана уйти из Святилища. Как его тоска по Энн, с раздражением, которое он испытывал всякий раз, когда думал о девчонке, о том, что для него она уже не просто раздражающий элемент, его галлюцинация и дурная баба, которая завела бы его по итогу в самую гущу дерьма, и без нее лучше (ведь лучше — спокойней, как минимум). Это было смешно, как и то, что ему было глубоко похуй на проблемы и заботы, которые вновь легли на его плечи, и которые он так легко перекинул на плечи Саймона. Теперь пусть усатый сам ебется со всем, что когда-то создал он, а Шерри достроила. Кажется, Ниган с этим уже сумел смириться. Может быть помогло то, что Шерри все же перед смертью признала, что не понимала, сколько же поеботы ему приходилось терпеть, возглавляя людей. Мужчина оглядывается. Он вышел на тропу, с которой если сойти, можно будет найти ту сторожку, в которой они с Энн спали в последнюю ночь. На полу которой она оставила инициалы своих друзей. Он ведь все же проверил, что она там калякала ножом, чтобы убедиться, что там действительно не предсмертная записка с завещанием, в котором она признавала очевидное мудачество Нигана, но завещала бы бункер ему. Ниган шагает дальше, не сходя с дороги, поправляя лямку рюкзака. Он замечает, как пес несется в очередные кусты, разгоняя в них живность, пыхтя, пытаясь догнать очередного кролика, но сдаваясь, не пробежав и десяток метров, когда Ниган повышает чуть голос, требуя у того остановиться и вернуться к нему. Мужчине нравится, что тот начал его слушаться сразу же, еще в Святилище, и ему достаточно менять интонацию своего голоса, чтобы щенок понимал и исполнял приказы.

***

Тринадцатый день. Теплый, даже жаркий день. Весна разыгралась не на шутку. Черную куртку пришлось снять и повязать на лямку рюкзака, чтобы не свариться по дороге к Святилищу. Вроде она даже примерно представляет, как именно туда лучше идти. «Я только взгляну. Только удостоверюсь, что это мудила жив и….». Других идей пока нет (она вообще решила не строить долгоиграющих планов). Наверняка она знает только одно: в бункере ей больше оставаться нельзя, иначе она свихнется. В лучшем случае покончит с собой. В худшем — так сильно поедет крыша, что она сбежит в лес и начнет потрошить случайных путников (мертвый товарищ — идеальный товарищ: всегда рядом, не перебивает, не зарится на твои консервы). В любом случае, если с шефом все нормально, то в бункер она вернется разве что за остальными важными припасами: прихватит еще еды на дорогу, спальник, патронов. Сейчас же лямки рюкзака немилосердно натирают плечи («найти бы магазин со снарягой, да сменить чертов рюкзак»), потому что половину его занимает оружие. Прихватила пару пистолетов, метательные ножи, арбалет, веревки, по бедру постоянно бьет винтовка. Мачете, топор Анджелы, армейский нож, кастет. Из рюкзака точит бейсбольная бита, которую она забрала из магазина. «Если с шефом все ништяк, и все части тела на месте, то и отлично. Может не стану никуда возвращаться. Пойду дальше, а там посмотрим». Она начинает подниматься вверх по холму. «Если у него проблемы, то помогу, чем смогу. А если он…ну того. То…. В конце концов, у меня нет никаких планов. А этот не так уж и плох». Энн думает, что стоило прихватить солнцезащитные очки, и вдруг видит человека, достаточно высокого, чтоб он загородил ей солнце, слепившее до этого глаза. Силуэт человека подсвечивается солнечным светом, что выглядит весьма эффектно. «Да он вообще мастер эффектных появлений». — Привет, шеф. Уже соскучился? «Живой. Ну, конечно, живой, что ему, мать его, сделается!» Энн не знает, чего она чувствует больше: радости, потому что, черт знает, почему, или злости, потому шеф лишил ее возможности "повоевать" и отвести душу. Неужели она просто так тащила на себе тяжеленный рюкзак и получила синяк на бедре от приклада, что вечно бил ее по ноге? Она думает о том, что вообще-то Ниган мог и предупредить. Мысль такая быстрая и идиотская, что улыбка с лица так и не сходит. «Угу. Предупредить. Голубя что ль отправить с весточкой?» Ниган возможно не до конца верил, что Энн действительно его дождется, никуда не уходя из бункера (хотя куда ей идти — друзья мертвы, миссия по их "спасению" провалена в пух и прах), но он был готов к тому, что ее придется искать. Пойти не знаю куда, чтобы вновь отыскать девчонку, надеясь на то, что в очередной раз сработает закон "двух лет", по истечению которых они вновь столкнутся, притягиваемые друг к другу непонятным стечением обстоятельств (и чьего-то желания, так что в пору уже было начать верить в какие-то высшие силы). Их очередная встреча, она как будто замыкает какой-то круг, который необходимо закрыть, иначе случится новая беда еще хуже всего того, через что уже пришлось пройти, вгрызаясь в глотку смерти и отвоевывая еще один день для жизни. Почти смешно от осознания, что — да, искал бы, а не вернулся бы в Святилище, на свое законное место лидера, пытаясь наладить в очередной раз свою жизнь, стараясь не пойти по тем же самым граблям, что в прошлый раз (он ведь многое понял за эти годы). То ли действительно помогли четыре стены в подвале у Граймса, где было дохуя и больше времени на обдумывания всего, что сделал, то ли…; то ли как раз встреча с Энн помогла встряхнуться, вспомнить вкус жизни, что была отбита на всю голову, но он с ней всегда справлялся на отлично. Искал бы, потому что заебало носить маску, не снимая, притворяясь, не имея право на эмоции, в которых бы смех звучал не наигранно легко, потому что быть самим собой можно было только за закрытыми дверями — там, где никто не видел. Искал бы, потому что заебало ждать очередного ножа в спину, с ложью во всем, что окружало, и с такими же совершенно лживыми улыбками, как и у него самого. Ниган ведь почти был удивлен тому, что остались люди, которые были все еще верны ему. Он был удивлен тому, что Саймон, который должен был быть одним из первых, кто хотел бы скинуть короля с трона, чтобы занять его место, все еще был верен ему. Ниган ведь не очень верит в дружбу, вот такую, что до гроба и без предательств. И он знает, что стать другим, не получилось бы. Не там, где люди, за жизни которых он отвечает. Где быть жестоким — необходимость, чтобы был порядок, чтобы люди не дохли как крысы, сжирая самих себя. Он вновь был бы вынужден стать тем, кто наказывал бы за нарушения правил. Он устал, и шесть ебаных лет, проведенных в подвале Граймса, не стали какой-то передышкой перед тем, как он вновь возьмет биту в свои руки и начнет получать удовольствие (теперь уже настоящее, а не сыгранное им блестяще, как актер на сцене Лондонского королевского театра), убивая, наказывая, вынося приговор. Пусть уж как-нибудь сами. Без него. Ему же пока достаточно знать, что Шерри сдохла. Ему пока достаточно знать, что Святилище как было, так и осталось его, а смена власти ничего не изменила — ведь стоило ему только появиться у главных ворот фабрики, как люди, не сопротивляясь, встали перед ним на колени, будто он всего лишь отъехал на пару часов, а не отсутствовал столько лет, считаясь мертвым. Ниган думал, что от вида людей, склонивших перед ним голову, он почувствует удовлетворение, только вот губы искривились в улыбке презрения, которое въелось в самое сердце, растекаясь с кровью. Ему было отвратительно от того, что за столько лет ничего не изменилось: люди были все столь же слабы, так и продолжили оставаться стадом баранов, а ему больше не хотелось быть погонщиком скота. — Привет, ребенок, — Ниган улыбается до морщинок у глаз, которых стало только больше за эти годы, — а ты идешь спасать мою королевскую задницу или заблудилась? — Ответственный человек внимателен к своему оружию. Холит, лелеет, чистит, выгуливает. Разве не знал? — говорит она беззаботно, потому что хрена с два она ему признается, что переживала за благополучие его "королевской задницы". Но судя по всему: Королева умерла. «Да здравствует Король». — Балбес, иди, познакомься с нашей мамочкой, — он чуть оборачивается, подзывая пса, которого почти не видно в траве, — поздравляю, мы теперь родители. У нас, конечно, не все, как у людей. Это ты меня должна с войны встречать с выводком сопливых спиногрызов, а не я притаскивать с собой исчадие ада и бессонных ночей, но малой может только если зализать тебя до твоих соплей, сам же этим не страдает, — Ниган усмехается, поглядывая на Энн, на ее рюкзак, на оружие, что она с собой тащит. Ниган прищуривается с еще большей усмешкой, когда все же делает для себя окончательные выводы, что девчонка действительно шла спасать его королевскую задницу. Ниган дергает бровью, лыбясь так широко, что можно ослепнуть от его улыбки, которая ярче сраного солнца, что печет, и из-за которого под курткой течет пот, впитываясь в футболку. — И все же ты действительно шла спасать мою королевскую задницу. Ох, ты ж ебать меня, ребенок. Неужели тебе так хреново было без меня и моей этой задницы? — хуй, конечно, он признает, что сам-то по ней скучал. Хватает того, что он позвал ее за собой, а она не пошла, выбирая чего-то там, а не быть с ним. Может он и понимал ее мотивы. Но. Кажется. Почему-то, блядь, было даже обидно. Энн с удивлением поднимает бровь, когда Ниган начинает разговаривать с не пойми кем и нести ахинею про спиногрызов. Что-то изменилось. То ли дело в том, что он выглядит так, словно побывал в спа (весь такой причесанный, лощеный, чистый и подстриженный, даже пахнет по-другому), то ли потому что рожа у него такая довольная, которую она если когда-то и видела, то… — Это что маленькая собака? — «щенок, точно — это называется щенком». Пушистое облачко со звонким тявканьем принимается крутится и прыгать возле ее ног, неистов виляя хвостом. Щен похож на очень маленького, пыхтящего медвежонка. Он продолжает тявкать, повизгивать и требовать к себе внимания. — Bozhe, kakoj ty shladenkij! — в конце концов, она всего лишь человек. Никто не может устоять перед щеночками. «Даже Ниган не устоял». В голове у Энн вертятся мысли о том, для чего он пришел: обход земель, сбор дани, пришел за добром из бункера ради обещания защиты? В голове у Энн вертятся мысли о том, что будет дальше: Ниган продолжит с того, на чем остановился? Они с Риком опять сойдутся в битве, у кого длиннее? Но все эти мысли пропадают, когда щенок принимается топтаться у нее по груди, вылизывая лицо. От него даже пахнет не как от взрослой собаки. Так все малыши пахнут. — Где ты…ай! Хватит! Ну хватит! Мелочь, я уже мылась сегодня! Где ты нашел этот комок энергии? — Он, как истинный ребенок своих родителей, полез искать приключения на свой мохнатый зад, а я его спас, — Ниган хмыкает, обходя Энн со щенком, которые продолжают возиться на земле, а он осматривает поляну, чтобы убедиться, что они все еще здесь одни, — его задница застряла в заборе, когда он пытался пролезть к курам. А ты небось пошла меня спасать, ребенок, только потому что в бункере наебнулся генератор, и пропало электричество, и без папочки его было не починить? Он наклоняется, чтобы подобрать рюкзак Энн с оружием, вешая себе на плечо. Пусть даже и так — ведь главное, что все же пошла, а не ушла в неизвестном направлении, так его и не дождавшись. Даже собрала целый арсенал, чтобы видимо ворваться в Святилище, как тот самый Рэмбо, и спасти его королевскую задницу. Много ли вообще людей было в его жизни, которые готовы были сделать для него хоть что-то подобное? «Люсиль». Губы чуть дрогнули, уголки на секунду опускаются вниз, но через секунду, Ниган вновь улыбается широко, счастливо, наблюдая за тем, как Энн пытается увернуться от языка Балбеса. Ниган пытается разобраться, у кого сейчас радости больше: у щенка или же у Энн, но вот эта ее улыбка… он ведь именно ее, блядь, так хотел видеть. Энн укладывает щенка на колени, с интересом поглядывая на его лапы. В собаках она особо не разбирается, но вроде как размер животины можно определить по соотношению лап к телу. И у мелкого лизуна лапища немелкие. «Это ж в какого коня ты превратишься со временем?» Энн поднимает взгляд на Нигана, сияя как начищенный медный таз. А затем что-то у нее в голове щелкает (наверное, прошел эффект собачьих слюней). — Стооооп. Ты что, старпер ебливый, потрахался что ль?

1.

— Вставай, хватит ебаться в своем грустилэнде, — он пнул ножку кровати, на которой лежала Энн, обнимаясь со щенком, — собери чего пожрать дней на шесть-семь. Ему не особо надоело сидеть в безопасном бункере, в котором было все, что нужно для жизни и можно было на поверхность выбираться лишь для того, чтобы Балбес сходил по своим щенячьим делам, но ему в край все же настопиздело, что Энн вновь пребывала в каком-то пузыре своей апатии. Она выныривала лишь тогда, когда щенок вылизывал ей в очередной раз ее грустную физиономию. И Нигана это все сильней начинало раздражать. На языке так и вертелась шутка: может и ему ей чего полизать, чтобы поднять ей настроение. В этой шутке была и доля правды, пусть ад вряд ли успел замерзнуть, чтобы он всерьез подумал о том, как бы зажать Энн где-нибудь в углу и выебать. Но возможно это помогло бы. Не зря ж ебаные психологи твердили, что секс может стать лекарством от многих проблем. Главное, чтоб сам секс не стал проблемой в виде неожиданного прибавления в "семействе" или же какой гонореи. — Двадцать минут, и уходим, ребенок. Ниган скрылся в проеме коридора, оставив на Энн сборы припасов, сам же намеревался собрать оружие. Он не ответил на ее вопрос, куда они собираются, бросив: "увидишь, когда придем". Он разделил патроны: часть из них убрал в свой рюкзак, чтобы остальные после отдать Энн на случай, если им придется разделиться. Ниган не знал, вернутся ли они обратно в бункер. Да, здесь безопасно, здесь есть электричество, горячая вода и еды хватит еще на несколько лет вперед, но он чувствовал, как что-то давит (не на него, а на девчонку). Он чувствовал, что этот бункер, как черная дыра, в которую Энн еще немного и затянет окончательно. Его заебало наблюдать за тем, как девчонка загибалась в своей тоске, печали, так и не ответив ему до конца на вопрос, чей же это бункер. Поэтому он взял патронов больше, намереваясь сделать бункер разве что точкой на карте, в которую они вернутся, если разделятся. Как кусочек суши, к которой надо будет плыть. Он бросил рюкзак у лестницы рядом с рюкзаком Энн, присаживаясь возле, чтобы положить несколько магазинов с патронами на дно среди продуктов. — Если потеряемся, возвращаемся в этот бункер по одиночке. Не ищем друг друга, а пробираемся сюда, ты поняла меня, ребенок? Он не поднимал головы, произнося это, чтобы не встречаться с возможным возмущением, которое точно промелькнет на лице девчонки, хотя он прекрасно знал, что если уж она будет возмущена, молчать точно не станет. Это ведь то, из-за чего его так к ней, блядь, тянет. «Честность». — Я готова, шеф, — в руках Энн топор Анджелы. Она с полсекунды мялась с ноги на ногу, хмурится, а затем все-таки протянула его Нигану. — Возьмешь? Не хочу его оставлять — полезная вещь не должна ржаветь. Мне с ним несподручно, а тебе в самый раз. Ниган перевел взгляд на протянутый топор, в голове вопрос: "ты уверена, что хочешь, чтобы он был у меня?". Он ведь его узнал, вспомнил, как Энн о нем твердила, как не в себе, когда рвалась из-за деревьев в сторону мертвых. Этот топор не менее важен, чем его Люсиль, которая теперь вновь с ним. Но вопрос остался невысказанным. Он принял молча из рук Энн топор. В конце концов, оружие не должно лежать без дела и ржаветь.

***

— Нравится, когда пузо чешут? Тащишься? Тааащишься! Что, шеф, ревнуешь? Тебе тоже пузо почесать? Распушившийся Балбес — который с каждым днем растет с виду, как на дрожжах — лежит у Энн на коленях, в экстазе подергивая лапками. Сначала он все порывался зализать ее до смерти, но смирился с неизбежным — пузочесанием, — и теперь просто получает кайф. "Мы ведь никуда не торопимся?" — говорит невинный взгляд — и щенка, и Энн, — обращенный на "командира" их небольшого, странного отряда. «Мы прям как в лучших традициях роуд муви: собака, почти старикан и…ребенок. По дороге их ждут приключения, испытания, и как известно, все закончится хорошо. По крайней мере, в кино так и было бы. А тут мы играем в увлекательную игру "от чего помрет главная героиня": от зубов ходячих, от собственной тупости, доведет старикана?» Энн до сих пор не слишком понятно, к чему эта прогулка в "тебе там понравится, ребенок". С каких пор Ниган заделался Дедом Морозом, точнее Санта Клаусом? Да и поздновато как-то для подарков. Она все никак не может докумекать: реально ли он оставил пост Большого Босса в Святилище, или просто развлекается? Может хочет попытаться уговорить ее по-хорошему, мол там ей будет лучше? «Но ты не из тех, кто станет тратить время на уговоры. И на черта я тебе в Святилище? В качестве собутыльника, от которого неизвестно, чего ждать: то ли ножом начнет размахивать, то ли за жизнь ныть — зато никогда не скучно?» Наверное, ей не стоит так забивать голову, а жить текущим моментом. Чем дальше они отдаляются от бункера, тем лучше — живее — она себя чувствует. Как будто пересекла финишную прямую затянувшегося, едва не убившего ее марафона, и начала новый забег в… «Посмотрим». — Ладно, мелочь пузатая, пойдем. A to nas psevdo komandir nakazhet. Энн живее вне бункера. Ниган замечает это уже не в первый раз. Отмечает это наблюдение исключительно в своих мыслях. Не дай бог произнести такое вслух. Он заранее знает, что не вызовет своей наблюдательностью восторга, и как будто даже не хочет лишнего недовольства, новых пререканий и очередных адресов, по которым друг друга будут слать, идя после в молчании и лишь самим себе понятной обиде. Девчонка шутит, даже смеется, улыбается, чего ему не довелось увидеть, пока они сидели под землей, где безопасно, где есть все для жизни на несколько лет вперед, что можно и не выбираться на поверхность. Девчонка меняется буквально на глазах с каждым метром, что отдаляет их от бункера. Ниган хмурится в напряжении собственных мыслей, пытаясь понять причины, о которых ему явно не расскажут, если он перестанет играть в угадайку, пытаясь самостоятельно разгадать "загадочную русскую душу", и спросит у Энн напрямую. Степень откровенности у них все еще имеет свои границы, через которые не пускает то ли гордость, то ли глупость. Разобраться в этом еще сложней, чем в причинах, из-за которых в бункере от девчонки — живой, переполненной энергией — остается лишь слабая тень, как будто ей нужно солнце, как какому-то растению, чтобы жить. Говорить (шутить) о глупостях проще и легче, чем обнажать души (что приводит к непредвиденным последствиям, к новым шрамам, к новым выяснениям отношений). Последние все больше ему начинают напоминать отношения старой супружеской пары, у которой уже давным-давно нет секса, но мозг трахать друг другу все еще не надоело, поэтому и не расходятся, да и привыкли друг к другу, как старые псы, что всегда ищут дорогу домой. Ниган хмыкает себе под нос, под свои мысли, отмечая про себя, что ему это нравится — быть этой сраной супружеской парой. Нравится неравнодушие, что внутри него, с которым дышал после смерти Люсиль. Нравится злость, но не та темная ярость, что застилала глаза, когда играл роль хладнокровного маньяка-садиста, от которого не знали, чего можно ожидать, а улыбка всегда была обманом. С Энн он чувствует что-то новое или же скорей что-то совершенно забытое старое, и даже не пытается этому сопротивляться. Не видит в этом смысла, раз уж плюнул на Святилище и вернулся к девчонке, когда там была целая жизнь (старая жизнь, в которой он был богом, где его не били всякий раз по башке и не закатывали глаза на его команды). Там подчинялись со страхом попасть под его горячую руку, там отводили глаза под его внимательным взглядом, и никто не резал себе руки в его присутствии, закидывая его пинком в далекое прошлое, до ощущения горячей крови на его руках, что оказалась такой темной, липкой и после тяжело смываемой. Раз уж он шагает с девчонкой по лесу (хрен знает куда и зачем), а не трахает одну из своих очередных жен в своей удобной кровати в Святилище, то уже и нехуй отрицать очевидное: ему нравится чувствовать, ему нравится быть живым и ему действительно в край настопиздела вся эта игра в жестокого лидера.

***

— Ты смотри! На полу и на диване все еще моя кровь — оригинальный метод забить место, конечно. Ты именно этот дом выбрал нарочно что ль? Нигана не очень веселило замечание Энн про кровь, потому что его в принципе не очень веселили воспоминания о том, что было в прошлый раз в этом доме, и ему бы хотелось все это сошкрябать с подкорки своего мозга, чтобы забыть, но хер там. Он все помнил. Будет помнить. И вряд ли время это хоть как-то изменится. Ниган надеялся, что и Энн запомнила его слова, когда он стискивал ее руку в своей хватке, останавливая себя от желания прибить девчонку сразу же, без предупреждения на будущее. — Это, чтобы не забывать, какая ты ебанутая, а то расслаблюсь еще не дай боже. На самом деле дом выбрал этот только потому, что он максимально безопасен, с плотными шторами на окнах, что скроют любое присутствие внутри, и с тяжелой балкой на дверях. Плюс удобный отход со второго этажа по козырьку и декоративной лестнице, по которой уже сейчас начал расползаться плющ (он почти уверен, что спальня когда-то, еще в том мире до всего дерьма, принадлежала какого-нибудь школьнику подростку, который не раз по ночам съебывал из дома). Ниган разместился на матрасе, который так и остался лежать на том же месте, где он его оставил в прошлый раз. Это хорошо, это говорило о том, что в дом за время, что они "путешествовали" с Энн, никто не заходил. Для полной картины не хватало дорогого вискаря. Он устало провел ладонью по лицу, откинув голову на сиденье кресла, возле которого и лежал матрас, и прикрыл глаза. Энн забралась с ногами на диван, устроив голову на подлокотнике. Ну кровь и кровь — не мертвяков и не чужая, да и не на таком спать приходилось. Она подобрала щенка свободной рукой — «у кого такая увесистая жопка?» — и уложила рядышком, под бок. У Беса, правда, было свое мнение на этот счет. Он забрался ей на живот, потоптался мохнатыми лапками и плюхнул башку на грудь. — Это точно твое чадо. Обязательно надо мне сиськи оттоптать, — но ворчала Энн по-доброму. Балбес — он же Балбесина или просто Бес — это любовь с первого взгляда, с первого лизя и с первого — очень тактичного — куся. «Надеюсь, когда ты вырастешь, ты оставишь привычку валяться у меня на животе». Она, прикрыв глаза, поглаживала тонкую белую полоску посреди лба щенка. — И надолго ты покинул Царскую Резиденцию? Не боишься, что поданные поднимут бучу? Только пришел и сразу свалил. — Мне похуй на Святилище и на то, что там теперь может произойти без меня. — Что? — Мне настопиздело отвечать за толпу выблядков. Думаешь, так охуенно следить за порядком и быть тем ебланом, которого боятся? Может и охуенно, только мало кто это ценит. К тому же, быть царем и богом пиздато только до поры до времени. Он не сказал, что просто устал быть убийцей, судьей и палачом в одном лице. Он надеелся, что Энн не глупая, поняла, что вся ответственность, которую на себе тащит лидер, рано или поздно придавливает так к земле, что уже не подняться. — Шерри сдохла. А Саймон справится и без меня. Ниган вновь закрыл глаза, расслабляясь. Возможно, у него получится даже заснуть.

***

— Устал, Бес? Ну давай на ручки. Балбес чересчур активно — для того, кто мгновение назад строил несчастные глазки и обречённо плелся позади — запрыгивает Энн на руки. Она хватает его под зад, а щен кладет толстые передние лапки ей на плечо. Он счастливо лижет ее в щеку. — Спасибо за душ, барбосина. Чтооо? Он устал. Он маленький. У него — у нас — короткие лапки. Не всем иметь такие ходули, шеф. Балбес — будто в знак подтверждения ее слов — звонко тявкает. Энн не хочет признавать это вслух, но таскает щенка на себе она не просто так. Во-первых, это мохнатое языкатое чудо заглушает нытье Ричарда в голове: ах, она опять наступает на те же грабли; ах, она вообще пожалеет, что связалась с Ниганом, и бла-бла-бла. Во-вторых, места вокруг ей незнакомы, она не знает, чего или кого тут можно ожидать, и чертовски переживает за шерстяное дитятко. Когда-нибудь он вырастет в грозного защитника — или скорее в добродушного толстяка, который не закусает, а разве что залижет насмерть, — но сейчас он лакомая закуска для кого угодно: от мертвых до живых (голод человека сподвигает на стремные штуки). — Ты его разбалуешь, — Ниган не сильно возражает против всей этой слюнявой "любви" между Энн и Балбесом, который крутится вокруг девчонки, пользуясь всеми своими привилегиями мохнатой задницы. Он ворчит больше шутливо, когда делает очередное замечание, смотря на то, как наглая морда сидит довольно на руках, и это вместо того, чтобы гоняться за кроликами. Качает головой и сейчас, когда в очередной раз все повторяется. — Через пару месяцев, ты хрен эту тушу поднимешь. Надеюсь, ты понимаешь, что помогать тебе его таскать я не намереваюсь. Бес будет большим (очень большим), и это Ниган понял еще в Святилище, когда щенок хозяином шуровал по его кровати, пристраивался теплым комком и сопел, уткнувшись влажным носом в бок лидера Спасителей. Он будил его по утрам, топчась своими широкими лапищами по груди, требуя, чтобы с ним погуляли. Он бежал потом вперед по коридорам, пробираясь на улицу, а после находя Нигана, который делая обход, всегда заходил на кухню, чтобы взять что-нибудь из еды для пса. Ниган хмыкает, наблюдая за Энн и Балбесом. Ладно, он почти не ревнует, что пацан променял его на девчонку. Пока та улыбается рядом с псом, он не будет ревновать. — Ну и подумаешь. Тогда он будет меня катать. Ничего не имею против пони. Так что спасибо…, папочка! — сладким голоском произносит Энн, тут же кривясь. «И ведь нормальное же было слово! Надо ж было его так опошлить». — Тьфу. Боже, как ты можешь это произносить вслух с такой серьезной рожей? Или это тоже входит в комплект твоей "невъебенной охуенности"? Раз уж речь зашла о папочке — «тьфу, мать его через ногу, приклеилось», — то есть о (не)бывшем лидере Спасителе, то Энн уже неоднократно ловит себя на том, что в те редкие минуты, когда она задумывается о будущем, там постоянно всплывает одна улыбчивая рожа (не такая слюнявая и меховая, как у Беса). Например, стоит ей подумать о том, что Беса надо вообще-то потихоньку обучать командам (а она уже любит этого песеля и, черта с два, с ним расстанется), как там сразу нарисовывается Ниган (включает великого собачьего инструктора). Это, конечно, странно и немного непривычно, когда в башке присутствует кто-то кроме Ричарда и внутреннего голоса. [Ты боишься, котенок. Ты старательно уверяешь себя в том, что он уйдет, но на самом деле, ты боишься того, что этот момент все-таки придет] «Как-то становится тесновато в собственной голове». Пускай Ниган сказал, что ему насрать на Святилище, на то, что с ним будет, и Усач сам справится, она все равно думает, что их роуд муви о приключениях мудака, ребенка и собаки — короткометражка. Короткометражка в жанре сурового — под дых дающего — реализма с небольшими элементами фантастики, которая вряд ли будет тепло принята зрителем. Так что рано или поздно шефу наскучит, и он вернется. Не важно: соскучится он по вниманию преклоняющих колен масс, по женскому теплу или по банальным удобствам (кровать, душ, унитаз вместо кустов, об которые можно весь зад исцарапать). Это у Энн шило в заднице, это она не может найти покой на чужой земле, которая спустя — «черт» — десять лет так и не стала родной. Была чутка роднее, когда были Танцующие. Но их больше нет. Бес легонько бодает ее в подбородок, будто чувствуя, что настроение Энн подошло к обрыву и подозрительно долго смотрит вниз. Ниган показывает зубы в улыбке и играет бровями, смеется, слыша от Энн "папочка". Не может сказать, что ему нравится, но его точно забавляет сам контекст, в котором они вдвоем поддерживают этот странный диалог, начатый им еще в бункере. Его же никогда не тянуло, чтобы женщина видела в нем "папочку", слишком отвратительно пошло. И это для него: того, кто умеет опошлить самое невинное, не чувствуя при этом стыда, но быть "папочкой" — это как трахать несовершеннолетнюю школьницу. Ведь он мог это сделать и не раз, но как будто не замечал всего флирта старшеклассниц, что строили глазки своему учителю физкультуры — и не страх быть арестованным за растление несовершеннолетних его останавливал. Еще один смешок себе под нос. С Энн же, это чертово "папочка", привязалось только потому, что сам он хрен откажется от выводящего ее из себя "ребенок". Для него это как будто настолько же важно, как было важно вернуть свою биту (как будто настолько же родное, как и имя, что только дав его своей бите, вновь научился произносить вслух). — В моем комплекте "невъебической охуенности" много различных дополнений. Когда-нибудь составлю для тебя весь список. "Когда-нибудь" — звучит так, словно он точно знает, что рядом с Энн он пробудет еще не один день, неделю, может и год, без перерыва вновь в несколько лет, когда жизнь их опять столкнет, а на его башке будет очередная оставленная девчонкой шишка или какой-нибудь шрам, с ее умением тыкать в него ножом и его неумением наказывать ее до конца за всю эту ебаторию, что не потерпел бы, будь на ее месте кто-то иной. Это "когда-нибудь" звучит слишком серьезно даже через улыбку, с которой он это произносит, но думать еще и об этом нет никакого желания, хватает пока попыток понять, что же так тяготило Энн в бункере. К тому же он уже признал, что ему просто хорошо рядом с девчонкой, к чему какие-то еще новые вопросы. — Так куда мы все-таки идем? — в очередной раз спрашивает Энн. Играть в угайдку ей все еще не надоело. Погода прекрасная, сухо, в меру солнечно, тепло, не говоря уж о том, что вокруг чертовски красиво. Приятно, когда в кои-то веки хоть ненадолго забываешь об опасностях, трудностях, об о всем пиздеце, который покусывает/пощипывает изнутри, и вспоминаешь, что в этом мире еще до гребаной матери красоты. «Какая ирония: красоты стало гораздо больше, как вымерло половина земного шара. И попробуй тут не верить, что вирус не дело рук матери природы». Они идут уже четвертый день, и за все эти четыре дня никто никого еще ни разу не послал, не продырявил, не стукнул по башке. Наверное, наличие "общего ребенка" действительно как-то сближает людей. «Как можно ругаться при таком чуде лохматом?» Да, порой Энн раздражает привычка — попытки — Нигана командовать. Как будто он все еще в Святилище, а она одна из Спасителей, что слепо исполняют команды своего лидера. «Хер там плавал». Пока это касается всяких мелочей — пускай, «пусть альфачит». Как только он начнет перегибать палку, Энн ему напомнит, что «командовать — это вам туда». — Это твое тайное место для жертвоприношений? Или…о! Там Спасители клятвы дают? Проходят тайный обряд по лизанию Королевской Задницы? Или мы идем за бритвенным станком, чтоб лишить Саймона его страшных усищ? Я знаю! — восклицает Энн, заставляя прикорнувшего Балбеса встрепенуться, — Это книжный магазин для взрослых с порно романчиками! Я знала, что тебе нравилось, когда я их вслух читала. Ничего страшного, шеф, что ты пристрастился. Это не самая паршивая зависимость. — Я хер его знает, что там есть впереди, я что по-твоему херов гугл? Он вообще не уверен, что впереди хоть что-то есть, и что они действительно найдут этот чертов сад, о котором он услышал в Святилище. Возможно, это был чистой воды пиздеж, хотя он и расспросил все о местоположении фермы, о которой говорили солдаты из группы, что выходили за периметр в поисках припасов. Даже если ферма и есть, то нет никакой гарантии в том, что сад все еще плодоносит, и деревья не засохли за столько лет, что стоят там без ухода и нормального полива с обработкой от вредителей. Но Ниган уцепился за мысль о ферме, оживив ее в своей голове, и вспоминая все детали, о которых выспросил, когда в очередной из вечеров в бункере он почувствовал, что еще хоть день в подобном настроении, в котором пребывала Энн, и он ее забьет, отделав так, что мозги если и не украсят стены, то точно окончательно дадут течь. Ему практически похуй, а найдут ли они там чего или обнаружат большое ни-ху-я, главное, что он вытащил Энн из бункера. Ниган кривит губы в усмешке, выдохнув смешок под нос, когда слышит про усы Саймона и думает, что если бы усатый таракан сам сейчас услышал о том, что кто-то осмеливается вслух посягнуть на его усища, то сам Ниган поставил бы на Энн, когда Сай пожелал бы ее "научить" уважению к его усам. Ниган с Энн идут рядом, и мужчина поворачивает в ее сторону голову, смотря сверху на светлую макушку, а после на мохнатое существо, что поднимает на него глазенки. — Твоя мамочка двинутая на голову, Балбес, — щенок тявкает, и Ниган смеется, принимая это возглас пса за согласие с его словами, — видишь, ребенок согласен. Ему почему-то так хорошо, даже блевать не тянет от постоянных улыбок, с которыми он смотрит и сейчас на Энн (в каком-то только ему ведомом счастье). Достает из кармана собачий корм, который они с Энн умудрились отыскать в том самом магазине, где, кажется, только вчера она примеряла штаны, а он пытался внушить себе же, что она его глюк (хотя в обратном он до сих пор не уверен), и дает псу, что слизывает корм с ладони. — Ого, вау, шеф! Ты знаешь, что такое гугл! Прям помолодел на глазах. Слушай, а сколько тебе лет? – внезапно выпаливает Энн. Ну это лучше, чем опять впадать в хандру, которую так старательно пытается вылизать Бес, хотя не так интересно, как то, кем же он раньше работал. Последнее Энн рассчитывает узнать все-таки самостоятельно (это сродни пари с самой с собой). Понаблюдает, поприсматривается. В конце концов, он отмел столько ее вариантов, что вряд ли там сильно много осталось. «Надо искать среди самого неожиданного. Священник, например. И как раз поэтому "Папочка"». Она наблюдает за тем, как Ниган кормит щенка, и улыбка возникает помимо ее воли. Как-то сам по себе в голове рождается вопрос: были ли у него и его Люсиль дети? Ведь несмотря на то что он остряк, пошляк, самоуверенный козел и мудильник местами, ей довольно легко представить его отцом. Разве в Святилище он не выполнял роль всеотца? «Эдакий Один, сохранивший оба глаза. Или скорее Локи, у которого были весьма разнообразные половые связи и не менее странные дети. Да не важно». В номинации "душка года" Ниган, конечно, не победит, но душкам редко удается сохранить людям жизни, при этом добиваясь того, чтобы все имели крышу над головой, были одеты-обуты-накормлены. Он все же умудрялся сочетать строгость со справедливостью, держался за дисциплину и почти с отеческой улыбкой наказывал нарушителей, допуская послабление на первый раз (если проступок не слишком серьезный). Так что — да. Энн легко может представить Нигана в роли отца. Может он был учителем? «Да не, тупость какая». — То есть мы отказываемся от игры в угадайку и требуем вот так прямо ответа? Или без дорогущего бухла и сдвига в башке до желания вскрыть себя консервным ножом, в эту игру не так интересно играть? Ниган держит приподнятой бровь, смотря на Энн несколько секунд серьезно (как будто вновь сердито, даже зло, как и в доме, когда перехватив нож, резал ее вены вдоль, а не поперек), меняясь в настроении в следующие секунды, как действительно тот, у кого не шуточные расстройства с психикой (а кто вообще здоров). Нужен ли Энн действительно ответ или вопрос про возраст задан просто ради вопроса, уж никак не ради его ответа. Он все же слегка жмет плечами, задумываясь: — В душе не ебу, сколько мне. Я считать перестал на третий или четвертый год после дерьма, в которое погрузился наш мир. Как-то было не до дней рождения, знаешь ли. Но где-то около сорока, плюс может еще пару лет. Пожалуй, ему даже и не хочется помнить сколько ему лет. Будто если будет знать точно, почувствует и то, насколько же он уже не в состоянии выдержать долгую дорогу без отдыха, или как же сильно болят кости на хуевую погоду, или холодный пол под спальником. — А тебе сколько, ребенок? Ну так, на случай, если ад все же замерзнет, сколько по версии нашего ебучего шерифа Граймса мне будет светить провести годков перевоспитания в его подвале? — он кривит губы в саркастической улыбке (и не то что вообще никак не допускает мысль подобного расклада, но его все равно веселят мысли о подобном). — Ты козел, это раз, — Энн говорит без злобы, в ответ так же вскидывая бровь. Подумаешь: руку порезала. В ее понимании она не сделала ничего такого за то, что надо было так разъярится. Но судя по реакции Нигана у него какой-то свой пунктик насчет рук, ножей и крови. Она всего лишь исполняла свой идиотский, но хоть немного освобождающий от чувства вины, ритуал, а что подумал он? — Если бы я захотела вскрыть себя, я бы сделала это правильно, это два. Прям как ты, когда решил влезть не в свое дело. Последнее она произносит с легким напевом, и все еще никакой обиды и злости в голосе, хотя казалось бы — тема серьезная. Вон у него даже промелькнуло что-то такое во взгляде, как будто само упоминание вызывает в нем желанием опять ее ебнуть головой об пол. Но сама Энн действительно не злится. Наверное, должна бы (он же ее порезал, хотя она в свое время пырнула его ножом, продырявив ладонь, и дважды била по башке). Видимо эмоции тех дней остались на поле с ее друзьями, где-то между мертвыми и ими — между ней и Ниганом: живыми, покрытыми вонючей кровью, обнимающимися в самый неподходящий момент. «Ведь это только в дурацких фильмах герои начинают обниматься или засасывать друг друга в процессе эпичной битвы или в ее финале, когда разумнее уносить ноги побыстрей». — Короче, тебе что-то типа сорока с хвостиком, а размер хвостика на усмотрение слушателя. Надо же, ты не такой древний валенок. А ворчишь иногда как дед-маразматик. Где-то примерно столько Энн себе и выдумывала, пока играла в угадайку сама с собой. По крайней мере внешне Ниган и выглядел "что-то около сорока". В Александрии, правда, он казался ей старше, но это все из-за бороды, худобы, тех ввалившихся щек. Не сказать, конечно, чтоб он сейчас вернулся в ту форму, в которой «мне посчастливилось!» лицезреть его в их первую встречу в Святилище, однако выглядит лучше. Обзавелся легким загаром, волосы подстриг модняво, «потому что путешествовать надо на стиле». И все же зачастую Энн склонялась к тому, что Ниган старше, чем выглядит, и именно поэтому он постоянно тыкал ей (и продолжает) этим гребаным "ребенком". Оказывается, что у них не такая и большая разница в возрасте, а "ребенкает" он преимущественно, «потому что козел». — Даже не знаю: разочарую я тебя или обрадую, но если я все же не потеряла счет времени, то на Новый год мне исполнилось тридцать. Она всегда получала на Новый год и день рождения один подарок — объединенный, так сказать. И, черта с два, можно было собрать друзей отметить именно день рождения. Немного стыдно признать, но когда-то — давно — было даже обидно. С «Танцующими» же они всегда праздновали ее день рождения — это был ее праздник целиком и полностью. — Так что "твой ребенок" почти что старая бабка. Хотя все еще не такая старая, как ты. Ниган щурится сильней, со свистом из груди, со звучащим в нем удивлением. Он действительно думал, что Энн лет меньше. Гораздо меньше. Давал ей от силы лет так двадцать три, с натяжкой мог дотянуть до двадцати пяти, но точно не тридцатник, который она разменяла, входя в стадию того возраста, где если бы они продолжали жить в прошлом, ночные гулянки до утра уже не давались бы настолько же легко, как раньше. — Ну вот, — тянет с тенью разочарования (совершенно наигранного разочарования), — даже не даешь мне повода для встречи с нашим дорогим внеебически правильным, шерифом. О встречи с Граймсом Ниган точно не мечтает (и для безопасности самого же Рика, потому что при первой встрече Ниган разъебет харю шерифа в мясо за ложь о смерти Энн). Да и новость о том, что Энн уже давно "можно", не переключает в нем тумблеры на резкое "трахни ее немедленно". С Энн дело далеко не в возрасте. Не в том, что она кажется ему маленькой, неотесанной пацанкой без женских форм, что могли бы возбуждать. Под одеждой все равно просматривается фигура, а то, что не просматривается, он с легкостью может себе дорисовать в воображении. К тому же, закрыть глаза и представить, что трахаешь мисс Оклахому тысяча девятисот девятого года еще проще, чем что-то там дорисовывать в воображении. Только с Энн что-то не вяжется. И как будто все работает по-другому. И он настолько же не ебет в душе, что именно не так работает, как и точную цифру своего возраста. Как не ебет и то, а раздражает ли его эта хуйня или ему уже плевать (за столько-то лет, что они знакомы с Энн). Как будто упустил тот момент, когда нужно было поцеловать, и возможные отношения, как мужчины и женщины, ушли в разряд исключительно дружбы — хотя он нихуя и не верит в эту самую дружбу, между мужиком и бабой. — Блядь, — в голове очень быстрая мысль, до желания треснуть себя по лицу за то, что забыл (как будто действительно дед). Пусть думал об этом Ниган и не секунду назад, но видимо радость, которую испытал (в которой хрен признается), найдя Энн, совершенно затерла необходимость отдать девчонке то, что для нее же и нес (помимо пса и банки очередных персиков). Ниган стягивает со своих плеч рюкзак, открывая его и зарываясь в его недра в поисках чертовых часов, которые находит почти на самом дне. Поворачивает их на ладони, всматриваясь в металл корпуса. — Слушай, ребенок, — окликает Энн, что ушла чуть дальше, пока он возился с рюкзаком, затягивает обратно шнурок, вскидывая на плечи, и шагает к девчонке, — это, кажется твое. Он протягивает ей часы, которые нашел в карцере, где сидела Энн в последний день в Святилище. Был удивлен, обнаруживая не только не тронутую комнату, в которой Шерри ничего не изменила, но и сейф, что стоял под его рабочим столом, и который, как будто, никто и не пытался открыть. В нем хранил лишь личное: несколько сохранившихся фотографий Люсиль, которые не позволил бы никому увидеть, туда же положил и часы Энн, не думая на тот момент, что когда-нибудь все же их отдаст девчонке, но было предчувствие, что они ей важны. — Это чего такое? Вопрос на редкость тупой, разве что Энн хочется, чтобы они поиграли в капитана очевидность. «Ну разумеется, блядь, я прекрасно вижу, что это такое!» — Это мои часы? «Конечно, это твои часы, идиотка! За каким хреном ему отдавать тебе чужие часы с фразой "кажется, это твое"»!» Она смотрит на часы, ощущая, что ее брови медленно, но верно ползут вверх и видимо планируют поселиться где-нибудь на макушке. Потому что это действительно ее часы. Мама подарила их отцу на десятилетие их первого свидания (у него всегда был пунктик насчет пунктуальности). На задней крышка гравировка: "Люблю. Твоя В." Раньше ей казалось, что это слишком претенциозно. Часы с признанием в любви. Больше ей так не кажется. — Я их в карцере забыла. В тот день…ну это…. Когда ладонь тебе… А на потертом, видавшем лучшие дни (но все еще живом!) ремешке с внутренней стороны очень хорошим качественным маркером выведено кривыми русскими буквами (они до сих пор видны): "НЮТА". Так в возрасте то ли пяти, то ли четырех лет Энн вроде как забила часы для себя. Она вообще больше любила играть с отцовскими вещами. В то время как ее ровесницы таскали мамины лифчики на голове, обмазывались помадами и обливались духами, Энн смазывала суставы куклам машинным маслом, брила ковер папиным станком и любила спать в его рубашке. Она застегивает ремешок на запястье — болтается свободнее, чем раньше, но главное, что часы все еще ходят. «Значит, сегодня восемнадцатое мая, если, конечно, календарь не сбился. У мелкой через шесть дней днюха. Сколько же ей будет?» — Он мне их дал перед поездкой сюда. Типа если я буду скучать по дому, то… Энн подпрыгивает, повисая у мужчины на шее (вряд ли кто-то из них к такому был готова — Энн уж точно не была). Она громко чмокает его в колючую щеку — «надеюсь, тебя не хватит кондратий, недедуля» – и, чтобы Ниган не зазнался, уже отпуская его, бьет кулаком в плечо. — Спасибо, шеф. Серьезно, большое спасибо. Это очень важно для меня. Она разворачивается и прибавляет шаг, чтобы Ниган не видел, как: трещит в улыбке у нее лицо, как загорелись маком у нее щеки. Сама от себя не ожидала, а уж он-то подавно.

***

Ниган замечает мельницу и водонапорную башенку, а значит ферма уже очень близко. Вокруг тихо. Ниган знает, что местность зачищали люди из Святилища, но на ферме никто из них не остался, как знать, пришли ли мертвецы вновь на эти земли. Он удобней перехватывает биту, вытащив ее из креплений на рюкзаке, — Давай сюда малого, — Ниган планирует щенка засунуть под куртку, потом ее застегнув, — ты меньше, если будет большое стадо, тебе будет сложней отбиваться с ним за пазухой, — он озвучивает свои мысли, чтобы Энн поняла его желание и не спорила, — впереди ферма. Ее уже зачищали, но лучше перестраховаться. Парни говорили о трех домах, пяти сараях, в отдалении есть сад, двигаемся к нему. Если все будет спокойно, сможем здесь на время остаться. Балбес оказывается у него в руках, и он действует аккуратно, когда прячет его под куртку (когда тот подрастет, он будет охрененным помощником, но сейчас Ниган хрен даст малому оказаться в зубах мертвого) — И нехуй так на меня смотреть. Я не ебнулся, просто идем за мной, — а может и ебнулся, раз у него появилось желание притащить ребенка хер пойми куда, лишь бы показать ей цветущий персиковый сад, за который зацепился, как акула в ногу аквалангиста, стоило только услышать слово "персики", под которое тут же что-то ухнуло в желудке, наполняя тоской. Энн послушно передает щенка, мысленно (только мысленно) соглашаясь с тем, что в случае, если придется драпать и быстро, то лучше держать малого на руках, и держать тому, чьи длинные ноги преодолевают большие расстояние даже в неспешном темпе (да, она тоже быстрая, проворная, но лишний вес ее тормозит). Она молчит, пряча рюкзак со своей поклажей в кустах. Вернутся, как проверят ферму. Так что при себе она оставляет лишь мачете и нож, да надевает кожанку, чьи рукава изнутри подбиты толстыми журналами, и шипастые перчатки. Энн молчит и переваривает. Ей все казалось, что Ниган выдернул ее из бункера чисто свежим воздухом подышать, на солнышке погреться, ну и, наверное, его затрахала ее кислая физиономия. А может шеф раньше ее самой догадался, что этот чертов бункер убивает ее? Такой удобный, продуманный, и каждая, «мать его вещь», несет в себе имя. Имя — это Ричард. «Только на хрена это Нигану?» В какой момент он вдруг стал ее феей-крестной? «И что ему за это нужно?» Энн не слишком-то верит в благие порывы, альтруизм и подобные чудеса. Всем что-то надо. Не ради же ее невымученной улыбки он потащился чёрт знает куда… . Вот и что делать, когда не знаешь ответа на свой вопрос? «Забить. Живем сегодня, потому что завтра может не наступить. А сегодня в приоритете проверка фермы на жизнепригодность». — Ну пошли, кенгуру-мамочка! — с коротким смешком, глядя на барахтающегося под курткой Балбеса, говорит Энн и идёт вперед. Ниган затягивает плотней ремень внизу на куртке, чтобы Балбес не выпал, и ему не пришлось бы поддерживать его постоянно рукой. Тем более в одной руке у него уже бита, и если придется отбиваться от мертвецом, биту все же лучше держать двумя руками, чтобы пробивать гнилые черепа с одного удара и не тратить время и силы на добивания после. Он оставляет свой рюкзак под тем же кустом, куда Энн убрала и свои вещи, чтобы тяжесть не мешалась. Он оставляет лишь нож и топор, которых должно хватить, чтобы отбиться и при этом не привлечь новых гостей, которых может стать так много, что пуль, которые у них с собой, может не хватить. Винтовка с собой была взята лишь на крайний случай (и скорей против живых, чем мертвых).

***

Ферма выглядит заброшенной. Все заросло густой травой, где-то валяются проржавевшие садовые инструменты, а возле сарая на Энн напала одичавшая курица, перепугав ее почти до усрачки, но надо ж марку держать возле шефа. Так что Энн отделалась "твою мать", еще парочкой непечатных слов на русском матерном и гулко бьющимся сердцем, когда пернатая зараза — «на суп пойдешь!» — выпорхнула на нее из тени. Однако кроме коварной курицы других враждебных элементов пока не встречается. «Тихо, как в правильном морге». Видать, основательно зачистили территорию, и за все время бродячих мертвяков не заинтересовала необитаемая ферма с агрессивной курятиной («правильно: проще и безопаснее найти двуногую жратву»). В дома, конечно, они еще не заглядывали, но на громкий стук в дверь никто изнутри жаловаться не прибрел. «Черт, а здесь неплохо. Не так круто, как в той заброшенной общине у реки, но ничего так. Все лучше, чем под землей, даже с кучей консервов». — Остался только один сарай. Вот этот. Самый большой и совершенно ничем не…, — на ее стук в ответ раздается невнятное порыкивание (и это точно не Бес, который вроде вообще уснул у Нигана за пазухой) и бормотание, — подозрительный. В конце концов, если бы все было просто — это было бы странно, да? По звукам: вроде бы их немного. Меня только одно настораживает: а какого хрена двери заперты изнутри? Ты уверен, что твои парни именно "зачистили" территорию, а не согнали всех местных нежильцов в один амбар, чтоб потом … ну не знаю, что вы с там с ними делали? Украшали стены Святилища? В любом случае, хрена с два я останусь на одной земле с мертвяками, пусть и запертыми. Мертвое должно быть мертвым. То есть лежать и не подавать признаков активности. — Никто мертвецами стены в Святилище не украшал, не пори хуйни, ребенок, — он закатывает глаза, а голос звучит зло (с легким уколом обиды и раздражения), — они служили первой линией защиты живых, и ты, будучи в Святилище, могла и сама убедиться, что подобное работает, и Святилище мертвецы обходят по итогу стороной. Да и живые думают трижды, прежде чем подходить. — Да знаю, я знаю, не кипятись. Никто не сомневается в твоей невъебенной гениальности. Знаю, что работает. Он как будто защищается (как будто Энн нанесла ему личное оскорбление, приравнивая его действительно к психу, который может кровью раскрасить стены, с ошметками кожи и мозгов, которую тут же будет срезать с еще живого человека, и после назовет все это искусством). Энн бросает, что нужно залезть на сарай, чтобы осмотреться, убеждает, что возможно, сможет забраться в него через окно. Ниган не спорит с тем, что оставаться там, где мертвецы, пусть и запертые, но все же мертвецы, не безопасно, поэтому даже вызывается подсадить девчонку, подходя к стене и складывая руки в замок, чтобы она поставила ногу, а он смог толкнуть ее вверх. — Только не ебанись оттуда, тащить полудохлую я тебя не собираюсь. Куда он нахуй денется, потащит (конечно же потащит, но ей об этом знать необязательно). Она цепляется, подтягивается. Он смотрит на нее снизу, задрав голову. Энн едва не срывается с крыши амбара, потому что отвлекается на сад, прячущийся за домами. Внизу все еще недовольный ее затеей шеф (которому она — так по-детски, но было не удержаться — демонстрирует средний палец), под ногами бурчат-ворчат мертвецы, а она никак не может отвести взгляд от сада. — ДА ТВОЮ ЖЕ МАТЬ! Ниган ревет грозным рыком, когда Энн чуть ли не сваливается ему на голову. — Хватит там ворон считать, лезь в окно и отрывай мне двери. Но девчонка замирает на одном месте, будто чем-то засмотревшись. А он догадывается чем: именно в той стороне, куда она смотрит, тот чертов сад, в который он ее и тащил, заставляя выйти из бункера, в который уже и не хочется возвращаться. Он кривит губы в недовольстве и качает головой, когда Энн показывает ему средний палец, почти поддавшись порыву залезть на крышу и вдарить ей подзатыльник за подобное (ну точно папочка со своим непутевым ребенком). Ну или взять и показать в ответ тот же палец. Деревья в саду какие-то страшные, неказистые — криволапые, невысокие уродцы. И они все утопают в нежно-розовых цветах, издали напоминая то ли сахарную вату, то ли облака. В ботанике Энн никогда особо не разбиралась, но представшая перед глазами картинка напоминает ей разговоры Сашки — из ее танцевальной команды — о цветении сакуры в Осаке. «Как будто попадаешь в сказочный мир». Конечно, вряд ли Энн видит именно сакуру, но приятно на какое-то время забыться и вспомнить, что в мире — помимо всего и всех, кто хочет/может тебя убить — есть такие красивые вещи. — Да, слышу я вас! Слышу! Мысли преимущественно заняты одним: знал ли Ниган о том, что сад сейчас цветет? И не ради ли него они сюда потащились? «И ведь хера с два он мне скажет». Мертвецов внутри действительно немного. По крайней мере, для двух опытных выживальщиков и одного совершенно бесполезного, но очаровательного песеля, это количество можно смело назвать малым. Четыре ходячих бродят по кругу (как будто водят очень унылый хоровод), и пятый — одноногий тип — воздевает руки к потолку, жалуясь на свою судьбу (или что там в гнилых мозгах творится?). Выглядят они для мертвых весьма бодро — как бы это ни звучало — и свежо. Части тела (кроме одноногого) на своих местах, одежда более-менее приличная, непокоцанная. «Наверное, они заперлись тут на ночь. Решили переждать, прежде чем разведывать местность. Кто-то обратился, пока все спали, и … вуаля. Странно, конечно, что никто не смог выбраться. Пока жрали одного, остальные-то должны были среагировать». — Четверо мертвяков плюс один ползучий. Двери закрыты на засов изнутри. Видимо, путники хотели переночевать, но что-то, как обычно, пошло не так. Я могу открыть, только надо чтобы ты отвлек их внимание. Побарабань чем-нибудь по стенам с обратной стороны амбара. Я быстро вниз, открою дверь и разберемся с ними на открытой местности. Только постарайся привлечь внимание к ним, как следует, ну, как ты умеешь, о великий Спаситель. — Слушаюсь, мамочка, — Ниган все же показывает ей средний палец, а после перехватывает удобней биту и ударяет ей по стене сарая. Шаг — удар, шаг — удар, он даже начинает под конец насвистывать свою любимую мелодию, что слышал каждый в Святилище, разбегаясь по углам, подальше от глаз своего лидера. — Эй, детки, топ-топ за мной, — он говорит громко, не заботясь о том, что на голос могут прийти другие мертвецы, что не заперты в амбаре. Они с Энн справятся, даже если мертвых будет с десяток, он уверен, что вместе с девчонкой они в состоянии перебить маленькую армию и выйти живыми из этого боя. Конечно, Нигану удается перетянуть внимание мертвяков к своей "скромной" персоне за стенкой. В этом Энн и не сомневается. Она даже слегка заслушивается монологом, мысленно добавляя новые ругательства в ментальную копилку. Английский всегда казался ей слишком скудным в матершинном плане, но шеф эти границы с легкостью раздвигает. «Профессионал». Она осторожно, тихонько передвигается по балкам к лестнице, ведущей вниз. Быстрее бы было спрыгнуть в стог сена, но: а) она не знает, что там под сеном лежит, вдруг вилы или еще один мертвяк закопался; б) черт знает, сколько тут уже лежит это сено, и тогда прыжок в стог будет равносилен прыжку в сугроб с большой высоты (снег не такой уж и мягкий — Энн узнала об этом в школе, когда прыгала в школе с гаражей). Она старается двигаться чуть быстрее, пока мертвяки не заскучали от бесполезных попыток проскрести стены, чтоб добраться до ужасного человека за ними («ну нельзя так о чужих мамках, даже если давно мертва! и мамка, и ее чадо!»). Она зависает на лестнице, поглядывая на ходячих — все еще увлечены. «Не нравится шеф мертвым, ой, не нравится». Еще пару ступенек, потом она откроет замок и… ХРЯСЬ! От громких вскриков отборной нецензурщины, которые должны были посрамить строителей амбара вплоть до седьмого колена, Энн останавливает отсутствие возможности вдохнуть и выдохнуть. Высота падения была небольшой, но спиной она все-таки хряпнулась, так что воздух из нее выбило. Вдобавок сверху на нее прилетела половина лестницы (спасибо, что хоть не очень тяжелая). Было бы странно, если бы все было просто. «Ну да, ну да». — Suuuuuka, – сдавленно хрипит Энн, замечая, что перетянула-таки внимание на себя. «Гадство!» Валяться и имитировать полудохлую морскую звезду времени нет (хотя хочется). Она даже не знает, что хуже: ходячие или Ниган за стенами. Первые просто сожрут ее физически, второй же…. «Не время разлеживаться». Энн подрывается с места, отталкивая обломки лестницы, и принимается дергать засов, который, разумеется, с первого раза не поддается. И со второго. И с третьего. — Да еб твою мать!!!— уже не снижая тона, с легкой паникой в голосе, выдает Энн, когда засов наконец-то поддается, и она вываливается наружу вместе с мертвецом, который пытается примериться зубами к ее плечу. «Если все просто, то это странно». Ниган слышит, как руки мертвых царапают стены с другой стороны, и бьет по тем местам в очередной раз битой, продолжая привлекать к себе внимание, чтобы Энн смогла безопасно добраться до засова на дверях и выйти на улицу, не привлекая к себе внимание, но через шорох мертвых до него доносится хруст сухого дерева и гулкий удар, на который реагирует не только он, но и мертвецы. — Сука! Стоя за стеной, он тут же понимает, что звук меняется, и бьет битой еще сильней. Раз. Два. Три. Он срывается с места, пробегая расстояние, которое прошел, чуть ли не в пять прыжков, выбегая из-за угла в тот момент, как из-за дверей амбара, вываливается Энн и падает на землю, придавленная мертвецом. Бита легко перекатывается в ладони (еще шаг ближе), сбивает мертвеца пинком с девчонки, замах, с сильным ударом, что разносит голову мертвого в щепки, как топор сухое дерево. Ниган разворачивается на пятках, протягивая руку, и вздергивает Энн на ноги. — Только не говори, что под тобой сломалась лестница, ребенок, — мужчина бросает взгляд через плечо на девчонку и по ее лицу понимает, что попал в самую точку, — я, конечно, знал, что в тебе говна немерено, — замах, чтобы сбить первого из ходячих, что вышел из амбара, — но не думал, что настолько, чтобы под тобой ломалась лестница, — он выскальзывает из-под цепких пальцев мертвых, разворачиваясь на месте, пока Энн добивает того, что пытался утянуть Нигана на себя. — Ммм, ну раз вес измеряется количеством говна, то хорошо, что не ты на крышу полез — весь амбар бы развалился. С последним они справляются без спешки, оставляя его лежать среди теперь уже действительно мертвых тел. Ниган не планирует вдаваться в детали того, кем же они все друг другу приходятся. Ему похуй, даже если в этом сарае они передохли, потому что во время оргии кто-то обратился, а другие в своем угаре этого не заметили и не поняли. Он заходит внутрь, Энн говорила про безногого, находит его ползущим к выходу. — Уверен, что именно ты своих дружков поперекусал, — бита в ладони делает оборот, — по всей вероятности, слишком поздно ногу тебе отхреначили, что ж не свезло, старик. Мертвец действительно уже давно не молод, и это может даже чудо, что тот сумел так долго прожить в мире, который не терпит никаких слабостей. Ниган заносит биту над головой и бьет, обрывая еще один хрип из мертвого рта (кажется, когда-то он вот так же добивал уже мертвого Гленна, не оставляя от его головы даже слабое подобие чего-то человеческого — как и от самого себя, — но только сейчас на его лице нет сардонической улыбки и упивания собственной властью). Энн с равнодушием смотрит за тем, как Ниган разделывается с последним мертвяком, а затем переводит взгляд на обломки лестницы. Она облажалась. Конкретно так облажалась. Не будь тут Нигана, велика вероятность, что ее бы сейчас жрали заживо. Она облажалась. «Надо было быть аккуратней». А она что? Пыталась впечатлить шефа своими акробатическими способностями и скоростью? «А если Ричард был прав? А если люди делают слабее?» Она же привыкла, пока была с "Танцующими". Привыкла к взаимовыручке, привыкла к их слаженной работе, к тому, как они почти буквально "протанцовывали" себе путь сквозь стада. Привыкла к тому, что рядом есть кто-то, на кого можно положиться. «И чуть не сдохла». Может поэтому она и потащилась на "спасительную" миссию за Ниганом? Не ради него, а ради того, чтобы своя жопа была целей? Потому что, мол, здоровый мужик прикроет в случае чего. «М-да. Ниган прав. Говна во мне…. Как не копнешь, так одно дерьмо». — Увидела уже сад? Это вроде как твои любимые персики. Хотя, конечно, могу ошибаться, я нихуя в ботанике не секу, и хер оно знает, точно ли так цветут персики, или может это еще что растущее на деревьях, но в Святилище есть мальчишка, и он сказал, что рос на этой ферме, говорил, что его отец когда-то занимался поставкой персиков на фермерские рынки. — Да. Охуенный, — со всей честностью выпаливает Энн и расплывается в улыбке. Понятно, что у них до хрена дел, но хочется взять Беса, и бешеными хомяками побегать по саду. И плевать, кто там, что подумает. — Я сама такой себе ботаник. Может, это яблоня. Или вишня. Или мутант, и у них цветки плюются ядом. Но, блядь, как же красиво. Ниган встречает довольную улыбку на лице девчонки с его вопросом о саде. Довольно лыбится в ответ на эту улыбку, отмахиваясь от непонятно мелькнувшего тепла внутри живота, что разбежалось, как вытекшее молоко из кастрюли, потому что не углядел и не успел вовремя снять с плиты. — Мне нравится вон тот домик, вроде снаружи его даже обезопасили. Проверим? И надо что-то сделать с телами, если мы здесь останемся, а то Балбес может вдруг возомнить себя охотником, притащит нам с тобой еще чью-нибудь руку, не кролик, но мясо же, — пес высовывает морду из-под куртки, тихо тявкая, — да, я про тебя, дурнина, говорю, — чешет ему за ухом свободной рукой, перешагивая через труп. Энн запрокидывает голову, щурится, глядя то на Нигана, то на солнце, которое уже потихоньку начинает клониться к горизонту. Неожиданно думает о том, как несправедливо, что мужикам морщины и возраст зачастую идут больше, чем женщинам, а затем кивает, признавая: да, не хотелось бы, чтобы Бес пожевал мертвечину, а потом полез целоваться. — Предлагаю оставить их в амбаре на ночь и закрыть его от Беса. Завтра можно проверить работает ли трактор и отвезти их чутка подальше от фермы, и сжечь. А сейчас есть чем заняться. Я бы поставила пару-тройку сигналок вокруг места ночевки — мало ли что, мало ли кто. Лучше перебдеть. И хочу немного пошариться по домам. «А потом в сад». Ей чертовски хочется туда прямо сейчас, чертовски хочется забить на мертвецов, на сигналки, на одеяла, подколки Нигана и убежать в сад. Посидеть там тихонько на голой земле под корявыми ветками-лапами, усыпанными то ли цветами, то ли вообще феями. "Но сначала работа». И дело даже не в том, что Ниган вряд ли оценит ее детский порыв. Наверное, ей даже хочется самое приятное отложить напоследок. — Чур, кровать в хозяйской спальне моя! — он разворачивается на пятках лицом к Энн, — хотя мамочка может поспать под боком у папочки, папочка не будет возражать, но не пинаться, а то скину на пол. Они уже спали вместе. Это практично и теплей, хотя сейчас ночи уже не такие холодные, да и в доме вероятнее всего они смогут найти теплые одеяла. Только человеческое тепло они все равно не смогут заменить, что как настоящие батареи, которых ему очень не хватает. Он даже не возражает, хотя кто кроме Энн вообще может похвастаться знанием того, как во сне выглядит лидер Спасителей. Ведь до этого не доверял, никому и никогда не доверял, а девчонке вдруг поверил. Ниган уверен на все сто процентов хотя бы в том, что именно Энн если и захочет его убить, то сделает это открыто, а не прирежет его во сне. — Не знаю, кто под чьим боком спит — мамочка у папочки, или наоборот, — но знаю наверняка, что мы оба спим под его боком, — она тыкает пальцем Бесу в живот, а довольный щенок принимается в шутку ее покусывать. — Ладно. Ниган гонит все дальше возникшее тепло, убирая с лица улыбку, пока продолжает стоять, смотреть на Энн, отвлекаясь от созерцания ее радости, вытаскивая пса из-за своей пазухи и опуская того на землю. — Тогда я займусь трупами, затащу их в амбар, а ты занимайся ловушками. Осмотрись, может где-нибудь заметишь колодец, было бы не плохо иметь и воду поблизости. С ловушками она справится лучше, чем он, потому что Ниган максимум может навешать по периметру консервных банок, которые если и уберегут, то только от мертвых, но точно не от живых. И это не он выживал долгие годы за периметром надежных стен, а Энн, поэтому доверяет девчонке в подобном безоговорочно, даже не выдавая свои "нужные" советы. Он взъерошивает шерсть на макушке пса: — Охраняй нашу мамочку, Балбесина, — вставая, выпрямляясь в свой полный рост, — и пока будешь осматривать дома, схожу за нашими рюкзаками. Можно будет до темноты еще успеть поймать чертову курицу. Я бы не отказался от супа на ужин, заебали консервы. Энн может попытаться между строк его слов прочитать то, что суп будет варить он сам, потому что уже отлично понял, что в набор различных умений кулинарные точно никак не входят в список Энн, а ему все же бы очень хотелось, чтобы мясо чертовой курицы, перепугавшей их до усрачки, жевалось не резиной на зубах. Не то, чтобы уж он прям охуенный повар, но оказалось все же лучше, чем девчонка, что явно бы кормила своего мужика или одними полуфабрикатами, или же отравила в один из прекрасных вечеров во время ужина в попытках приготовить самостоятельно что-то съестное. Ниган берется за дело, цепляясь за ноги мертвого, и тянет, поднимая голову. Он всматривается в спину Энн и мысленно бросает "осторожно там", без подъеба на тему говна, от которого может сломаться очередная лестница, а его просто не окажется рядом, чтобы помочь. Беспокоится, с искренним волнением беспокоится. И это так же не привычно, как непонятное тепло внутри от искреннего счастья в улыбке Энн.

2.

— Эй, шеф. Шеф, — глаза слипаются, тело отчаянно требует сна и отдыха, но Энн сопротивляется. Она боится, если сейчас уснет, если перестанет перебирать в голове картинки персикового сада (воздух, ветер, запах, цвета под закатным солнцем), то все сотрется из головы, и там останется лишь тело женщины в одном из домов. "Они просили оставить их в амбаре и дать им вернуться. Простите меня. Я не могла им помочь". Поэтому она ворочается туда-сюда, заставляя то ворчать тихонько Беса, то Нигана — уже не тихонько, а очень даже показательно громко — вздыхать и сожалеть о том, что пошел на поводу ее привычки спать вместе. В доме было еще несколько спальных мест — она и на полу может спать, — но привыкла, что "Танцующие" всегда спали всем табором или хотя бы группами. Так было безопаснее. Спокойнее. Уютнее. Так они напоминали друг другу, почему они делают то, что делают. Ради живых. Ради тепла. Ради биения сердца. — Ты ж не спишь? Ты дышишь слишком громко. — Ебаный всевышний, ну какого хуя, тебе от меня нужно, ребенок? — глаза еще закрыты, но в голосе слышно более четкое раздражение, чем в предыдущих "что", "м" и других звуках, которые он издавал, пока Энн ворочалась рядом с ним на кровати (которую они все же действительно заняли вместе, не разделяясь по комнатам, и Бес забрался следом за ними, умостившись между ними, сопя и ворча, когда Энн двигаясь, задевала и его). Он поднимает руку, закрывая ладонью глаза и почти что взывает к богам, чтобы те дали ему сейчас терпения на то, чтобы не удушить болтливого ребенка у него под боком. Ниган немного отводит пальцы от лица и поворачивает голову на подушке в сторону Энн (лежит на спине, вслушиваясь в шум за окном, в звуки старого дома с его сквозняком под старыми досками). — Слушай, а как скоро будут персики? Я помню, что ты не гугл. Я к тому, что может тут подождем? Тут вроде нормально. Она сонно трет кулаком глаза, пытаясь прогнать сон прочь, но он побеждает мало-помалу. Вот она перестает ворочаться. — Можно дождаться урожая. Хотя бы узнаем, персики они или кто. — Можем и остаться, но вряд ли урожай будет в ближайшие месяца два-три. Ты усидишь на одном месте столько времени? — всматривается через темноту, к которой уже сумели привыкнуть глаза, в лицо Энн и задает вопрос с неким любопытством, которое ему хочется удовлетворить. Он задает ведь вполне себе справедливый вопрос, потому что это не его тянет на свободу, за стены, туда, где всегда опасно. Он не знает причины, почему оно именно так у нее, от чего ее гонит все время куда-то, и придумывать их самостоятельно не хочет, просто дождется момента и спросит. — А потом мы б двинули на запад, например. К побережью, - Энн зевает, не замечая, как "я" превращается в "мы", — а там найти лодку. Большую. И домой. Домой…. — Домой? — на слове "дом" у Нигана брови смещаются ближе к переносице, и лицо становится более хмурым, — то есть ты собралась плыть в Россию? Вроде это должно звучать даже смешно, но смеяться нихуя не хочется, потому что… как будто он уже остается здесь один, а у Энн действительно получается найти лодку и уплыть. Куда-то туда. Домой. Хотя этого дома уже и нет, но она думает о нем, как о чем-то все еще существующем, скучает по нему. Он же, у кого дом всего в нескольких сотнях километров от места, где они сейчас, даже боится думать о том, что там осталось. Боится думать и о том, что опять останется один, поэтому и хмурится (хотя разве это не глупо: никуда Энн не уплывет), и страх, что цапает за пятки, не дает услышать звучащего от девчонки "мы". — Ты ведь в курсе, что до твоей России хуллион миль? Надеюсь, конечно, что под лодкой, ты подразумеваешь какой-нибудь комфортабельный лайнер, за сраные весла я не сяду. Она не слушает его, а он продолжает говорить, пока ее дыхание выравнивается ответом на его ворчание. Энн засыпает, а он после пялится на нее в темноте, продолжая крутить в своей голове это ее "домой", и желание, что ядом в венах: затащить ее в Святилище, в котором запрет навсегда, никуда от себя не отпуская и заставляя все же понять, что дом, он вот здесь, где они сейчас. «Ну, разве ты не долбоеб?» К нему ближе подползает Бес, бодая мужчину своей макушкой, холодным носом после утыкаясь в шею, отвлекая на себя, от мыслей и попыток себя же в них обложить всеми известными ругательствами, до желания теперь уже разбудить Энн и сказать ей, что она тоже долбоебка, раз почему-то продолжает оставаться рядом с ним.

***

— Да знаю я, что мы тут не останемся. Останемся – утонем. Персики сгорят, люди умрут. Надо ухо…. Ты чего? — с легким испугом спрашивает Энн у Нигана, когда он с непривычной для нее нежностью проводит ладонью по ее щеке. И ладонь у него безумно горячая. Полыхает прям как персиковый сад за окном. — Шеф…? Ниган? Он молчит и не сводит с нее взгляда, от чего, кажется, у нее в глотке моментально пересыхает, потому что говорить больше не получается. Ниган молчит, а его рука медленно так, неторопливо, но более чем уверенно, движется вниз. От щеки к плечу. Пальцами по ключицам. По ложбинке между грудей. В глазах у Нигана горят костры, а у Энн горят кончики пальцев на ногах. И вообще все. Руки горят. Горит кончик языка. И живот так тянет, будто вот-вот месячные начнутся. Рука же Нигана скользит по ее животу. Энн почти в ужасе следит за ее движением, но даже не пытается ничего сделать. Страшно и любопытно одновременно. Он что-то такое делает, от чего она дергается и ойкает. Живот тянет все сильнее, а между ног кажется резвится Кутузов, поджигающий Москву, чтоб французам не досталась. По крайней мере, Энн уверена, что сейчас самовоспламенится.

***

Солнце только показалось над далеким горизонтом, когда Ниган просыпается от тихих стонов рядом с собой. У него под подушкой нож, чувствует его рукоятку под пальцами левой руки, сжимает сильней, чтобы одним ударом убить. Первые мысли сквозь сон — они с Энн плохо укрепили двери или упустили кого-то из мертвых в самом доме, что теперь тот вышел, чтобы напомнить, кто же здесь хозяин. Только через несколько секунд Ниган понимает, что источником шума является Энн с ее, по всей вероятности, не самым приличным сном. Он отметает сразу же вариант с кошмаром по тому, как Энн во сне чуть изгибается, а после закидывает на него свою ногу, придвигаясь ближе, и на ощупь у нее невероятно горячая кожа, чего он раньше никогда и не замечал. Ниган подтягивается еще ближе к Энн, улыбаясь плотоядной улыбкой, как чеширский кот, что заманивает в темный лес, обещая там сокровища. Правильней было бы скинуть ногу Энн с себя, а после ее разбудить, но когда он что делал правильно? Ниган упирается локтем в подушку, приподнимая себя, и выдыхает горячий воздух на ушко Энн. — Да, малышка, вот так, еще, давай еще, — он нашептывает ей тихо, дразня ее через сон, но только словами. Он не позволяет себе к ней прикоснуться, хотя, казалось бы: вот ее нога, бедро, по которому так легко сейчас провести шершавой ладонью, раздразнить и себя (для этого нужно не так много, при условии, что под ширинкой и без того уже стояк). Однако Ниган и до Энн терпеть не мог логику, исходящую от мужиков в стиле "она сама хотела, пусть и отбивалась". К тому же, он делает это не для того, чтобы кончить самому, а лишь ради забавы. Почувствовав, что она просыпается, мужчина плавно отстраняется, делая вид, как будто ничего и не делал, только продолжает на нее пялиться, подпирая голову ладонью. — ЕБ ТВОЮ МАТЬ! – ругается Энн, открывая глаза и видя перед собой лицо Нигана. Глаза ухмыляются, как собственно и его наглая рожа. — Какого хера ты так таращишься? Дебил, блядь! Меня чуть кондражка не хватила! Сердце у Энн и впрямь решило ускориться с утра пораньше, правда она не уверена, что дело в испуге. «Что это была за херня!?» Обычно — когда фортуна была на ее стороне — ей почти ничего не снилось, или сон был слишком неприметным, чтоб обращать на него внимание. Чаще — она спала на редкость угребищно, постоянно просыпаясь от кошмаров (благо придумать их было проще простого). Но такое? «Организм, ты больной! Вот серьезно! Серьезно, сейчас самое лучшее время для таких снов?» Она грешит на сбившийся цикл и чересчур богатую фантазию. В конце концов, если в реальности с сексом не задалось, то хоть во сне-то ей можно? «Но это же Ниган. Хотя…спасибо, что он, а не те…другие. Но, блядь, это же Ниган!» Энн возмущена, щеки полыхают, но она все еще слишком сонная что бы сообразить что-то достойное в ответ на довольное лицо мужчины. К тому же, она наконец-то понимает, что ее нога лежит на его бедре. Короче, совсем не там, где она должна лежать. «А не фиг было разваливаться на всю кровать». — Не льсти себе. Мне приснилось, что я тону, а ты оказался подходящим бревном, чтоб держаться. «Угу. В каком-то смысле я действительно тонула». Собственно, нет ничего такого в эротической грезе. Ну и Ниган не урод какой-то. Сама ж в первую встречу сравнивала его с порно актером. Только «это же Ниган!» — Дуай гадаю, тебе снился белозубый пират? Или обворожительный предводитель головорезов в косухе? — он играет бровями, — о, детка, неужели тебя так распалил тот чмок, что ты мне подарила? Ой-ой! Бревно польщено! — он заставляет себя быть серьезным, но улыбка, а после смех, все же прорывается наружу, — Чего? Иди в жопу! Не было ничего такого! — ворчит она на «польщенное бревно», пихая его в плечо, — Небось сам мою ногу на себя закинул! Раскинулся тут на всю кровать. Слышь! Ну хватит ржать, козлина! Она толкает его на спину, опрокидывая на лопатки, сопит обиженно, пока на нее не начинает нападать Бес, решивший, что не может не принять участие в такой кутерьме. И вообще — какие без него могут быть игры! Они образовывают кучу-малу на кровати из своих тел и маленького комка счастья, что гавкает звонко где-то у уха, пытаясь то лизнуть, то укусить, и вся эта хрень кажется настолько настоящей, что Ниган забывает обо всем. На мгновение, но забывает. Подобное ведь было так давно.

***

— Нравится тебе здесь, да, Бестолочь? Эй-эй, фу! Не грызи гитару, она и так страдалица, — Энн отвлекает щенка сухариком (пока суровый "батя" не видит, что она нарушает режим питания) и продолжает крутить колки, морщась от напряжения. Настраивать гитару на слух оказалось гораздое сложнее, чем представлялось, особенно когда этот самый слух оставляет желать лучшего. Гитару она нашла после завтрака в одном из необследованных накануне домов. Там же она нашла то, что в ее понимании может пригодиться в дальнейшем путешествии (она ведь всегда готова сорваться с места): парочка сухпайков, неразбитый термос, упаковка сухарей (самое то для щенка, у которого чешутся зубки, потому что человеческие о них только ломать), плащи на случай ливня, моток джутовой веревки, точильный камень. Особенно порадовало наличие запаса нижнего белья (сейчас развешенного между деревьями — мужские труселя развеваются прям как белый флаг). Недостаток чистой одежды — за все то время, что она выживает в дороге — до сих пор ее жутко раздражает. Нашелся и легкий летний сарафан, так что пользуясь временной передышкой и относительной безопасностью выбранного места, Энн выползла из штанов и подставила под разошедшееся солнце белые ноги. Любимые берцы поставила рядом, периодически щелкая Беса по носу, чтобы перестал жевать шнурки. — А вот представляешь: вырастут персики, начнут падать на землю, будешь их гонять туда-сюда. Вот зараза! — она ударяет по струнам и слышит: что-то не так, а понять не может. И, конечно, она не верит в то, что они останутся здесь до момента, как созреет урожай. Кто вообще строит долгоиграющие планы в таком мире? Здесь бы день прожить — уже неплохо. К тому же, Энн себя знает. — Прости, мелочь, но я знаю самые элементарные по аккордам песни. Папа пытался научить в свое время, но у меня руки из жопы. Убивать ходячих — всяко проще. А еще пою я…. Но тебе сойдет. На улице дождик, На улице слякоть, А им все равно. Идут они вместе, Один у них зонтик, Идут из кино. Пройдет неделя-другая, и ноги снова начнут ныть, как будто они физически не могут нормально функционировать без движения по ухабам, без ходьбы куда-то вперед, без этого гула, когда целый день шли и наконец-то сделали привал. Это как чесотка из-за аллергии, как зуд, но антигистаминные препараты тут явно не помогут. — Маленькая девочка Маленькому мальчику Задаёт вопрос: "Что такое небо? Что такое солнышко? Что такое любовь? Пройдет неделя-другая, и у нее начнет крутится в голове назойливое "все не так, все не то, ты не на своем месте". И то, что прежде радовало глаза, будет раздражать. И живот начнет подкручивать, словно в ожидании чего-то плохого. Энн все это прекрасно знает, но почему бы не помечтать? — А ты меня любишь? Ага! А ты со мной будешь? Ага! Так будем мы вместе, Так будем мы рядом С тобою всегда! В ее мечтах Балбес — уже здоровенная, мохнатая детина, которая легко сбивает ее с ног, и она может почувствовать, как мягкий язык "слизывает" ей пол лица. Она может услышать смех Нигана и его вкрадчивое предложение принять все же душ обычным способом, а не эксплуатировать "щеночка". У него в руке сочный персик, настолько сочный, что после того, как он делает укус, сок течет по бороде. — Давай пока никому Не будем говорить, Пока не наступит Такая минута, Когда можно будет любить. Должно ли ее напрягать, что в эти мечты как-то тихой сапой прокрался Ниган, нашел самое удобное кресло и вольготно там расположился? Ричард — который никогда ее покидает в отличие от всех остальных — уверенно говорит, что: да, должно, что ему там не место. Может она всего лишь пытается заполнить пустоту, образовавшуюся после смерти друзей? Пытается прикрепиться хоть к кому-то, чтобы ее жизнь была больше похоже на жизнь, а не на существование? Может, она всего лишь, как те мелкие рыбки, которые присасываются к китам и питаются паразитами? «Правда, эти рыбки хоть пользу приносят». [Все потому что ты ушла от меня, котенок. Ты потерялась, потому что ушла от меня] — Так будем мы вместе, Так будем мы рядом С тобою всегда! «Пошел ты, Ричард». У нее нет ответов на собственные вопросы, но одно Энн знает наверняка: она больше не может быть одна. Не может и не хочет. Это осознание такое же четкое, как и понимание, что она перепутала такие простые аккорды. Если бы еще понять: это принятие (это осознание того, что она не хочет быть одной, что она хочет, чтобы рядом был живой человек, из плоти и крови, товарищ, друг — или кто они там друг другу) значит, что она все еще слишком слабая или она стала сильнее?

***

Ниган заносит топор над головой, через секунду ударяя по сухому полену, и разбивает его на части. Раз они с Энн все же решили остаться на ферме, Ниган вызвался наколоть дров, чтобы им не пришлось мерзнуть в доме, в котором был вполне себе рабочий камин. Он даже в него забрался, перемазавшись в саже, но убедился, что дымоход чист, в нем не оказалось ни вороньих гнезд, ни старых веток, чтобы мешать дыму выходить на улицу. Да и для готовки еды дрова так же лишними не будут. Трактор оказался нерабочим, и трупы все так же продолжали лежать в амбаре. Ниган не думал, что они все же пробудут на ферме достаточно долго, чтобы тела начали разносить по всей округе запах гнили, поэтому не спешил тащить их вручную куда-нибудь дальше, чтобы сжечь. Если уж они действительно решат задержаться на пару лишних месяцев, то тогда сделают это. Ниган выпрямляется, чувствуя, как немного ломит поясницу, смахивает пот со лба, который уже начал попадать в глаза (пот впитался и в футболку, материал неприятно лип к коже, образовывая пятна на ткани возле шеи и подмышек) и оглядывается, замечая Энн, что вышла из-за амбара. — Ну что, нагулялась по саду? — девчонки не было час, может чуть больше, пока он колол дрова. — Ага. Гляди, что нашла, — Энн победно демонстрирует чехол, в который спрятала гитару, чтобы до нее не добрался один хулиганистый грызун, — Я ее даже настроила, как смогла. В список твоей невъебенности случайно не входит игра на гитаре? Не уверена, что Балбесу понравилось мое исполнение. Он наложил кучу после первой же песни. Балбес штурмует кучу нарубленных поленьев, взбираясь по ним, чтобы с самой верхушки стащить именно ту, которую самой последней Ниган, разрубив, кинул. Поленья расползаются под его крупными лапами, но он, усердствуя, все же дотягивается до той самой заветной деревяшки, цепляясь за нее зубами и скатываясь с ней вниз к земле, плюхаясь на свой мохнатый зад. Бес отвлекает Нигана от главного — сарафана, в котором Энн предстает перед ним, вернувшись из сада (где нашла — ума не приложит, но это и не главное, как и то, где сумела отыскать гитару). Ниган смеется, продолжая улыбаться широко-широко, после замирая взглядом на Энн. Он не особо стесняется того, что его взгляд скользит по ее оголенным коленкам — сама ведь натянула на себя сарафан, что эти самые коленки совершенно не прикрывает. Он улыбается еще шире, вспоминая дни, когда она ходила по Святилищу в платье с единорогом, исполняя придурь (прихоть) лидера Спасителей на первых неделях после его требования, а потом не снимая его из своей природной вредности. За кончик языка цепляется шутка, но она ударяется об зубы, которые плотно стиснуты. Будь он сопливым мальчишкой, у него быть может сейчас шевельнулось бы что под брюками в районе ширинки с фантазией о том, какие ж там трусики под этим коротким платьицем, что не скрывает коленки. Потому что красивые, девчачьи ножки когда-то очень будоражили. Будь он сопливым мальчишкой, он бы смущаясь, отвел взгляд, краснея кончиками своих ушей, а не пялился бы так нагло. Хотя нет же, врать в этом нет никакого смысла — пялился бы еще как. Все его смущение стерлось лет в семнадцать, когда худоба начала сходить, когда он начал раздаваться в плечах, формируя фигуру атлета или же фотомодели, чьи снимки украсили бы не одну обложку глянцевых журналов. Ниган хмыкает себе под нос. Жмет плечами. Может и умеет играть. Может даже знает несколько песен, которые можно спеть под гитару. Последствия юности, в которой было еще модно ходить в походы, а после последствия и его роли учителя с теми необходимыми внеклассными часами, на которые был вынужден соглашаться, выезжая с сопляками на природу с ночевкой. Они пели песни. Жарили зефир. Бухали по кустам, там и трахались, снабженные презервативами, которые Ниган же и раздавал, потому что в отличие от многих учителей не забыл, каким был долбоебом подростком, которому если что-то запретить, он все равно сделает по-своему. Так он хотя бы точно знал, что детвора не подцепит какую-нибудь хуету друг от друга и не организует приплод, который порушит всю их будущую жизнь и планы. Мужчина стоит, пока Энн не подходит ближе, отводит взгляд, чтобы взять еще одно полено, ставя его удобней, готовясь разбить топором. — Меня тут немного мучает один вопрос, ребенок, — он заносит топор вновь над головой и бьет резко, точно, как умелый лесник, что срубил не одно дерево в своей жизни. — Какой? Примут ли тебя в коалицию потных лесорубов? — Ответ на этот вопрос я и без тебя знаю. Никто б меня не взял в сообщество лесорубов. У меня нет фланелевой рубахи в крупную клетку, — он должен собой гордиться. Точно должен. Он никак не прокомментировал смену имиджа Энн, хотя и подгорало спросить, а с хуя ли она вдруг? С чего это ей возжелалось напялить на себя платье, не связано ли это с тем ее сном, в котором, конечно же, веря ей, снился Энн точно не он, во всей своей охуенности. Что если, надев этот сарафа, она пытается дать ему зеленый свет к этому ебаному "замерзнет ад", а он щелкает ебалом, пытаясь быть приличным и не смущать девчонку своими тупыми шутками. Надо же ему начать думать об этом. Когда он вообще думал о том, что ему нужен какой-то нахуй зеленый свет для того, чтобы начать подкатывать к бабе? Хочется за подобные мысли треснуть себя по харе, смачно выплюнув горсть матов, но Ниган сдерживается. Вместо ругани ударяет топором по полену, отвлекаясь от Энн и ее блядских коленок (и ебаного стояка, которым его член напоминает о себе, дергаясь под брюками). «Это просто недотрах».[Действительно, всего лишь он. Ведь потрахаться с десяток раз после шести лет воздержания недостаточно]. — Как так получилось, что вы оказались разрознены со своими "пляшущими"? Ну, то есть, вы же вроде всегда вместе, всегда: куда один, туда и другой…. Как вообще оказалось, что вы столкнулись с группой Альфы? — ему это действительно интересно и спрашивает не ради того, чтобы разбередить незажившие раны Энн. Ему хочется понять, как так получилось, что они допустили подобную ошибку. На одну секунду перед глазами мелькает кончик рыжей косы. Энджи умело пользовалась топором, а Энн только сейчас понимает, что, наверное, впервые с того дня на поле думает о "Танцующих" в прошедшем времени. — Да не повезло, наверное, — она как можно более равнодушно пожимает плечами, пряча руки в карманах сарафана, хотя уголок губы все-таки дернулся. «Ну какая тебе разница, а?» — Дашь попробовать топором помахать? Я умею. Она встречается с его насмешливым взглядом. Энн уже выучила, что у Нигана, как минимум три оттенка насмешки: добрая, сочувствующая и разочарованная. И все три она уже на себе прочувствовала. — Ну не умею, но видела. Давай так: ты отдохнешь, я помашу топором и расскажу, как же нам так охуенно не повезло нарваться на этих…уродов. А то еще перенапряжешься, и чем потом твою старую спину лечить? Ниган хмурится, смотря себе под ноги. Выпадая на секунду из момента, позабыв на эту секунду о вопросе, что сам же задал. Он возвращается назад, когда Энн просит у него топор. На лице скепсис, в глазах ирония, бросает взгляд на Энн с ухмылочкой, что кривит губы, когда она пытается убедить его, что умеет пользоваться топором (нет — в целом, он, конечно, верит, что умеет — убить хотя бы одного мертвого, не потеряв топор в его черепе, может даже действительно сможет, но дрова…). Держит с секунды две приподнятой правую бровь, а после все же протягивает девчонке топор, как минимум наградой за то, что сказала ему правду, не став доказывать обратное изо всех сил. Хотя может он подумал, что так ей будет проще ответить на его вопрос. Ведь тема все такая же болезненная, как оголенный нерв, до которого не стоит дотрагиваться, если не желаешь почувствовать боль, с которой ощущаешь, как что-то взрывается в мозгу. Вероятней было даже не услышать ответа от Энн. Спросил наобум, без надежды на то, что захочет с ним обсуждать подобное. Как он все так же не желает обсуждать Люсиль — у каждого из них есть то больное, о чем говорить будет тяжело если и не всегда, то еще очень и очень долго. Энн берется за топор — рукоятка на ощупь теплая и немного влажная. Она шире расставляет ноги, вспоминая, как это обычно делала Энджи. Она лишь с виду казалась какой-нибудь беззащитной нимфой, а как возьмется за топор… — Мы возвращались в Александрию — собирались — когда наткнулись на небольшое стадо. Можно было его обойти, но я решила, если постучимся с хорошими новостями, то шанс, что нас пустят обратно — или хоть дадут передохнуть — увеличится. Да и чего бы не размяться, да? Энн делает замах. Топор опускается на бревно и увязает в нем до середины. Как она там дальше делала? — Погоди-погоди. Я сама, — она переворачивает топор вверх и стучит по пню, раскалывая поленце на две кривых половинки, — Мы их не заметили: живых в толпе. Один полоснул Микки по ноге. И тут началось. Не знаю, сколько их там было. Энн говорит. Замахиваясь топором, бьет по полену, которое стоит насмерть, не желая распадаться на части, а Ниган лишь чуть слышно кашляет себе в кулак, поднеся руку к губам. Девчонка ему рассказывает правду — это ведь то, что было ему нужно, поэтому не спешит ерничать по поводу умения рубить дрова, а слушает. И слушает внимательно. Хмурится сильней. Переводит взгляд с полена и топора на девчонку. — Остальные создали коридор, чтобы мы с Микки смогли выбраться. Я обещала Анджеле, что позабочусь о нем. Перед глазами испуганное лицо Микки, разъяренная Анджела с топором в руках. Крис кричит: "спиной к спине". Энн с натужным пыхтением снова ударяет топором. И повторяет все вновь, представляя, что это голова того уебка, ранившего Микки. — Он умер. Наверное, потерял много крови. И Энджи умерла, Крис, Паоло, Бекка. Они все умерли. Еще один удар. И еще один. Если бы она могла, она бы убила их всех — всех, кто скрывался под маской мертвецов. Порубала бы этим топором. Но толку с этого? «Черт». Удивляется ли Ниган, что именно она завела их в толпу мертвецов? Больше нет, чем да. Хотел бы удивиться, потому что хочется все же быть уверенным в том, что в Энн больше разумного и рационального, чем той эмоциональной горячности, с которой она, очертив голову, готова сунуться в самое пекло. Но тут же, не думая сильно, находит ей оправдание — они действительно не могли знать, что в толпе мертвых будут живые. Люди Рика попались на то же дерьмо, решив подчистить стадо, чтобы оно целиком не вышло на Александрию. Или это даже не оправдание — всего лишь констатация правды, а жизнь ее группы, цели этой группы…. Они все равно рано или поздно привели бы к тому дерьму, которое их бы и убило. Все случилось бы лишь чуть поздней. Все случилось бы не потому, что Энн предложила бы зачистить стадо мертвых, но случилось бы. Он может попробовать ей это объяснить, но есть ли в этом хоть какой-то смысл? Она винит себя. Он винит себя в смерти Люсиль. Он как никто знает (понимает), что даже стопроцентные факты и доказательства отсутствия вины не убедят в том, что ты действительно не виноват. Для всего нужно время. — И это моя вина, — какая-то тварь кусает Энн под голую коленку. Она промахивается мимо полена, и топор вонзается в землю в каком-то жалком сантиметре от ноги Нигана. — М-да, паршивая была затея. Его от соплей жалости спасает упавший топор. Ниган вздрагивает, но не сдвигается с места, только опускает голову и смотрит на ебаный топор, который мог сделать его хромой обузой. — Ты не можешь, нет, прожить и дня, не покалечив меня? У тебя зуб, что ли на охуенных мужиков моего типажа или это еще какой-то заеб, что направлен лично в мою сторону? Мстишь мне за то уебанское платье с единорогом? — на удивление (даже для самого себя) он говорит без злобы, с нотками иронического смеха, который плещется в морщинках, разбежавшихся от уголков его глаз. Мужчина нагибается, чтобы поднять топор — нужно сделать всего один короткий замах, чтобы разрубить на части кучерявую башку девчонки, которая рано или поздно точно его убьет, если и не специально, целенаправленно протыкая его очередным острым предметом, то за нее это сделает случайность, с которой она оставляет на нем все новые шрамы. Он может сейчас это закончить. Точный удар и все. Возможно, он немного после погорюет, но и это пройдет.

***

— Почему… почему…? — Что почему, детка? Смотрит, склонив голову ближе к правому плечу. Смотрит с ядовитой насмешкой в глазах, опустившись на корточки, чтобы глаза в глаза, и Шерри не смела смотреть хоть куда-то помимо его лица. — Не убил? Нигана никогда не удивляло, что Рик оставил своего врага в живых, потому что в Граймсе Ниган видел гораздо больше, чем тот сам готов был признать в нем есть. Вся эта хуета про "пример правосудия" его не впечатляла, потому что в том, что он там какой-то ебаный пример, мог пытаться Рик убедить себя, людей вокруг, но Ниган чувствовал, что дело совершенно в ином — Рик просто боялся его убить. Боялся, что убив, он станет не лучше, чем сам Ниган, а в отличие от Нигана, который не отрицал свою темную сторону, Граймс ее всеми силами отрицал. Зрачки Шерри расширяются, в них он видит собственное отражение, пока женщина чуть кивает, давая кивком понять, что да, он угадал, ее действительно интересует именно это. Ниган морщится. Ему противно видеть Шерри в подобном состоянии. Совершенное лицо разбито, из носа течет кровь, смешиваясь с той, что на губах, которые опухли и налились не меньше, чем когда, она ему умеючи отсасывала, старательно заглатывая его член. «Блядь». Он почти что любил ее. Не той, конечно же, любовью, какой можно любить женщину, за которую хотелось бы умереть, но достаточной, чтобы принять ее предательство слишком близко к сердцу и уже никогда не простить — хотя он и не умеет прощать. — Потому что я — это он, он — это я, и вся эта философская хуйня про темную сторону, — он жмет плечами, ведет бровями вверх и вниз, — ты действительно хочешь послушать об этом? В последние минуты своей жизни? А не похуй ли, о чем именно Шерри хочет слушать? Точить лясы с ней он в принципе не намеревается, как тот заправский злодей, что перед тем, как к герою поспеет подмога, вываливает на героя все свои злодейские планы. Ниган хмыкает. Поднимается, толкая себя вверх. Обернувшись, смотрит на тело Дуайта (на зияющую пустоту, что осталась от его головы). Жалеет, что не Люсиль опробовала на вкус его мозги, а всего лишь какая-то металлическая балка, которую подобрал, найдя среди остального хлама на складе, на который они с Саймоном притащили Шерри и Дуайта, выловив их одного за другим. Ниган не думал, что будет все настолько просто. Когда с парнями разрабатывали план как вернуть себе Святилище, Ниган сразу безапелляционно заявил, что никакой войной они на их дом не пойдут. Хватит и того, что люди, мирные, пришедшие за защитой, пережили, когда началось все дерьмо с Риком, чтобы теперь оказаться между новым и старым лидером. Он не собирался рушить то, что когда-то сам же строил, а поэтому, чтобы суметь войти за ворота Святилища без боя, им нужна Шерри — ее голова (ведь ошибку, что допустил когда-то с Риком, что стоял перед ним на коленях весь в слюнях и соплях, Ниган больше уже не позволит себе совершить). Одна была лишь загвоздка — Шерри не выходила за стены Святилища, с Дуайтом же, наоборот, проблем никаких не возникло. Он много и часто бывал в поисковых рейдах, выловить его на дороге, устроив засаду, было лишь вопросом времени. С Шерри же… да, всего лишь повезло. Ебаная удача, вдруг вспомнила о Нигане, когда выманила Шерри за стены фабрики. Захотелось той окинуть своим взором маленькую, огороженную зону у воды, с домиком, да забором (не белым штакетником и без лабрадора, бегающего по зеленой травке ровного газона — но все это дерьмо, где Ниган и застал ее, очень даже напоминало ту мечту каждого среднестатистического американца). Возможно, ей захотелось простого счастья с любимым мужем подальше от кучи людей, ответственность за которых она взвалила на себя. Спрашивать об этом у Нигана нет никакого желания. — Ладно, пора заканчивать, а то твой суженый заждался тебя на той стороне, куда б вас там не определили. Ниган вновь хмыкает, расплываясь после в широкой улыбке. Если что-то там и есть, то в очень скором времени они вновь увидятся, потому что он не сомневается, где именно окажется после смерти. Мужчина обходит Шерри, медленно, шаг размеренный, без спешки. Саймон молчит. Молчат все, кто остался на складе. Наверное, ждали того же театра и игры одного актера с представлением, которое Ниган устраивал не раз в Святилище. Только он этого не делает. Убивает Дуайта быстро и лаконично, разнося тому голову, без лишней болтовни. А с Шерри болтает тихо, только для нее и него, пока смотрит в ее глаза. Больше не будет этих ебаных представлений. Он ведь это для себя решил окончательно. Ничего не будет, как было раньше. Лидер спасителей оказывается за спиной своей, теперь уже точно, бывшей жены. Всего один выстрел. Представления и в этом никто не получает.

***

— Эй, Малая, — Энн оборачивается на окрик Саймона, потому что обращение было явно адресовано ей. — Че надо, Усатый? Она подходит ближе неторопливой походкой, попутно поправляя рамки рюкзака и вспоминая, не забыла ли чего важного, что точно могло бы пригодится в дороге. Они прожили на ферме шестнадцать дней. Шестнадцать отличных дней. Чтобы эти дни в памяти так и остались отличными, им пора уходить. Даже странно, что первым этот вопрос поднял Ниган. Начал он, правда, с того, что было бы неплохо сообщить Саймону о пригодности земли для возделывания. Мол, территория большая, мест много, тут можно было бы устроить аванпост. Да и двоих людей явно маловато для того, чтобы обезопасить такую большую территорию. Энн была согласна. Не столько из великодушия и человеколюбия, сколько хотя бы из того, что это было логично и рационально. Чего всем ютиться-то на фабрике? К тому же, ферма была не так далеко от дороги — вдруг еще какие путники найдут здесь приют (не всем по душе скитаться туда-сюда и спать вполглаза посреди леса). Так что предложение Нигана ее не удивило. Скорее уж удивило (до покалывания в ребрах) то, что он предложил не оставаться на ферме с прибывшими, а свалить. Им Вместе. Наверное, ее невозможность усидеть на одном месте заразна. Или Ниган не хотел, чтобы то ли бывшего, то ли находящегося в длительном отпуске лидера Спасителей увидели, как обычного фермера, который носится за щенком, сперевшим его ботинок. Энн не знала. Да и не спрашивала. Она была готова пойти дальше, и она была рада, что пойдет не одна. В конце концов, шерстяному ребенку нужна полноценная семья. — Усатый? — Ну я подумала, раз мы такие близкие друзья, что ты мне уже прозвище даешь, то и мне можно. Это не окончательный вариант, конечно, но явно будет что-то про усы. — А ты забавная…, Энн. Смотрю, вы собрались все-таки. Точно не останетесь? Вы ведь и вернуться можете. — В ваше распрекрасное Святилище? Ой, спасибо, нет. У меня на него аллергия несовместимая с жизнью. Да и Ниган бы давно вернулся, если бы хотел. Саймон хмыкает и перекатывает во рту колосок, пока Энн нетерпеливо топчется на месте. «И чего тебе от меня надо-то?» Они особо не общались в то время, когда ее "спасли", и она стирала белье. Да и после — тоже. Так — пару-тройку раз, иногда обсуждали что-то про вылазки, но вместе на рейдах они никогда не были. Да и судя по второй встрече у той сторожки в лесу он ее слабо запомнил (или не стал показывать, что запомнил, из-за кого во время ее побега кучу бойцов отправили шнырять по непролазным чащобам). — Он бы нам пригодился. Ты знаешь, почему он не хочет обратно? — Ты спрашиваешь или ждешь, чтобы я спросила у тебя? Потому что я не гадалка и понятия не имею. У него спроси. — Я спрашивал. Энн разводит руками, мол, чего он тогда от нее хочет, раз и сам все знает. Саймон не торопится уходить. У него лицо расслаблено, он выглядит так, будто убивает время пустяковой болтовней, но глаза его — для того, кому должно быть все равно — на нее смотрят слишком внимательно и цепко. — Что-то еще? Может автограф? Или портрет тебе свой намалевать на память? — Просто пытаюсь понять, что он такого в тебе нашел. Ниган. Он же из-за тебя не возвращается. — Это все таинственная русская душа, — она ухмыляется, хоть в голове мелькает: «Что ты вообще несешь, таракан усатый? Я тут вообще причем? Или эта национальная привычка во всем винить русских до сих пор себя не изжила?» Она поворачивается на звонкий щенячий лай и козыряет приближающемуся к ним мужчине. Бес преданно останавливается у нее ног, языкато улыбаясь. — А вот и Ниган. Не буду мешать разговору умных мужей. Сайонара, Саймон. Береги усишки. «Из-за меня он, видите ли, не возвращается. Ну да, ну да».

***

— О чем вы там пиздели с Саймоном? Не то чтобы Ниган возражал, да и кто он нахуй такой, чтобы вообще запрещать Энн с кем бы то ни было разговаривать. Но ему не нравилось настроение Саймона, с которым усатый его отпускал из Святилища, соглашаясь с выбором. Да и в новую встречу на ферме, куда Ниган вызвал своего друга (когда-то заместителя, а теперь и нового лидера Спасителей), он чувствовал, что в мужчине это самое настроение нисколько не изменилось. Тот может в открытую и не говорил, что Ниган долбоеб, и что стоило все же девчонку прибить еще в первое появление в Святилище, но по взгляду, что был брошен в сторону Энн, прекрасно мог уловить каждую из мелькавших мыслей в голове Саймона. Да и Энн (может, конечно, надумал себе лишнего, как елейная барышня, что ищет любой повод лишь бы доебаться, найти проблему, устраивая истерику) после того, как они покинули ферму, пребывает в настроении, которое ему не шибко нравится. Больше молчит. Не ждет его, не подъебывает о том, что вдруг его ходули сломались что ли, раз он все больше и больше отстает от нее, и ему приходится действительно прибавить шага, чтобы поравняться с ней, идя теперь плечом к плечу (смотрит в сторону кустов, где скрылся Балбес, но не на девчонку). — Мило поболтали о твоей незаменимости и невъебенности, шеф. Кажется, твоя усатая подружка ревнует, что ты променял ее на бестолочь, — Энн хмыкает, криво улыбаясь, и ускоряет шаг. Если Нигану так интересно, о чем они "пиздели", то пусть сам и спрашивает у своего таракана, она не телеграф, чтоб сообщения передавать. К тому же общую суть "разговора" — «больше напоминало попытку обвинить меня в НИГАНеппинге: как будто я блядь сама его за собой таскаю и не даю вернуться в это их сраное Святилище» — она передала. Ниган прекрасен, само Солнце меркнет перед ним, Саймон скучает и не понимает, почему его загулявший дружочек-пирожочек и славный лидер носится вместе с какой-то непутевой бестолочью. И пускай этот славный лидер сам решает, о какой именно бестолочи речь. Он ведь Саймону все сказал! «Вот и обсуждали бы свои сраные семейные проблемы вдвоем. На кой черт было меня вмешивать?» Энн невольно начинает сопеть от злости, еще больше ускоряя шаг, словно если они отдалятся от фермы на приличное расстояние, то и слова Саймона останутся где-то там: осядут на корявых ветках персиков среди цветов. «Говнюк». Они идут так рядом не одну минуту, шагая через лес с куда, хуй знает. В планах было дойти до воды. Он не стал повторять для Энн, которая, по всей видимости, не слышала его, уснув раньше, чем он озвучил свои мысли, что хуевая это идея — искать лодку, корабль или чего еще, что может вдруг доставить ее до матушки ее России. Вряд ли вообще еще сохранилось столько топлива, которого должно было бы хватить, чтобы преодолеть все эти мили по воде до берегов иной страны, другого континента Ну, в конце концов, не будут же они искать корабль с рабами на цепях, что как в древние времена, будут грести вручную под окрики надзирателей и звуки хлыстов, подгоняемые страхом быть высеченными. Позанудничать, почитав лекции об истощенных ресурсах, о разных континентах и другой ереси, он еще успеет, а сейчас, какая разница уже, куда идти. Вода, так вода. Возле воды ничем не лучше и не хуже, чем везде (или даже лучше, чем в лесу, потому что Ниган знает, прожив месяц с Альфой и ее людьми, сколько всего может скрывать тень деревьев. Энн сама не понимает, что именно ее так завело, и почему слова усатого — на которые изначально она лишь фыркнула, мол, «че ты несешь» — так прочно засели у нее в голове. Приятное разнообразие, конечно, когда помимо ее внутреннего голоса и Ричарда в голове появляется кто-то новенький, но «тут и так тесновато!» Зачем он вообще ей об этом сказал? Что она должна делать с этой информацией? Поинтересоваться у Нигана, а за каким хреном в самом деле он вернулся? Но он же ответил ей. Ему настопиздело, он устал быть тем, кто за всех отвечает. Что странного в том, что он "ельцнул". «Я устал, я ухожу. Он живой человек, у него там чувства какие-то есть, он херову тучу лет проторчал в подвале в заключении, может для него кабинет в Святилище та же клетка, только с удобствами. Да и какая в общем разница? Да пусть он хоть колесами закинулся и именно поэтому теперь его манит дорога приключений! А то, что они путешествуют вместе…. Одному хуево». В конце концов, они друг друга знают, из них вышла неплохая команда. Так что раз уж жизнь — «судьба, карма, великий хер с горы, кто угодно» — забросила их в одну реку, где они устало плывут по течению, потому что оба заебались, чего бы и не плыть вместе? «Он же из-за тебя не возвращается. Пошел ты, Саймон, кобыле в трещину. Не хочет – вот и не возвращается. Пошел на поиски нового гарема, но обещал вернуться». Незачем искать какой-то тайный смысл в очевидном. «И незачем приплетать меня». [Возможно ты злишься, потому что тебе хочется, чтобы Саймон был прав, котенок. Не думала об этом?] Энн вздыхает и останавливается. Ниган полез вытаскивать шерстяную жопу Беса из кустов — дурень умудрился в них застрять. Она посмеивается, наблюдая за матерящимся мужчиной, отношение которого к их «ребенку» выдают осторожные, чуть ли не нежные движения. «Гребаный Саймон».

3.

Старая лодка, которая никогда бы не дотянула до звания яхты, была выброшена на берег (или быть может, вода за годы настолько отступила, оставляя причаленные лодки брошенными детьми, никому не нужными). На ней явно когда-то жили, но оставили. Может быть те, кто хотел сделать это место домом, погибли, может просто решили, что пора двигаться дальше, поняв, что больше уже никогда не будет того дома, где может быть безопасно. Нигану эта лодка напоминает те домики, что были когда-то разбросаны по национальным паркам на туристических тропах, где туристы всегда могли спрятаться от непогоды, где всегда была еда, которую взяв, нужно было что-то оставить от себя взамен (даже пусть это будет пачка соли, сахара или ужасного кофе, который сам не выпьешь, но кому-то он может спасти жизнь). Это он предложил остаться на лодке, когда приходит пора искать ночлег. Перед ними была вода: маленькое устье, с трех сторон которого можно было не ждать нападения. Сторона, с которой пришли они, была огорожена еще одной заброшенной лодкой, оставался лишь маленький проход, который они смогут перекрыть. Ночи стали гораздо теплей и, сидя теперь у костра, который они с Энн собрали, приготовив на нем себе ужин, он не чувствовал, как холод пробирается под куртку, заставляя ежиться всякий раз, ненавидя тот день, когда все просрал и лишился своей теплой постели, с теплым одеялом и горячей водой (от чего теперь отказался добровольно). Ей сначала казалось, что идея развести костер так себе, еще привлекут излишнее внимание каких-нибудь изголодавшихся, а главных живых, туристов. От мертвых отмахаться всегда проще, чем от живых. Мертвые не лгут, не обманывают, не устраивают засады, им не нужно твое добро — лишь твоя плоть (и то — последнее не их вина, они ж не могут это контролировать). Живые же способны на что угодно, особенно, когда доведены до отчаяния. Но Ниган выбрал отличное место. Здесь спокойно (безмятежно), уютно (почти как на покинутой ферме, пока тишину не нарушили приехавшие на грузовиках люди), от воды тянет приятной прохладой (можно даже попробовать порыбачить). Да и просто красиво. Она вдыхает воздух: пахнет костром, жареным мясом, травяным чаем. Иной раз приятно забыться, выкинуть из башки паранойю, перестать думать о том, что это такое шуршит вон там в деревьях, не переживать каждую секунду, что сейчас на тебя нападут: живые, мертвые, инопланетяне, «свидетели Иеговы или продавцы пылесосов». Энн задирает голову наверх и смотрит на чистое, звездное небо, на огромную луну. Она улыбается. Вспоминает, как ездила с отцом на рыбалку. Ей было, наверное, шесть лет. Ей разрешали сидеть до самой темной ночи вместе со взрослыми. Помнит, как она выскребала котелок после гречневой каши ложкой (а дома ее эту кашу попробуй заставь съесть). Помнит пение лягушек, плеск рыбы. Ее пугали, что это русалки, которые любят утаскивать под воду непослушных девочек и щекотать их. «А я не боюсь щекотки». На самом же деле она любила ездить с отцом из-за его друга — Виталий Степанович или просто «дядьВить». ДядьВить был высоким, красивым, причем Энн хоть убей не помнит, что ж в нем было такого красивого, но ребенком она была очарована. Он играл на гитаре, и у него был фантастический голос. Маленькая Аня по секрету рассказала ему, что когда она вырастет, то они поженятся. Утром она услышала, как папины друзья смеются над будущей избранницей Виталика, и она моментально его разлюбила. Нельзя вот так разбалтывать секреты. Ниган сидит на бревне, почесывая за ухом пса, что улегся у его ног. Сытый Бес щурится от удовольствия, высунув язык. Взгляд цепляется за гитару, которую Энн за каким-то хером все же взяла с собой, как будто у них какой-то кружок по интересам, и миру пиздец не пришел, они всего лишь выбрались за пределы цивилизации, путешествуя, сливаясь с природой. Ниган тянется к гитаре, вытаскивая ее из чехла, удобней размещая в руках и проходясь по струнам пальцами. Он наклоняется плечом вперед, чтобы настроить гитару, добавляя к ее звучанию чистоту. — Не жди тут сейчас Маккартни. — Кто такой Маккартни? – взгляд Нигана столь красноречив, на секунду Энн кажется, что гитара в его руках превратится в ударный инструмент, — Спокойно, дедуля, я шучу. Знаю я, кто это. Мне больше нравится Лед Зеппелин и … Джимми…Джимми Пейдж. Хуй знает, для чего ему это, но Ниган берет первые аккорды. Тонкие пальцы бегут по струнам, вступление оказывается более долгим, он как будто не решается начать петь. — Ладно, представим, что я капельку пьян, И пишу ей, как Констанции Д’Артаньян. В черные лёгкие дыма набрав, нагоняю ужас, как Говард Лавкрафт.... Ниган перебирает пальцами, вспоминая, кажется, давно уже забытую мелодию, но нет, вот она, у него на самой подкорке мозга, как и слова песни, которую когда-то не раз слышал, слушал и даже любил. Она наблюдает за тем, как меняется выражение лица мужчины, когда он прислушивается к звучанию струн. В свете костра в его — очень непривычно — серьезном лице есть что-то почти одухотворенное. Энн пытается вспомнить, когда она его видела таким — «таким каким?» — но ничего в голову не приходит. Забавно (или странно), но когда он не зубоскалит, когда не улыбается своей плотоядной улыбочкой — с этим его фирменным кончиком языка по нижней губе — он выглядит старше и при этом как-то… «ну как?» Она смотрит за тем, как пальцы берут аккорды (куда быстрее и сноровистей, чем она), как пальцы перебирают струны, и ей становится жарко (и гребаный костер тут совершенно не при чем). — Но она влюблена ни в Дюма, ни в Лавкрафта, она влюблена в своего космонавта. Она не из тех, кто использует тормоз, Её ждет и манит наверх оскаленный космос. Чудовищный космос. Пока поет, удается не думать. Удается не думать о том, почему все же он продолжает куда-то идти с Энн. Удается не думать, почему его по-настоящему волнует то, что же девчонке сказал Саймон, отчего она после шла с таким выражением на лице, как будто в голове пыталась решить сложную математическую задачку, и по степени ее сопения, что становилось все более яростным, он мог понять, что задачка ей так и не поддалась. Удается не думать даже о том, что песню, слова которой вдруг лежали на самой поверхности, хотя и прошло столько лет, он когда-то пел для Люсиль, и для нее во многом он и был тем самым космонавтом и пугающим космосом, холодным, уничтожающим. Ниган поет, мозг затыкается, тело остается возле костра, а сама Энн — ее дух — как будто воспаряет над ними и слушает с высоты. Перед глазами проносятся походы, в которые она ездила с родителями, с друзьями, рыбалка в детстве и дядя Витя, поющий про шута, который влюбился в Королеву. Пальцы бьют по струнам, и Энн с улыбкой — с которой ни черта не может поделать — вспоминает, что в детстве хотела быть космонавтом. Она обожала (обожает) мультфильм "Тайна третьей планеты", мечтала путешествовать вместе с Алисой и испытывала необъяснимую любовь к механику Зеленому. Ей вдруг хочется двинуть Нигану чем-нибудь очень тяжелым, сделать ему очень-очень больно за то, что заставляет ее вспоминать, за то, что заставляет забыть о мертвых и думать о живых, которых возможно и в живых-то уже нет. И при этом хочется обнять — так чтобы у него челюсть отвисла — этого долговязого мудилу за то, что умудряется вытащить из ее бедовой, отбитой головы что-то хорошее. — Но как ни крути, всё не так и не то. Я продал свои уши, пласты и пальто. Я вытряс всё что было из ментальных копилок, я построю ракету из пустых бутылок — ведь её ждет и манит наверх оскаленный космос. Чудовищный космос. Только после того как в последний раз пальцы прошлись по струнам, его как будто окатывает из ведра ледяной водой, от нового: «да какого хера?», что всякий раз возникает внутри, когда дело касается Энн. Ни одна женщина (или же скорей, ни одно живое существо вне зависимости от того, что там между ног: хер или пизда) не вызывала в нем столько противоречивых чувств: от желания убить до потребности, чтобы она и дальше оставалась рядом, пытаясь убить уже его, калеча всякий раз, стоит ему только на секунду расслабиться. Ни для одной он не старался, потому что ему было совершенно поебать на то, какие эмоции испытывает кто-то еще, а если ему хотелось видеть улыбку, было достаточно приказать. С Энн же он прется к черту на рога, чтобы та увидела ебаный персиковый сад в своем цветении и улыбнулась, переставая изо дня в день, смотреть на него своей удручающей кислой миной. С ней как будто все сломалось. Весь механизм, который он оттачивал из года в год, смазывая каждую гаечку, каждый болтик, держа инструменты всегда в абсолютной чистоте и готовности — а теперь их нет под рукой, и все шарниры покрылись ржавчиной. У него пропало все желание приводить их в порядок, чтобы они вновь работали, создавая необходимую для него иллюзию обмана его же сердца. И возникающее все чаще «да какого хера» находит некий отклик в словах песни, которые повисают в воздухе, когда Ниган улыбается немного грустно. Он даже благодарен ей за то, что она никак не стала комментировать его порыв к пению, бросая какую-нибудь шутку, что смазала бы всю неловкость (наверное) или вызвала бы сожаление, что клеймом осталось на сердце. Она думает о том, а пел ли эту песню он своей Люсиль, и в животе ворочается ядовитый комок не пойми откуда взявшейся ревности к очевидно мертвой женщине. Дух возвращается в тело с последним аккордом, и Энн нетерпеливо ерзает на месте в потребности свалить куда-нибудь прямо сейчас. «Мать твою». — Круто, сэр не Маккартни, — коротко резюмирует Энн, потому что если она не захлопнет пасть, то начнет нести околесицу. Ей безумно хочется пошутить — это ведь самый лучший защитный механизм, — что они прям как на свидании. «Ну а что? Звездное небо, костер, лодка, гитара — романтика, чтоб ее». Определенно ей надо свалить. «Прямо сейчас». — Я пойду окунусь, — фраза "не подсматривай" так и остается невысказанной мыслью. Ниган все равно будет делать то, что хочет Ниган. Скажет "не подсматривать", так из жопности сделает наоборот. К тому же: «было бы на что смотреть». Вдобавок, чего он там еще не видел. Она ж не какая-нибудь трехгрудая марсианская гурия. «А ему вообще не хватает этого? Гарема своего?» Энн стаскивает с себя ботинки и строго смотрит на Бестолочь (превращая Нигана в невидимое для нее привидение, потому что смотреть на то, как он все еще держит гитару в руках, становится чересчур неловко): — Даже не вздумай, засранец. Ниган благодарен и за то, что она решила сходить искупаться, оставляя его одного с гитарой у костра. Он промолчал о том, что вода все еще холодная, и это не самая лучшая идея, если, конечно, ей не хотелось заболеть. Ниган хмыкает, переглянувшись с Бесом, когда Энн отходит от них. — Это она точно тебе, — [или все же тебе?] Взгляд пса будто даже очень осмысленный, и подойди Ниган сейчас сам к воде, загляни в нее, как в зеркало, то смог бы увидеть, что его взгляд такой же вот грустный, как и щенячий, как будто одна душа на двоих, которая переосмысливает прожитую жизнь. Пока в голове вместо «да какого хера» вдруг возникает «все не так и не то» — с Энн ведь действительно так и есть. С ней, блядь, все не так и не то. Ниган впервые (возможно) за всю свою жизнь чувствует настоящую неловкость, которую сам же и создал, когда взял в руки гитару и запел. Ниган всего лишь мельком бросил взгляд на Энн, когда та разделась, медленно заходя в воду, как будто вдруг действительно начал уважать чужие личные границы, из-за чего и не пялится, скользя голодным взглядом по женской фигуре, что так выгодно подсвечена светом луны. Весь этот вечер становится еще более… — «каким?» Он пытается подобрать нужное слово. Хмурится в этих попытках так, что чувствует, как начинает немного болеть голова. Этот вечер действительно выбивается из общих кадров, как будто в их истории поменялись сценаристы, да и оператор теперь другой, поэтому акценты на ином, цветопередача иная, а Нигану и Энн нужно это принять, прожевать и проглотить, потому что вернуться к прежнему развитию событий, где все заканчивалось быстрей, чем можно было дождаться хоть чего-то настоящего в чужих эмоциях, больше н возможно. Вот это их точка нового отсчета: когда он отводит взгляд и не бросает сальные шуточки по поводу женских гениталий, да поет песню, сидя у костра (ту песню, в которой слишком много признаний истины чем должно быть от человека — и для человека — пути с которым вот-вот должны вновь разойтись). Энн ступает босыми ногами по песку, отходит в тень, скидывая с себя одежду и пристраивая ее на сухом клочке земли. Энн идет к лунной дорожке, мерцающей на воде. Прохладная вода кусает за пятки, заставляя сердце замирать одновременно от удовольствия и злости. Чертов Ричард убил в ней любовь к глубине. Она делает глубокий вдох и заходит глубже. В голове все звучит песня про любовь к космосу, а Энн пытается справится с дрожью (и дело не в том, что вода холодная). «Я могу. Я смогу». Она заходит по пояс. Идет дальше, но когда вода достигает груди, Энн кидает взгляд на свое отражение в темной глади и останавливается, пятится назад: «Нет. Не могу. Блядство! Не могу». Она торопливо бредет обратно, натягивает на мокрое тело одежду, и возвращается к костру. «Сколько лет должно пройти, чтобы ты отъебался от меня?» [Это ведь ты не отпускаешь меня, котенок]. — Холодновато еще для купаний. Она прогоняет с лица задумчивую хмурость, буквально насильно находит на своем лице улыбку и берет в руки гитару: — Так я тебя еще не мучила, шеф. Готовься.

4.

Им можно было и не уходить никуда с той лодки, пробыть на ней еще не один день или неделю. Ему там даже нравилось, как нравилось думать, что это место точно можно никому не отдавать, занять его в единоличное пользование и обустроить его, укрепляя и делая более безопасным. Возможно, зимой было бы холодно, но для зимнего времени у них с Энн был бункер, в котором отлично можно было бы перезимовать, а после вновь вернуться на лодку — как на гребанную летнюю мансарду, с купанием, рыбой на завтрак, обед и ужин с луной над головой, с костром и пением. Планы. Они возникали, пока лежал без сна, потому что рядом ворочалась девчонка, что все чаще стала во сне закидывать на него свои конечности, то толкаясь, то замирая, уткнувшись лицом куда-то в область его ребер, смещая мохнатую задницу Беса все дальше в ноги (с ворчанием, как за себя, так и за Нигана, который, не двигаясь, думал, что в общем-то нихуя не возражает, хотя периодически не высыпается из-за подобной возни и поз Энн). Он не делится мыслями с Энн, потому что сомневается, что ей они вообще могут быть нужны — эти его планы с перспективой будущего, где они все еще почему-то продолжат быть вместе, и оба живы, и никто из них не планирует никуда сбегать. Чистит молча рыбу, пойманную Энн, ворча себе под нос, что он, блядь, не кухарка, чтобы вечно быть дежурным, отвечающим за готовку. Он вообще ненавидит сраную рыбу, ее запах, вкус, и чертовы кости, которые больше мусолишь, чем ешь — но выбор не так уж велик. Поэтому приходить жрать рыбу, старательно отделяя кости от мяса, которое на ладони после дает Бесу, что слизывает его, наверное, и не замечая толком. Он не понимает, какого хера девчонке усрался этот порт, с лодкой (кораблем), когда она может и ебанутая на всю голову, но точно не дура, чтобы верить в возможность того, что они сумеют хоть что-то отыскать, что доставит ее до родины. И эта ее цель — во чтобы то ни стало добраться до города и порта — вызывает в нем все менее прикрытые потоки мата, которые он ворчит себе под нос, разговаривая то с самим с собой, то с Бесом, шагая за Энн, когда они все же покинули лодку, оставляя там немного еды (просто потому что — "нужно делиться, шеф"). — У тебя все же нереально маниакальное желание самоубиться, ребенок. А чтобы не было скучно, ты решила убить и меня, по всей видимости. Он смотрит на мост, к которому они подошли. Мост видал лучшие времена, и по всей вероятности тот, кто соорудил его, пересмотрел Индиану Джонса с его храмом судьбы (кажется, именно там герой фильма пытался сбежать от преследователей по вот такому же мосту). Ниган пытается вспомнить, убедить себя, что точно в Храме судьбы, а не в Утраченном Ковчеге или в третьем фильме, название которого, он и вовсе уже забыл. Им сейчас с Энн не хватало только, чтобы за ними гнались обдолбанные индусы, у которых они, сами того не подозревая, сперли какой-нибудь идолопоклонный артефакт. Да, он согласен с тем, что им придется делать огромный круг, а мост — это самый короткий путь, но, они, кажется, вообще нихуя не спешат. — Ты, конечно, можешь хоть обезьянкой на лиане в виде веревки через него попробовать проскочить или лететь, но я, блядь, и шага на него не сделаю. Высота не такая уж большая, да и глубина, Ниган надеется, тоже вероятней всего не настолько большая, но ему совершенно не усралось купаться в какой-то мутной воде, с хер пойми каким дном и сюрпризами на нем. Он все же предпочитает круг, который может состоять из нескольких лишних километров, чем понос, вызванный грязной водой, которую он нахлебается, когда мост под ним провалится. — Да нормальный мост! – в очередной раз упрямо заявляет Энн, однако не рискуя пройти дальше, чем на пять дощечек вперед. На самом деле, Ниган-то прав. Мост выглядит так, словно он прошел не одну войну, пережил не счесть сколько природных катаклизмов и теперь доживал свои последние годы в качестве декоративном и никак не в практическом. Множества досок не хватает, да и вообще подвесные мосты не внушали ей особого доверия. «Но тут идти-то метров десять. Ну пятнадцать». — Хм. Может не очень нормальный. Но иначе потеряем хренову тучу времени на поиск другой переправы. Она бьет ногой, и мост торжественно ходит ходуном, подтверждая сомнения Нигана. Энн смотрит вниз и сглатывает. Высота-то небольшая, но ее пугает возможная глубина. Уж лучше сразу разбиться в лепешку насмерть, чем утонуть. Они вообще не торопятся, но Энн хочет быстрее добраться до порта. Да, Ниган прав — «опять и опять, и снова, достал уже быть таким умным», — нет никаких гарантий, что они смогут найти судно на плаву. А если и смогут, то что? Кто из них умеет ходить и ориентироваться по воде? Где они найдут топливо? Энн знает, что ее надежды нелепые и детские. Как маленький ребенок, думает о том, что «все в порядке, все нормально, хватит и обыкновенной весельной лодки, я смотрела по карте, тут же близко». С таким же успехом она могла предложить отправиться в ближайший аэропорт и поискать там самолет, чтобы долететь до дома. «Что там управлять, правда? Взлетел, полетел, потом сел — фигня». Она никогда не вернется домой. Она никогда не увидит родных. Она знает. [Тогда зачем ты так отчаянно туда рвешься?] — Ты видишь, где ближайшая переправа по карте? Вот и я вижу — далеко. А так в город быстрее доберемся. — Блядь. Ты серьезно собралась пиздовать по нему? Серьезней, по всей видимости, некуда. С тем, как Энн убеждает его, что мост крепче, чем кажется, и вообще: вот тебе целая стратегия, не пизди, слушай, она ж охуеть какая умная эта стратегия, рабочий вариант, не нравится, молчи и продолжай слушать. И он слушает. Смотрит только все тем же взглядом, в котором так легко читается: «ты точно ебанутая на всю голову». — Ребенок, я все еще за то, чтобы обойти, а не пытаться пройти по этому мосту, сотканному из говна и палок. Я бы и в лучшие дни по нему не пошел, а твоя лодка никуда нахуй не уплывет без тебя. Там ж явно сидит какой распиздяй старичок, что вглядывается вдаль и ждет тебя одну такую распрекрасную, что соскучилась по родине. Он язвит больше на автомате, желая разозлить Энн, чтобы та переключилась со своего бараньего упорства на него, и они сейчас бы разругались в пух и прах, из-за чего переправа была бы отложена до лучших времен их отношений. — Пойдем по очереди. Я — первая. Думаю, что смогу перебраться. У нас есть веревка. Узлы вязать умею. Закреплю для тебя в качестве страховки. Сначала пройду без рюкзака. Проверю слабые места. Потом вернусь за нашими вещами. Один рюкзак. Потом второй. Лучше, чтоб ты шел без дополнительного веса. Хватит и Бестолочи — он у тебя за пазухой сидит всякой спокойней, чем у меня на руках. Подходит тебе такой план, о великий? — Если ты ебанешься в воду и расшибешься, я за тобой лезть не собираюсь. Останусь единоличным родителем Балбеса, — хочется добавить, чтобы она все же подумала, каково же будет мохнатому ребенку расти с мудилой отцом, роль которого будет исполнять исправно Ниган, но последние слова остаются при нем. Он только бросает в ответ на недовольный взгляд девчонки свою едкую улыбку, в которой не сказать, что можно найти хоть толику заботы и беспокойства (которое бушует глубже — там, куда он еще не готов до конца впустить Энн). Помогать он так же не планирует, высказав свое мнение, он продолжает стоять на месте, подхватив лишь пса на руки, чтобы тот вдруг не вздумал потащиться за Энн, пока та играет хуй знает в кого, ползая по мосту и отмечая шаткие и прогнившие доски. Он немного склоняет голову ближе к правому плечу, наблюдая за девчонкой с этого ракурса, и почти чувствует тоску по ферме, начиная слышать ворчание в своих мыслях на себя же за то, что вызвал туда Саймона и отдал им ферму. Ведь могли там пробыть с Энн чуть дольше (она бы ему и дальше демонстрировала свои коленки, на которые, он, быть может, научился бы смотреть без мыслей: ебаный ж ты блядь). Не было бы этого моста. Не было бы непонятного волнения, с которым он все глубже запутывает свои пальцы в шерсти Беса, который за последний месяц прибавил в весе. Мост оказывается не таким уж шатким, каким казался на первый взгляд. Энн даже готова принести свои извинения (и еще больше готова позлословить над кое-чьим скепсисом) этому творению рук человеческих, но, пожалуй, подождет с «я же говорила: все будет в порядке», пока они не окажутся все вместе на той стороне. А то она прекрасно знает, чем подобные фразы оборачиваются для героев в книгах: стоит сказать, что все хорошо, как тут же грядет жопа. Пока что она успела сделать два захода. В первый — отметила маркером наиболее подозрительные дощечки, закрепила веревку. Потом перетащила рюкзак Нигана (захотелось побыстрее разделаться с самым тяжелым — «черт, а он сильный, пусть и выглядит все еще доходягой»). На той стороне, скинув с плеч ношу, она даже взяла тайм-аут, чтобы перевести дыхание. Попила воды, посидела на травке, глядя на Нигана, ожидающего с щенком. «Я ведь могу просто пойти дальше. Обрубить этот гребаный мост — черт с ними, с вещами, с гитарой — и закончить это…ну чем бы оно ни было. Рано или поздно ему настопиздит — как в Святилище — и он уйдет. Так может облегчить ему задачу?» Энн встает и возвращается, уже куда с меньшей тревогой цепляясь руками за перила. «Вот еще — облегчать задачу». Она треплет по голове Беса, подхватывает свой рюкзак и гитару: — Вы следующие, шеф. Еще раз напоминаю: вообще не вставай на те, что я отметила красным. Он наблюдает за каждым медленным шагом, что Энн делает по мосту, и голова болеть вновь начинает, только еще сильней, чем болела, пока сидел у костра и думал, что же за хуйня такая с ним происходит, продолжая стискивать гитару, от которой надо было избавиться, чтобы подобного точно не повторилось. Разъебать ее к херам об камни, и дело с концом. Ниган подходит чуть ближе, когда Энн возвращается за своим рюкзаком. — Да запомнил я, запомнил, блядь, ребенок. Шагать строго по тем, что помечены красным. Не сложная математика, знаешь ли, — они сейчас как в тот момент у сарайчика, когда показывали друг другу средний палец (чисто из вредности, потому что по оба те еще придурки и не скрывают это). Он корчит ухмылку: — Но я все еще тебе напоми…. Энн преодолевает почти половину моста, когда в голове все-таки мелькает облегченное «уф, я же говорила, что справимся». И ровно в ту же секунду ее внимание привлекает треск обрывающегося троса и резкий крен вправо. Она моментально скидывает с себя свою поклажу, но этого недостаточно, чтобы успеть схватиться за страховочную веревку — не хватило какого-то жалкого миллиметра. Энн цепляется пальцами за воздух. «Твою мать. А я ведь только подумала…» Говорят, что такие стремные моменты (когда тебя вот-вот должна сбить машина или сожрать мертвец, или маньяк с дьявольским взглядом и улыбкой сейчас разобьет твою голову опутанной колючей проволокой битой, которую он держит в руках так нежно, будто это его любимая женщина) по ощущениям длятся целую вечность. Мол, все вокруг замирает, но ты ничего не успеваешь сделать: смотришь, как вся жизнь проносится перед глазами, и пытаешься смириться с неизбежным. Ничего такого Энн не успела. Она лишь успела представить, что ей скажет Ниган, если она выживет, и не успела подумать, что смерть будет милосердием (он ведь всю оставшуюся, вряд ли долгую, жизнь будет ей это припоминать). Падение было коротким. Может даже короче, чем могло показаться очевидцу, который был достаточно умен, чтобы не ступить на чертов мост. Энн стоит на мосту, обрывается один трос, Энн летит в воду, не успевая толком сгруппироваться. Вспышка боли в плече, и над ее — «тупой!!!» — головой смыкается вода. Она пытается оттолкнуться от дна — или от чего? — пытается разобраться, где вообще верх, а где низ, в какую сторону плыть. Она помнит, что нельзя паниковать, и так упала без особого запаса кислорода. Но помнить — это одно, а делать — другое. Энн пытается вынырнуть, она двигает руками, и в левой — очередная вспышка острой боли. В глазах темнеет. Легкие горят. Кто-то ее тащит, но непонятно куда: на дно или на воздух. Здравый рассудок покидает зал. "Лезть в воду я за тобой не собираюсь". Именно эти слова должны были звучать окончанием его очередного нужного бубнежа того деда старпера, которого вот-вот разобьет склероз, а за ним последует инфаркт. Только вот инфаркт ему вписался в поворот чуть-чуть быстрей, опережая всех своих соперников по болячкам, которые предвидятся в не таком уж и далеком будущем, потому что внутри груди он ощутил адскую боль — ничем иным это назвать было и нельзя. Осталось только шандарахнуться без чувств. В тот самый же миг, когда Энн встретилась с водой. — Да твою же… СУКА! — ему сейчас хочется орать "я же говорил", а после те маты, которые ему только были известны, причем часть из них он легко бы сейчас на стрессе поорал не на родном языке, лишь бы до Энн они стали более доходчивые (хотя девчонка вряд ли его сумела бы расслышать, уйдя с головой под воду). Ниган срывается с места, вытаскивая пса из-за пазухи куртки, по ходу продвижения со склона вниз к берегу реки, в которую упала Энн. Бросая встревоженный взгляд на воду в ожидании, что девчонка вот-вот вынырнет. Ну, ей Богу, она не может тупо утонуть, потому что… «плавать, блядь, не умеет?» Хуевая особенность в мире, в котором за тобой гонятся мертвые, желая тебя сожрать заживо. Он видит, как она появляется над поверхностью воды, барахтаясь, но почти сразу же уходит вновь под нее. — Да ты издеваешься, мать твою, — он уже понимает, что не получится постоять мирно на берегу, пока Энн сама справляется, а после бросит ему что-то типа "ну и хули, думал так легко от меня отделался?". Ниган сбрасывает куртку, бросая ее на берегу, преодолевая последние несколько метров, за которые прыгая то на одной ноге, то на другой, скидывает и ботинки, чтобы те, заполнившиеся водой, не потянули его на дно. Хотя и понимает, что это еще более не безопасно, чем идти по шаткому мосту, и под водой его может ждать мертвец, но самому им стать не хочется только потому, что ноги с водой в ботинках станут такими тяжелыми, что не сможет сдвинуться и на метр. — Не сметь! Сидеть! — гаркает на Балбеса. Ниган пробегает максимум по воде, пока чувствует дно, а после с разбега заныривает, начиная грести яростно и быстро, где-то на периферии своих мыслей, оценивая силу течения и то, что оно не такое сильное, поэтому Энн от места падения снесло не так далеко. Он ныряет, находя в мутной воде тело девчонки. Тянется к ней, обхватывая руками, и пытается вместе с ней выплыть. У него даже получается. — Успокой…, — он с глотком воздуха пытается успокоить Энн в том, что это он, он, живой, не мертвец, что решил испробовать удачу и наконец-то пожрать, но Энн тянет себя и его вновь на дно. В панике. Он и не помнит, чтобы видел девчонку хоть раз в подобном состоянии. Уверен, что даже в момент, когда его люди в свое время окружили ее друзей, а она бросилась их спасать, в ней не было и доли той самой паники, что сейчас утягивает их на самое дно, с которого он пытался их вернуть обратно.

***

Он вывел лодку на середину реки и заставил прыгнуть в воду. Вот так. В одежде. Я сразу же избавилась от ботинок, хотя они мне очень нравились. Он приказал плыть к берегу, а я даже не видела, где этот чертов берег. Я пыталась залезть на лодку, а Ричард ударил меня веслом по руке. Я устала и замерзла. Я плыла к берегу или туда, где мне казалось, этот берег должен находиться. Я старалась. Ну я всегда ж неплохо плавала. По крайней мере, я была в этом уверена раньше. Не знаю, сколько я там барахталась и была ли хоть немного близка к цели, как мне свело судорогой ногу. Я где-то очень отдаленно помнила, что надо успокоиться, не дергаться, перевернуться на спину, уколоть ногу чем-то острым. Но мне было страшно, и я начала тонуть. Ничего не могла поделать. Он вытащил меня на берег. Раздел, укутал в сухое и теплое, напоил отварами. Он всегда так делал. Сначала почти убивал, а потом окружал заботой. Я раньше никогда не боялась глубины. Теперь боюсь.

***

— Блядь…, — во рту привкус грязной воды, которую он все же успевает проглотить, когда вновь вынырнув, пытается больше не дать Энн потянуть их вниз, — ребенок, это я… я… я держу тебя. «Он жив … мать его, он жив! Сукин сын жив и хочет меня утопить!» Энн пытается вырваться из захвата, пытается отбиваться, но сил уже ни черта нет. Она никак не может вдохнуть воздуха — все время оказывается под водой. «Черта с два, ты отделаешься в этот раз!» Если не удастся выплыть, тогда они утонут вместе. Она наконец-то закончит это дерьмо. Больше никаких голосов в голове. Мертвый не сможет досаждать мертвой. Она с каким-то смешанным чувством радости и сожаления думает о том, что не придется ей услышать длительную речь Нигана о том, что он думает ее планах. Она с удивлением думает, что ей будет не хватать этого местами такого невыносимого… — Держу. Успокойся. Я не дам тебе утонуть, — все его "я не полезу за тобой воду" разбивается вдребезги об панику, страх, хаотичность ударов сердца, которое сейчас готово выпрыгнуть через глотку или же сломать ребра, пробивая себе путь наружу, — все, дыши. — А? Это не Ричард. Энн смотрит в темные — чуть ли не черные — глаза Нигана, хлопает ресницами, не понимая, какого вообще творится, и перестает барахтаться. На кой черт он сунулся за ней в воду? — Успокойся и дыши, — он смотрит ей в глаза (кажется, они еще никогда вот так близко не находились друг к другу и не заглядывали настолько глубоко внутрь, вглядываясь в расширенный зрачок глаз), — а теперь расслабься, — он перебирает ногами под водой, разворачивая Энн так, чтобы самому лечь на спину и уложить ее на себя, поддерживая руками под плечи. — Я тебя держу. Держу, — Ниган немного сильней сжимает пальцы, чтобы Энн почувствовала, и после начинает движение к берегу, стараясь следить, чтобы линия его не ушла слишком далеко от того места, где он оставил пса и часть из своей одежды. — Я умею плавать, — она шепчет севшим голосом, но уже не сопротивляется и не пытается «помочь». «И это кто еще пытается самоубиться».

5.

— … за херня была, ребенок? «Хороший вопрос. Действительно, что это было?» Энн лежит на земле: мокрая одежда, мокрое тело — «холодно, мать его!» — легкие горят огнем. В ушах все еще шумит, в голове калейдоскоп разрозненных воспоминаний (большую часть которых хотелось бы навсегда забыть). Рядом громко — слишком громко для звенящей головы — тявкает щенок. Она не помнит, чтобы бы выбралась на берег сама. Значит, он ей помог. «Если ты ебанешься в воду и расшибешься, я за тобой лезть не собираюсь. И на хрена ты тогда полез?» — Что за херня? Вместо ответа ее скручивает, ее рвет — тоже в чем-то привычная на шефа реакция (не в первый раз уже). Энн вспоминает, что бывает, когда наглотаешься речной воды. Да уж, не хотелось бы, чтоб в ближайшие сутки ее несло с двух концов — сомнительное удовольствие, особенно в дороге. У нее были с собой какие-то лекарства, но, как и остальные ее вещи, они остались в рюкзаке, а тот на дне реки. Из оружия остался лишь охотничий нож в кобуре; мачете, наверное, отдан водяному и русалкам вместе с гитарой. За последнюю почему-то было по-настоящему обидно, почти до слез. Хотя...это ведь все вода. Энн переворачивается на спину и смотрит в нахмурившееся небо, словно все ей резко стали недовольны (она уверена: Ниган недоволен, и то, что он ничего особо не говорит, лишь подтверждает, как сильно он недоволен). Балбес лижет ей щеку, расплываясь в языкатой улыбке («хоть кому-то я нравлюсь»). Она поворачивает голову и видит, что Ниган валяется в похожей позе — я звезда, — и как у него грудь ходуном ходит. Эхом в голове слышится его охрипший голос: "что это была за херня, ребенок". Энн встречается с мужчиной взглядом и думает: «я не просила за мной прыгать». Было бы куда проще, если бы он смотрел на нее со злостью или устроил бы сразу шоу в лучшем духе Нигана. Но она видит в его глазах что-то совсем другое, неожиданное, немножко знакомое. Она ведь видела что-то подобное уже, да? — Это неудачное стечение обстоятельств. Ниган ловит мысль — в стучащем болью затылке — что пиздец, как жалеет о том, что Энн не мужчина. Сейчас бы это очень сильно упростило задачу по всплеску его эмоций, потому что будь Энн мужиком, он бы выбил из нее всю дурь (а за ней, возможно, и зубы). На этом тема была бы исчерпана, без нужды искать правильные слова и говорить лишнее бла-бла для того, чтобы все между ними стало как прежде. Потому что говорить он вообще не желает, а вот кулаки у него ебать как чешутся, пока легкие разрывает от нехватки воздуха, который он туда пропихивает силой. Лежа на спине, он молит мысленно сукиных богов о том, чтобы у Энн хватило мозгов сейчас ничего не спиздануть на тему моста, его "геройства" или еще какой-нибудь херни, потому что стоит ей кажется только открыть рот, пока он не до конца пришел в себя после купания, он наплюет на то, что она баба, и точно вышибет ей остатки мозгов (рядышком даже видит булыжник, которым будет удобно оставить от черепушки Энн лишь ошметки, слабо напоминающие голову когда-то живого человека). Его колотит от злости и ярости (в панике, в страхе — это слышно в его яростном "что это за херня была, ребенок"), но дрожь как будто от холода, от которого на коже мурашки, под прилипшей футболкой. Он даже не поворачивает голову в сторону Энн, по звукам только определяя, что девчонку вывернуло, избавляя ее желудок от остатков неплотного завтрака, что у них был перед тем, как они выдвинулись в путь. У самого же во рту вязкая масса из слюней, с привкусом речной воды и почему-то болотной тины (возможно, все дело в мути, которую они подняли со дна, барахтаясь в воде). Ему хочется прополоскать рот. Избавиться от этого привкуса. Ему хочется пить. Но вот же, блядь, сюрприз — у них нет больше воды. Ни воды. Ни еды. Ни сухой одежды, чтобы можно было переодеться или хотя чем-то обтереться. Ни оружия (даже его топор и бита теперь вне досягаемости; все, что осталось — нож в набедренной кобуре). Хотя даже хуй с ним с этим оружием (он отыщет того выблядка после — кто найдет его рюкзак — и заберет обратно Люсиль, ей же раскроив череп тому, кто посмеет к ней прикоснуться). Против мертвецов будет достаточно и ножей, но что делать с припасами? С едой. С теплыми вещами. Со спальниками — теперь у них вообще остался один, так как свой Энн утопила. Ниган, наверное, даже готов порадоваться тому, что девчонка решила утопиться со своими вещами, и что мост все же выдержал, когда она переходила по нему, перенося его рюкзак. Почти. Готов. И может порадуется, когда вернет свои вещи. — Я умею плавать, – повторяет Энн, кое-как умудряясь принять сидячее положение, — Зацепилась за что-то, наверное. Вот и не получалось вынырнуть. Но перед глазами у нее голубые глаза Ричарда — такие холодные и одновременно обжигающие. [Ты не можешь меня отпустить, котенок] Все еще кружится голова, все еще мутит, охренительно болит плечо, и еще немного — ее начнет колотить от холода. Разумеется, именно сегодня должно было похолодать. До этого стояла сухая, теплая погода, но раз ей приспичило "искупаться", то, конечно, в прохладный день. Еще и небо начинает хмуриться. «Только дождя не хватало». Она понимает, что надо бы раздеться и переодеться в теплое, только вот…. «Блядь». Энн издает короткий нервный смешок. Бестолочь тявкает и смотрит на нее вопросительно. Спасибо, что без укоризны. — Твои новые, чистые, белые, как ангельский свет, труселя остались на том берегу. Вот же повезет кому-то. Он рывком садится, смахивает с лица воду, что капает с волос, растирает плечи. Мужчина все избегает смотреть на Энн, которая если и осознает, что чуть не утонула, да и его заодно почти утопила, то хуй же, конечно, признается ему в этом. Да ему нахуй и не сдалось ее всратое признание, пусть и продолжают гореть легкие вместе с возникшим желанием сорвать голос, выплескивая на девчонку все, что он о ней думает. Уже что-то. Расхотелось ее отпиздить. Прогресс. Хотя она так удачно сидит под его правую руку, что на ее "это неудачное стечение обстоятельств", его так и подмывало врезать ей локтем меж глаз. А после сказать, что руку судорогой свело или это было обычное помутнение, из-за ее долбоебизма. «Выбирай на свой вкус, ребенок». — Да похуй. Он впервые с момента, как они доплыли до берега (точней доплыл он), смотрит на Энн. Ему не хочется, чтобы она увидела внутри него продолжающий полыхать страх, и он прячет его за тенями разочарования, натягивая маску, с которой ходил так долго, что она вновь на него садится, как влитая (только черт возьми, разочарование внутри настолько же искреннее, как и в прошлом, когда она указала не на того, приговаривая к смерти человека, который может и не был невинен — кто из них вообще в этом мире невинен — но мог пострадать, просто потому что не был "своим"). Ему сейчас под этой маской спокойней, потому что с ней для него эмоции, как таблица умножения — просты и заучены наизусть. С ними ему не нужно думать о том, что это вообще за хуйня. Почему он так испугался. Почему ему в принципе не похуй на жизнь девчонки. И почему он, который не прощает ошибки, прощает ей одну за другой, хотя любого другого действительно не полез бы спасать. Хватило бы с ней очередного проеба, из которого уж, если бы захотела жить, выбралась бы сама. «Саймон был прав». Девчонка угробит его. Усатый таракан был, блядь, абсолютно прав в том, что Нигану лучше было остаться в Святилище. Там, где может и дохуя тех, кто желает ему смерти, и он вновь бы спал, лишь будучи совершенно один в комнате, блокируя дверь изнутри, чтобы никто ночью к нему не вошел, но это для него все знакомо. Ожидаемо. Да, Святилище бы вновь вытягивало из него всю человечность, но без нее… лучше. «Действительно лучше, чем вдруг не быть мудаком — спасибо все равно не дождусь». Энн все так же сидит на берегу, вжав голову в плечи, ожидая…ну хоть чего-нибудь. Хоть бы рыка какого или напутственной речи. Немного ядреного Нигановского мата или генитальных шуток. Хоть бы чего-то. Она кряхтит как бабулька, с трудом заставляя себя подняться на дрожащие ноги. — Спасибо. Хотя знаешь, если бы ты дал мне утонуть, мне бы сейчас не было так неловко, — Энн даже выдавливает из себя почти искреннюю улыбку, но мимо. Или наоборот — слишком в цель. Темные глаза на секундочку так блеснули: ей показалось, не только она думает, что проще было дать ей утонуть. Он игнорирует ее гребаное спасибо, что звучит вообще какой-то мазохистской шуткой, как будто Энн совершенна слепа, тупа и ей в целом похуй на то, что Ниган, которого так редко можно заткнуть, молчит, потому что ему в принципе похуй на нее. Она ж не просила его идти за ней. Не просила оставаться. Она нихуя у него не просила. Все это его выбор. Это он вернулся к ней, когда вся привычная жизнь, вновь отвоеванная, лежала перед ним красивой, обнаженной женщиной в его кровати с чистым постельным бельем. И все стало действительно проще, если бы Энн сдохла еще тогда, когда ему о ее смерти соврал Граймс. — Если съебешься отсюда, до того как я вернусь, скучать не буду. Грубо, да и ложь. Все это пиздец какая ложь, потому что вопреки всей этой ебаной срани, которая с ним происходит, и в которой он совершенно запутался, ему нужна Энн. Здесь. С ним. А не где-то бродящая в полном одиночестве. Мужчина ведет плечами, заводя одну руку за голову, пытаясь размять замерзшие мышцы, чтобы их не свело по итогу судорогой в воде. Вдох. — А если все же не съебешься, без объяснений, что это блядь была за хуйня, мы дальше не двинемся. И мне поебать, какую кучу личного дерьма тебе придется перерыть, чтобы мне ответить. Ниган не верит, что все это случайность (не падение с поста разумеется, а то, что после было в воде). Не верит, что Энн накрыло паникой только потому, что она растерялась. Возможно, поначалу и накрыло, но вот после: то, как она цеплялась за него, пытаясь утащить с собой на дно — она как будто увидела призрака или же как раз не призрака, и хотела наконец-то покончить со всем, даже если это будет стоит ей жизни. А ему пиздец, как настопиздело то, что он не понимает происходящего с ним. Пусть появится хоть в чем-то для него ясность в ответах. — В куртке есть спички, — он мотает головой в сторону брошенной им на землю куртки (и вот вроде же злится, но нет, не может оставить ее тут одну без хоть какой-то помощи). Спички уж ей точно пригодятся, не палки ж ей тереть, как пещерному человеку, чтобы разжечь костер. Застывает на месте. Всего на секунду. Хочется еще сказать, чтобы накинула на себя его куртку. Хоть что-то из сухого, пока он не достанет рюкзак с остатками их вещей, но слов по итогу никаких не произносит, только ударяет пару раз кончиком языка изнутри по стиснутым зубам (держит их сжатыми, чтобы не стучать ими от холода — погодка была такой же ебанутой, как и Энн). Они с Бесом смотрят за тем, как мужчина сильными гребками рассекает водную поверхность, удаляясь от них. Наверное, стоит крикнуть, чтоб поберег силы, но Ниган и сам, отплыв подальше от берега, переходит на более спокойный стиль. Выглядит так, словно его первоначальной целью было убраться подальше с этой стороны берега. Энн ковыряет мыском мокрого ботинка песок. — Я его не просила. Бес тявкает. «Да, малыш, ты прав. Я идиотка».

***

— Не переживай, Бес, он нас не бросит. Ну…тебя точно не бросит. Ты маленький — пока, — пушистый, теплый, периодически слушаешься, и тебя можно съесть, если приспичит. Греющий ей бок щенок начинает ворчать и пихаться, будто шутки про поедание собак ему понятны и неприятны. — Я шучу. У тебя слишком много шерсти. Так что он вернется. К тому же, тут осталась куртка и обувка. Энн поплотнее запахивается в куртку Нигана и придвигается ближе к костру. Потом небось она получит втык за провонявшую дымом, псом и рекой куртку, но свою одежду она развесила для просушки, запасной больше нет, а бегать вокруг костра с голой задницей ей как-то не улыбается. Вдобавок — Энн пожимает плечами, морщась от боли — «ну и что вдобавок?» От куртки и так воняет. «Ладно — пахнет». Всем подряд. От жареной рыбы до почему-то грецких орехов и зверобоя. Солью пахнет и потом. Логично же. Как еще должно пахнуть от единственной, любимой (собственно поэтому и любимая, потому что единственная) куртки, из которой выбираешься только в самые теплые дни, потому что погода непредсказуема и неустойчива? Энн трет больное плечо — отбила, выбила, сломала что-то? — и смотрит в костер. Голова раскалывается, но треск сухих веток успокаивает. И гребаный запах ее успокаивает. Гребаный запах гребаной куртки заставляет голос мертвеца в голове звучать чуточку тише. Гребаный запах гребаной куртки гребаного — «чтоб его какой-нибудь сом за жопу укусил» — шефа заставляет образ голубых глаз и чуткой улыбки размываться и отползать на задний план воспоминаний, куда-то в небытие («туда, где ему самое место»). — Я не злюсь на него. Нет, конечно, не злится. За что? За то, что спас? Разрушил образ непоколебимого мудака, которому насрать на всех, кроме себя? Так этот образ давно уже был разрушен. Нет, она на него не злится. Энн злится на себя и только на себя (вот как будто груз вины до этого был мал — «угу, поэтому и мост обрушился»). Ниган уже не в первый раз застает ее в момент слабости. Достаточно легонько пнуть и все: она рассыплется на части, развеется по ветру песком. А он зачем-то захапывает ее своими длинными клешнями в объятия, показывает цветущие персики и всякое такое. То ли садист, то ли мазохист, то ли еще чего. Энн злится на себя, потому что не в первый раз он застает ее такой: обнаженной, слабой и заебанной. Ну кому понравится, когда видят все твои уязвимые точки. Тем не менее… — Вернется, — она бросает взгляд в сторону реки, с поднимающейся тревогой поглядывая на тот берег. Куртку, ботинки, щенка — можно и новые найти. Как собственно и приключения на жопу: есть на этом берегу, могут приключиться и на том. Энн снова думает об уплывшей гитаре. Если бы гитара была тут, она б ее разбила. Хоть немного бы полегчало.

6.

Не будь Ниган в таком раздрае, даже пошутил бы, о том, что хули по мосту-то пытались пройти, можно было сразу вплавь. Или быть может Энн это дерьмо планировала, просто не знала, как сказать, что хочет, чтобы гребаный шеф искупался. Не ей же одной в конце концов мочить в воде свои белы ноженьки. И чем дальше он отплывает от берега, тем внутри все сильней и сильней разрастается злость, прорастая корнями внутрь сердца, но злится только он на себя — исключительно на себя, хотя даже в этом он нихуя не понимает, а с какого же вдруг хрена он злится на самого себя. Не за то, что нырнул, спасая. В этом почти удается дать более или менее однозначный ответ. Как и почти уже был уверен в том, что злится он на себя за то, что в принципе позволил Энн пойти по этому блядскому мосту и уже на последних метрах, что отделяли его от берега, он решил окончательно, что будет с девчонкой теперь жестче. Если посчитает, что она вновь порет хуйню, он будет тыкать в это ее носом, как Беса, который вдруг удумал нассать на хозяйские ботинки. Это, кажется, просто необходимо, если он хочет не сдохнуть сам и не дать сдохнуть Энн по нелепой тупости ее убежденности в вечной правоте. Усталость накатывает быстрей, хотя ширина небольшая. Но под конец заплыва Ниган устает по-настоящему, из-за чего, добравшись до берега, не сразу встает. Вновь лежит на пропитанной тиной земле, пытаясь отдышаться. Он в любом случае не намеревается возвращаться сию же минуту к Энн. Ему нужно немного времени побыть наедине с собой. Подальше от девчонки. Подальше от ее неумения признавать свой очевидный проеб. Успокоиться. Хотя бы до той степени, когда ему перехочется въебать ей посильней (может было бы проще, если бы он мог ее выебать — быть может, помогло бы даже лучше, чем слова или кулаки). Ниган садится, стягивает с себя мокрую футболку, выжимает ее, выкручивая с силой, стараясь избавится как можно лучше от воды. Он заставляет себя не смотреть на ту сторону, не искать Энн взглядом, не переживать, что оставил там одну, а ей возможно нужна помощь. Не думать, что на шум, который они создали, могут прийти мертвецы, и что она в таком состоянии, в котором он ее там оставил, может не справиться. Убеждает себя, что она уже большая девочка, да и как-то выживала без него. Ну, а если уж и сожрут ее…, возможно ему будет жаль лишь Беса, который не убежит (конечно, нет), оставаясь с Энн до конца — но так, она хотя бы точно не будет одна. Ниган натягивает влажную футболку обратно, поднимаясь на ноги. Он все же не выдерживает, смотря на другую сторону, убеждаясь, что там тишина — нихуя ведь не правда, что жаль ему будет только Беса.

***

План простой — соорудить из чего-нибудь плот, который смог бы выдержать вес его рюкзака. Последний был благополучно найден на том же месте, где Энн его оставила, и возращен владельцу, который, будь у самого мозги на месте, взял бы этот самый рюкзак и двинулся бы в любую другую сторону, но только не в ту, где оставил девчонку с псом. И к черту ботинки. Можно найти новые (снимет с какого-нибудь трупа на первое время). К черту куртку (хотя любит свою косуху и был удивлен, узнав, что Граймс ее не уничтожил, а после еще и отдал ему обратно, когда Ниган вернулся в Александрию с головой Альфы). К черту это ебаное чувство внутри, что вошкается, как Энн во сне, не давая ему покоя. Сделает круг, вернется обратно в Святилище — это ведь самое нормальное и, блядь, правильное решение. И щенка к черту. Их вон еще с десяток было в Святилище. А отбитую на голову дуру можно даже будет целенаправленно поискать среди жителей фабрики и обзавестись после в качестве жены, которую уж точно сможет выебать за то, что она выебала ему весь мозг. — Мазохист, херов, блядь, — а кем его еще можно считать, если вместо верного и правильного, он тащит сооруженный им плот на воду, убеждаясь, что тот в ту же секунду не идет на дно, и аккуратно кладет на него свой рюкзак. Он сегодня, по всей вероятности, накупается на всю свою оставшуюся жизнь. Он плывет осторожно, еще медленней, чем в другую сторону до этого, всеми силами пытаясь не утопить еще и свой рюкзак. Сделай он это, им бы действительно пришлось с Энн вернуться как минимум на ферму, а он не грезит в своих мечтах объяснять Саймону, что позволил проебать все их имущество из какой-то соплячки (которая как выяснилось уже давно не соплячка, только ведет себя именно так). Поэтому Ниган прикладывает максимум усилий, чтобы доплыть до берега, где оставил Энн. И рад ли он, когда подплывая, все же видит Энн, которая его дождалась, а не съебалась, хотя могла? Все еще больше, чем готов признавать, и с чем готов примириться со спокойным сердцем и душой. Она же как чертов пластырь, который лучше было бы сорвать резко — будет больно, но не настолько долго, чтобы не пережить.

***

Ниган тянет плот вместе с рюкзаком на берег. Балбес крутится под ногами, а он со всей ответственностью не полного мудака старается не оттолкнуть от себя пса, просто двинув разок ногой, чтобы тот не мешался. — Успокойся, Балбес. Щенок цепляется зубами за лямку рюкзака, как будто желая помочь Нигану стащить тот с хлипкого плота из говна и палок, того же самого материала, из которого был когда-то собран мост, и мужчина даже улыбается, наблюдая за старанием псины (продолжая игнорировать Энн, пока шагает по сырой земле к костру, рядом с которым бросает рюкзак). — Я развела костер, — зачем-то говорит очевидное Энн. Ежу понятно, что костер не сам по себе образовался, и что явно не Балбес приложил к этому свою лапу. Хотя именно Балбес первым и обнаружил возвращение "папочки". Лежал себе, дрых, как вдруг вскочил, путаясь в лапах и побежал к берегу, тявкая на всю округу. «Ну, конечно, он тебе нравится больше, чем я». Она успела, стыдливо прячась в кустах, переодеться во все еще влажную рубашку и брюки, и аккуратно разложить нагревшуюся мужскую куртку на камне, возле которого стояли и их ботинки. Энн переминается с ноги на ноги, ожидая, что сейчас-то он ее отчехвостит. В конце концов, Ниган в своем праве. Он предупреждал про чертов мост, и вот он результат. Ей это нужно, необходимо. Пускай уже просто выскажет все, что он думает, чтобы она перестала чувствовать себя мелкой идиоткой с распушившимися волосами, торчащими во все стороны. Энн потирает больное плечо и старается не смотреть прямо на Нигана. Но она видит, как тяжело он дышит после заплыва, и в желудке опять ворочается нечто. Где-то что-то в какой-то момент изменилось. Но она, хоть убей, не может понять, что, когда и почему. — Как водичка? Ниган повторяет все то же самое со своей футболкой, выжимая ее, но не надевая обратно на себя сырую, а находя в рюкзаке часть из запасной одежды. Сухая футболка. Сухие брюки. Даже сухие трусы, которые он меняет, не особо стесняясь Энн, а ведь мог уйти в кусты, но максимум, что сделал, это повернулся к ней спиной. Ниган складывает все мокрое в пакет, в котором до этого была чистая одежда и запихивает обратно в рюкзак, вытащив из него бутылку с водой и чашку, наливая в нее и ставя перед псом, чтобы тот попил. Энн что пытается его специально разозлить? Своим идиотским вопросом про воду. — Обувайся, мы уходим, — бросает Энн бутылку с остатками воды, а следом и сухую футболку (она ей будет большой, но все лучше, чем идти и мерзнуть, потому что дура). — Надень мою куртку, твоя еще сырая, — он прекрасно знает, что кожа притягивает к себе холод так же сильно, как и тепло, а сегодня недостаточно солнца, чтобы было не холодно, особенно, когда подкладка насквозь мокрая. Ниган зашнуровывает ботинки, после мыском раскидывает костер. Да, он помнит, что сказал ей: они не двинуться дальше, пока она ему все не объяснит, но пока он играл в пловца олимпийского резерва, прошла большая часть дня, скоро начнет темнеть, Энн замерзла. Он тоже замерз и вместо того, чтобы надеть куртку, он отдал ее Энн, а ничего более теплого они с собой не брали, ведь впереди было лето, а лето в этих краях всегда невыносимо жаркое. Им лучше найти укрытие, чтобы не оказаться еще и под дождем, который может как раз начаться, если и не сейчас, то к ночи точно. Энн даже не перечит когда Ниган кидает ей свою футболку (прям как ребенок, знающий про свой косяк и старающийся лишний раз не отсвечивать). Она укрывается под деревом, с наслаждением стягивая с себя все еще мокрое и натягивая на продрогшее тело сухую футболку (от футболки пахнет стиральным порошком, щенком, вяленым мясом, и, разумеется, ИМ — шефом). Футболка здоровенная, длинная, «наверное, ее предыдущий хозяин был баскетболистом». Она и Нигану-то была великовата, а для Энн и вовсе — не такое уж и короткое платье. Она вспоминает одноклассниц на выпускном: половина была одета как на свадьбу (пышные платья аля баба на чайник), половина — как элитные проститутки (экстремальное мини). Ну и были те, кто просто в кои-то веки пришел не в джинсах, но больше жаждал надраться и поорать песни на рассвете, а не закадрить ТОГО самого парня. Так что в путь она отправляется в футболке, накидывая сверху ЕГО куртку, пропахшую костром и дымом. Всяко лучше чувствовать, как поднимающийся ветер то стегает голые колени, то кусает за задницу, чем ощущение мокрой ткани, которая липнет к коже. Было бы еще лучше, если б он ее отчихвостил. Она ведь ждала, что когда Ниган вернется, что он выскажет все, что он о ней думает. Они бы перекинулись парой-тройкой взаимных оскорблений, те бы перешли в более-менее дружелюбное подшучивание и все — инцидент исчерпан. Энн признает, что в чем-то получает кайф от их переругиваний и упражнений в сарказме. Но она наблюдает за тем, как мужчина уничтожает костер, и понимает: нет, инцидент не исчерпан. «Твою мать. Надо было все-таки утопиться». Тишина ей не друг. — Рядом, Балбес, — Ниган думает, что пора приучать щенка к поводку и ошейнику, который можно будет на первое время сделать из какого-нибудь старого ремня, а после найдут что-нибудь в одном из тех заброшенных магазинчиков, где вряд ли многие уж так позарились на зоотовары. Может там отыщет и для Энн (ну или в каком другом специализированном магазине) — нацепит на нее ошейник с поводком и научит его слушаться. Может еще и понравится.

7.

«Какая знакомая ситуация», — вздыхая, думает Энн и пытается не отставать от долговязой фигуры, которая опять ускорилась. Один раз она запнулась о корягу, остановилась, чтоб перевести дыхание, а Ниган, подхватив уставшего щенка на руки, уже скрылся за поворотом среди деревьев. Сердце пропустило удар-другой — «козлина! Может его там по башке двинули, или сожрали уже!» – пока она не догнала "папочку" с их общим шерстяным ребенком. Он ее наказывает — она уверена. Как в прошлый раз, когда она сгоряча ляпнула про Люсиль. «Ладно. Согласна. Тогда я наступила на больную мозоль, влезла не в свое дело. Хотя вообще он первый начал…. Но ладно. Я понимаю. А сейчас то за что!?!? Ну откуда я знала, что гребаный мост не такой уж прочный. Мог сразу пойти своей гребаной дорогой! Как будто я его тащу за собой!» Отчего-то Энн все равно чувствует вину: то ли и-за того, что помнит, как ходуном ходила грудь у мужчины после заплыва, то ли из-за кожи, покрытой мурашками, когда бросила опрометчивый взгляд за спину, когда он переодевался. «Но я не просила его прыгать за мной! Как и возвращаться!» Да, она не просила, а Ниган за ней прыгнул. [Не нравится чувствовать себя должником, котенком?] «Спиздись куда-нибудь подальше. Тебя никто не спрашивал». Желудок снова прихватывает, и она сомневается, что дело в скудном завтраке, который так поспешно его покинул. Было бы проще, если бы он наорал или двинул ей. Проще и понятнее. Она хотя бы перестала сидеть в своей голове и злилась бы уже на то, какой ее спутник козел. Но ее спутник продолжает ее игнорировать. Тащит рюкзак, умаявшегося щенка. Энн смотрит ему в спину. Под футболкой видно, как напряглись плечи. «Лучше бы ты меня отпиздил, а не молчал». Было бы куда проще, думай она о нем, как о мудаке, как о маньячно скалящемся лидере Святилища, которому дай матюгнуться, да похохмить на окологенитальные шутки — только уже не выходит. Как долго они еще смогут существовать в подобном режиме? Или же: как долго он сможет существовать в подобном режиме? С ворохом нерешенного и целым возом вопросов, и они совершенно новы для него, и так просто ответа на них у него не находится. Впервые. Впервые. За столько лет ему, пиздец, как страшно, но он не может об этом сказать, потому что совершенно не уверен в том, что Энн вообще не похуй: не похуй на его молчание, не похуй на то, что он вообще остается с ней, а она с ним. Ведь ему все кажется, что наступит завтра, и она свалит: вот так же молча, не предупреждая, как уже было, просто потому что ему никогда не стать частью того, что ей может настолько же быть важным, как ее ебаные Танцующие, за которых она готова была умереть. И мысли об этом, уверенность в подобном, забивает колом вглубь его сердца все чувства, что так неустойчивы, что так непонятны. На них бы попытаться (хотя бы попытаться) дать честные, правдивые ответы, но кому они вообще нужны? Даже если они найдутся. Сформируются. Осядут и будут им приняты. Они по итогу все равно останутся при нем, потому что Энн — не Люсиль. Это перед Люсиль он был книгой в мягком, истрепанном переплете, как и множество страничек, с небрежно загнутыми уголками на той странице, где оборвалось чтение. Это с Люсиль он смеялся без страха осуждения за свою открытость, слабость, любовь. Это с Люсиль было все понятно и ясно с первой встречи, когда он готов был открыто ей сразу же сказать о том, что она будет его женой. Это с Шерри, с Таней и Кирой ему не нужно было гадать, думать и бояться: с ними ему вообще было похуй на чувства, которых и не было. Были только его обещания, и он с ними их исправно выполнял, защищал своих девочек, давая им беззаботную жизнь лишь в обмен на их верность ему. А с Энн — он вообще не ебет, что ей может быть нужно от него. С какого хуя она исправно приходила к нему в подвал, трепалась с ним, отвлекая от одиночества, приносила ему еду, не входящую в рацион заключенного, стригла, брила, устраивала демонстрации, когда он пытался оттолкнуть ее от себя. Почему не бросила, оставляя на съедение мертвым, затаскивая его бессознательную тушку в бункер, пыжась и надрываясь, спуская его, когда нахрен же он ей там не сдался. Да и после — не прогнала. Хотя заставить его уйти было так просто и легко, что ей и стараться особо не пришлось бы. Почему? Знай бы он, что там хотя бы приблизительно в башке у девчонки, для них было бы все намного проще. Но он не знает, поэтому молчание, в котором продолжает идти (злиться, давясь остатками страха) — единственно верное решение, что не испоганит все остальное, даже если этого "остального" и нет, и не будет. С Люсиль была храбрость признаться в чем угодно (иногда даже в изменах). С Энн же этой ебаной храбрости ноль (да и нужна ли ей его храбрость — он просто попутчик, все еще попутчик, которого завтра она спокойно оставит за спиной, приняв решение, что быть одной все же лучше). Хотя быть может он и не совсем слепой. Видит же, что его молчание дается девчонке тяжело, но он просто не может — все еще не может — продолжить себя вести как ни в чем не бывало. Объяснить ей, что дело не в ебаном мосте, который обвалился, и похуй на него, а в том, что было после. В том, что он увидел в ее глазах, когда тянул наверх со дна, пока она смотрела на него с лютой ненавистью, со страхом, утягивая вниз. Этот взгляд не то, что можно так легко проигнорировать. Взять и забыть, все списывая лишь исключительно на панику и страх воды, глубины или чего еще, что накрыл, лишая здравого рассудка. Ее страх, как и его собственный — в нем не так просто признаться. — Смотри — вышка. Может туда поднимемся? Если повезет, то она свободна и более-менее цела, чтоб ночь переждать. По взгляду Нигана, кажется, читается: «угу, цела, прям как тот мост, да, ребенок?» Впрочем, Энн уже не берется утверждать, что хоть немного понимает, что творится в его башке. Мужчина пожимает плечами и собирается идти дальше — вроде даже в указанном направлении. — Да погоди ты, блядь! Хватит, а? Мне самой что ли высечь себя розгами? Извиниться за херов мост? Извини! Моя идея была тупой! Ты – умный, гений, светоч во тьме, а я бездарный неуч и хуевый самоубийца. От повышенного голоса просыпается Бестолочь. Ворочается у Нигана на руках, обеспокоенно переглядывается: то на нее, то на него — точь-в-точь ребенок, заставший ссору родителей. Хотя разве можно считать ссорой, когда одна оправдывается, а второй молчит и сверлит своим фирменным взглядом "о, ребенок, я так разочарован". «Или какой-то это сейчас взгляд?» Ниган бросает взгляд в указанную сторону, находит вышку, и да, он готов признать, что если она цела, то это наилучший вариант для ночлега, какой они смогут отыскать в ближайшие пару часов, что у них еще остались до темноты. Ничего только не произносит, продолжая молчать, бросая короткие фразы исключительно для пса, которого уже как с час несет на руках. Мужчина хмыкает, не удосуживаясь взглянуть на Энн, когда ее голос сгоняет с ветвей притихших птиц, будит пса на его руках. Бес, словно понимая весь напряженный пиздец между "папочкой" и "мамочкой", ведет себя на удивление тихо и продолжает сидеть на руках Нигана, не срываясь с них тут же, стоит Энн только заговорить. — Я умею плавать! Реально! Но…, — Энн мнется и на какое-то мгновение избегает смотреть Нигану в глаза. Ей всегда удавалось избегать этого разговора с Танцующими. У них — кроме нее — был Микки, который научился прилично плавать незадолго до смерти, и Паоло — совсем не плавающий. "Да-да, я прожил большую часть жизнь у океана и не умею плавать. Засудите меня". Они искали нормальные переправы, находили лодки, сооружали плоты. Так что ее маленький секрет так и остался не рассекреченным. Сейчас так просто забить и забыть не удастся. Что если у них опять на пути будет большая вода? Что если придется пробираться где-то вплавь, а ее опять накроет жуткий, иррациональный страх? «Может он вообще злится не из-за моста, а из-за того, что чуть с собой не утащила на дно». [Ты так уверена в том, что есть "вы"? И что это "вы" надолго?] Энн не уверена (а хотелось бы). — Я боюсь глубины. Не знаю, что там происходит в голове, но стоит понять, что дно далеко, как мозг отрубается. Я как-то чуть не утонула. Или почти утонула. И с тех пор — вот…. Наверное, надо было раньше сказать. Не пришлось к слову. А с мостом…. Не думала, что во мне реально стоооолько дерьма, чтоб и мост рухнул. Казался покрепче той лестницы. Энн улыбается — не так уж кисло на первый взгляд — и надеется обратить все в шутку, вернуть их в то время, когда удалось пожить на ферме. Там было хорошо. Они и собачились поменьше, и как-то быт наладили. А потом что-то случилось. И она все еще не может понять, ЧТО и в какой момент. Энн закатывает глаза и стягивает с себя большую, теплую куртку, пропахшую всем подряд, но основной запах она вычленяет из общей массы на раз-два. Она впихивает ее мужчине в руки, хотя от резкого движения левое плечо как будто пытается взорваться. Зато как яростно от этого перекашивает ей лицо. — Спасибо за куртку, шеф! Извини за гребаные неудобства. Лучше бы ты меня отпиздил, а не молчал, — последнюю фразу она бубнит себе под ноги. Теперь уже она ускоряет шаг. «Если повезет, и эта сраная вышка свободна, то можно будет спрыгнуть, дабы не мозолить глаза. Сука. Надо было остаться на ферме». Ему по большей части поебать на всплеск ее эмоций, поебать до той поры, пока она не переходит к объяснению того, что за хуйня произошла после того, как она упала. Не верит. Он не верит ни единому ее ебаному слову. Она ему врет. Или же скорей просто не говорит настоящую правду, вталкивая в глотку ту часть, что в целом-то должно быть достаточно — кому угодно и было бы достаточно, но он не кто угодно. Ниган поворачивает голову, находя взглядом Энн. Да, возможно, что-то там действительно происходит в ее голове, что ей непонятно, но все ведь дело не в глубине и страхе из-за незнания, а что там может быть. Эту хуйню она могла скармливать своим дохлым друзьям, и они вероятней всего бы даже ей поверили — но он, сука, не ее друг. Он вообще не знает — а кто он. И это его раздражает еще сильней, чем то дерьмо, в котором Энн не желает копошиться, чтобы все же рассказать ему правду,. Ведь он ее предупредил: они не двинутся дальше, пока она ему не расскажет (они — нет, он, она… по отдельности — так быть может оно даже будет лучше). — Я бы тоже хотел тебя просто отпиздить, — ворчит не громче того шепота, что у Энн, вот так же себе под нос, когда девчонка, впихнув его куртку ему в руки, двигается дальше без ожидания, когда он пойдет следом. Ниган, опустив голову, смотрит на куртку в своих руках, стискивая кожу под своими пальцами. Хватается за тепло, что оставило ее тело.

8.

Сторожевая вышка оказалась вполне уютным и удачным прибежищем (правда, переть в холм задолбались оба — еще и пришлось пару раз останавливаться из-за мертвяков). Выглядела она заброшенной. Это было видно по заросшей за забором траве и покинутому ржавому мотоциклу (будь у нее настроение, Энн бы с удовольствием посидела нем, представляя себя свободным ото всего байкером на большой дороге). Под навесом на одиноком стуле лежала пустая банка из-под пива, которую — судя по дыркам — использовали как мишень. Выделанная кожа на столике. Кострище, которым давно никто не пользовался. В помещении наверху воздух был спертый. Электричество не работало — хотя и ни к чему привлекать к себе лишнее внимание ярким источником света — зато было пару керосиновых ламп и полупустая канистра для заправки. На столе возле радио лежал журнал с датами и отметками. Кто-то сверху следил за перемещениями больших стад ходячих. Последней записи было почти полгода. Энн сунула нос во вскрытую консервную банку и тут же скривилась от запаха и вида. Должно быть, тот, кто жил здесь прежде, собирался в спешке. Или наоборот рассчитывал, что вернется, но…. Две тахты. На одной спальник. Окна целы. Дверь прочная. «Нормально. Ты только, пожалуйста, не сломайся вдруг. А то, кажется, во мне реально слишком много дерьма, и все подо мной меня рушится. Или вокруг меня». Ниган должен был признать, что вышка оказалась в более хорошем состоянии, чем он рассчитывал. Может быть это какая-то награда (исключительно ему) в виде удачи (за то, что все его «если ты упадешь, хуй я полезу тебя спасать» — оказалось той еще брехней), что вышка ко всему прочему оказалась пустой. Мужчина не слишком надеялся, что удача будет долгой, и те, кто пристроил это место для своего жилья, ушли навсегда или хотя бы на достаточно надолго, чтобы они с Энн могли на чужом месте не только быстро обсохнуть и передохнуть, но и пробыть хотя бы пару дней, пока до конца не разберутся в дерьме, творящемся между ними: а дальше или вместе, или в разные стороны. Он сбросил рюкзак с плеч возле тахты, оставляя ту, на которой остался чужой спальник, для Энн, прекрасно помня, что свой она утопила, а ночь обещала быть прохладной, чтобы позволить себе сон без чего-то теплого. Чем-то теплым мог быть сам Ниган, но в эту ночь мужчина предпочитает сон на отдельной кровати. То ли потому, что устал и хочет выспаться. То ли потому что не доверят тому, что сидит внутри — этому червю, что вошкается в груди, не давая покоя и требуя чего-то честного.

***

Бестолочь валяется у Нигана в ногах. Лапки — которые с каждым днем все длинней — смешно во сне гуляют туда-сюда. «Как прятаться, когда он ругается, так ко мне. А как сопеть сладенько, так к папке. Ну-ну. Мужской сговор во всей своей красе». Энн без особого удовольствия жует вяленое мясо, сидя на своей тахте. Обычно они сдвигали кровати, чтобы спать рядом — так теплее, — но не сегодня. Может Ниган все еще злится. А может, захотел выспаться. Она знает, что спит беспокойно: то раскидывается на всю поверхность, то пинается, то ругается. Знает, что закидывает на него конечности, а он или молчит, или беззлобно подшучивает. Наверное, нравится смотреть, как она краснеет. [Думаешь, он поверил в твое "я боюсь глубины"? Разве спутники не должны быть искренны друг с другом?] Энн продолжает жевать мясо. «Может, и не поверил». Может, ему вообще все равно. Да и какое ему дело до того, из-за чего — кого — она боится глубины (тишины, темноты, сырости), паршиво спит и ожидает чего угодно. Ричард мертв, а о мертвецах: либо хорошо, либо никак. И она предпочтет никак. Потому что не хочет видеть в глазах Нигана жалость. Только не в его. И не хочет увидеть в его глазах тень того парня из Святилища. Он был не самый паршивый мужик на свете, у него были свои правила, свой кодекс, он бы с удовольствием размозжил голову Ричарда своей Люсиль по полу Святилища. Наверное, ей бы понравилось на это смотреть. И все же ей большей нравится этот Ниган. Даже если он ее игнорит. — Шеф, — она все-таки подходит к нему, хотя изначально дала себе обещание потерпеть до утра. Но больное плечо терпеть не может, а ей совсем не хочется остаться без руки. —Глянешь? Пожалуйста. Не знаю, что с ним. Болит, что пиздец. [А если ты была одна, котенок? Чтобы ты делала? Так бы и оставила? Ходила бы с больной рукой? Ты прекрасно знаешь, что плечо выбито. Ты прекрасно знаешь, что нужно делать. Так зачем ты идешь к нему? Потому что ты снова слаба? Потому что добрый Спаситель спасет? Прикроет от мертвеца, вытащит из воды, поделится курткой? Ты теряешь себя рядом с ним. Теряешь то, что мы так кропотливо собирали и создавали]. Энн не кажется, что ОНИ там что-то создавали. Да, она знает, что плечо выбито, знает, что нужно делать, а еще прекрасно помнит, что рядом с Ричардом чувствовала себя так, будто он отрывал от нее по куску каждый день и заменял чем-то другим, и она сомневается (до сих пор), что то, что осталось — это она. Кто вообще такая Аня Бережная? Аня и Энн — это все еще один человек? Что в ней осталось от той девчонки? "Просить о помощи – это не слабость", — так Крис говорил. Ее мама так говорила, ее папа так говорил. Просить о помощи — не слабость. И быть может немного — или очень сильно — Энн хочется, чтобы Ниган заговорил с ней и обратил хоть немного внимания. Они будто снова в подвале, когда он начал ее игнорить — только ощущается все по-другому (и от этого страх такой странный — не липкий ужас (как от страха утонуть), а нечто … нечто, «не знаю я что это»). Энн точно знает лишь одной: рядом с Ниганом она не чувствует, что теряет себя, как раз наоборот — вспоминает. Ниган лежит на спине, вытянувшись во весь рост на тахте, деля пространство с Балбесом, который греет его пятки, уместившись в ногах Спасителя. Глаза прикрыты тыльной стороной ладони, которую отводит, когда рядом раздается голос девчонки. Он пару секунд смотрит на нее, не двигаясь. Как будто взвешивает в голове, а достаточно ли он уже игнорирует. Достаточно ли для самого себя остыл, заталкивая по углам ненужную правду своих эмоций, чтобы перестать делать вид, что он вообще не один, и корень его проблем, вот, все еще рядом. [Хватит быть мудаком, козлина]. Пусть мудаком быть и проще. Но знает ведь (из того что он хотя бы немного, но сумел разобрать в девчонке): не будь ей по-настоящему больно, хуй бы ведь попросила о помощи. Мужчина садится на краю тахты: — Давай, иди сюда. В голосе нет тяжести, той, что еще можно разглядеть в темноте взгляда (интонация голоса — практически чистое переживание, волнение, переизбыток страха, которым Ниган нахлебался, как и грязной водой). Он осматривает плечо Энн, скользя ладонью под длинный рукав футболки, что на девчонке больше смахивает на платье — немного макияжа, вымыть и расчесать волосы, надеть каблуки, и можно хоть на свидание. — Выбито, — констатирует сухо и коротко. Ниган, конечно, не врач, но с подобными травмами сталкивался множество раз, а за годы пока работал тренером, собственноручно не раз вставлял не только плечи, но и разбитые носы. И не всегда травмы случались во время игр или тренировок. Мальчишки шли к нему за помощью, а не к медсестре, зная, что тренер не настучит родителям, требуя от тех наказать своих чад за произошедший инцидент. Да и сам не раз возвращался домой к Люсиль с разбитым или выбитым носом после какой-нибудь драки в баре. Вставить будет не сложно. — Я вставлю, но придется потерпеть, — он встает с тахты, занимая более удобное положение. — Угу. Так я и думала. Энн старается не двигаться, пока пальцы чутко — чуть ли не профессионально — ощупывают сустав. Она прикусывает губу и морщится, смотря в сторону, чтоб Нигану не было видно. Да ясен пень, ему и так все понятно, — но не хочет, чтобы видел — ей больно. Она пытается о боли не думать, заглушить ее, сконцентрироваться на чем-то другом. Обычно она думала о дороге: как проложить путь, что может быть на пути, или пересчитывала в уме припасы, перебирала в голове старые песни, или материлась (по фразе на каждую букву русского алфавита). Сейчас в попытке отвлечься непонятно, что хуже: боль или ее идиотские мысли. Потому что в голове сущий бардак. Она думает о том, что пальцы у Нигана приятно прохладные, и что ее почему-то страшно бесит, что он зацепил подушечкой шрам (она же чувствует). Она думает, что в кои-то веки ей хотелось бы выглядеть симпатичной: не растрепанной, с распушившимися волосами, не с этим прохудившимся носом, не в растянутой гигантской футболке. Единственное, что заставляет ее злорадно усмехнуться, так это мысль о том, что узнай Ниган, что творится в ее голове, он бы подавился своей охуенностью (пока ловил челюсть, пробившую пол). — Кстати, ребенок, а тебе все еще интересно знать, кем я был в прошлой своей жизни? — он улыбается очень не по-доброму, смотря в глаза Энн, когда та поднимает голову (взгляду не хватает лишь лихорадочного блеска, чтобы можно было бы сказать, что Ниган сейчас получит настоящее удовольствие от боли, которую собирается причинить Энн). Но улыбка вызвана совершенно иным. — Пытаешься отвлечь угадайкой? «Вполне неплохая идея, кстати». Всяко лучше, чем думать, отчего ее так напрягают его прикосновения (и ведь дело не в боли, не в том, что неприятно, а в…) — Я был физруком. «Физруком…? Физруком????» — И тренером школьной команды и команды штата по баскетболу, — он говорит это за пару секунду до того, как дернуть больное плечо, задерживаясь в действии, чтобы Энн успела услышать, принять и понять его слова до того, как боль затмит рассудок. Да, он помнит, что Энн хотела сама угадать. Но пусть расценивает это как месть. За ебаный мост. За его страх. Да и за то, что он все еще не понимает, что за хуйня между ними происходит. Как долго все это будет длиться. И когда, проснувшись, он вновь ее не застанет рядом. — Эй, я же просила не….. АААА! SUKA! — вскрикивает Энн, когда Ниган вправляет плечо. «Я же просила не говорить!» Он что ей так типа мстит? Игнора недостаточно, на тебе, ребенок, мелкую пакость? «Ему, блядь, пятнадцать? Козел!» Тренер. «Конечно, разумеется, мать его. Странно, что не по бейсболу». Фантазия живенько так рисует Нигана десятилетней давности: спортивный костюм, этот его модный причесон, "хули встали – отжиматься, живо", и девочки из группы поддержки в коротеньких юбчонках. Фантазия у Энн больная и какая-то злобная, так что болельщицы превращаются в трухлявых ходячих мертвецов. Но она поняла. Ни хера он ее не простил за ебаный мост, за случайную попытку его утопить из-за паники, за вынужденный заплыв. «Мог и не возвращаться. Говнюк». — Физрук. В этом даже есть смысл. Мой школьный физрук тоже был редкостным мудилой и садюгой. «Но я же просила не рассказывать».

9.

Уснуть у Нигана так и не вышло, а в голове мысли продолжают шуметь роем ос, которые такие же встревоженными, как в минуту, когда в улей залез медведь, желая полакомиться медом. Он выходит на улицу, вдыхает сырой воздух, в котором уже чувствуется летнее тепло, но все еще немного промозгло, от чего слегка ежится. Он подходит к перилам, проверяя их сначала на крепость и смахивая капли воды прежде, чем на них облокотится. Из рюкзака вытаскивает одну из оставшихся сигарет, что забрал с того заброшенного поселения у речушки, в одном из домов которого они с Энн оставили четкий след своего пребывания там в виде ее крови. Ниган проводит сигаретой под носом, вдыхая запах табака, но не закуривает, убирая сигарету за ухо, оставляя ее там, пока стоит, всматриваясь в темноту перед собой. Он вслушивается в шум леса вокруг, слушает, как капли дождя стучат по молодой листве. Здесь хорошо. Практически так же хорошо, как было на ферме, где ему полюбилось сидеть по утрам на крыльце дома, щурясь довольно от восходящего солнца и слушая, как Балбесина гоняет курицу, которую они с Энн так и не сумели поймать. Было во всем этом что-то умиротворенное — то, чего бы он никогда не отыскал в Святилище. И рядом с Энн…. [Ты ощущаешь это же умиротворение]….То, что было когда-то лишь с одной женщиной в его жизни. Пусть они и совершенно разные. Абсолютно разные. Но они настоящие. В этом дело. Она не пытается ему нравится. Не пытается быть лучше, чем есть. Не строит ему глазки, готовая в любой момент раздвинуть ноги, зная, что мужику если и может быть хорошо рядом с бабой, то лишь после отменного траха. Она зубоскалит, грубит. Шутит. Но при этом они умудряются останавливаться у линии, которую он когда-то перешел с Карлом, настолько восхищенный пацаном, что в своем обращении к нему он совсем забыл о том, что перед ним все еще ребенок. С Энн он не забывает. О том, что она женщина, пусть черти еще ослабили костер, чтобы окончательно замерзнуть в аду. Энн не спится. Она все прислушивалась, как скрипит тахта под Ниганом, ждала, когда он успокоится и уснет. Но вместо этого — скрип пола, и дверь туда-сюда. Попытался за ним прошмыгнуть Бес, однако встретил носом закрытую дверь и — разумеется — побежал к ней. «Папочка со двора, и ты бежишь к мамочке». Она поднимает тушку щенка и кладет на свою тахту. Энн зарывается пальцами в шерсть щенка. Наверное, пора отучать Беса дрыхнуть вместо с ними, а то вырастет и попросту раздавит. Только ей не нравится спать одной. Не нравится, что рядом никто не греет, не сопит или не шепчет "да, еб твою мать, ребенок, у тебя пропеллер в жопе?". Привыкла. «Привыкла. Блядь». Она опускает босые ноги на пол, и он не кажется ей холодным. Наоборот — обжигающий, как будто угли под ногами. Она видит спину Нигана за окном. Он как-то сгорбился, склонившись вперед, и ткань футболки обтягивает плечи, лопатки. Энн пытается сглотнуть, но во рту пересохло. «Я сошла с ума. Окончательно. Сошла с ума». Она встает и идет к двери. У Энн болит живот, и горят уши. Но так будет правильно. «Правильно?» Скрипит открывающаяся дверь. «Бе-зу-мие». Что удивительно: о безумии шепчет лишь ее собственный голос. Ричарда не слышно. «Тихо-тихо. Это правильно. Это логично. Он поймет». А она-то понимает? Энн подходит к Нигану. Опускает руки на перила и смотрит вдаль, пытаясь проследить взгляд мужчины. «Наверное, здесь красивые закаты. И рассветы. Почему не вернулся тот, кто здесь жил?» Сейчас она почти ничего не видит. Небо все еще хмурое, света толком нет. Вокруг темно и так тихо, что собственное дыхание оглушает и раздражает. Вдобавок, она сопит. «Ну очень эротично». — Шеф? Ниган все же решает закурить, тянется за сигаретой, когда на балкончике показывается Энн. Ниган смотрит на девчонку с легким подозрением, повернув немного голову в ее сторону. Почему-то во рту пересыхает, и привкус, как будто он не только планировал закурить, а уже успел выкурить половину пачки Мальборо без фильтра, не медля, затягивая одну сигарету за другой. В голове, возможно, туман стоит из-за этого же. Он еще не знает, зачем она вышла. Может быть просто подышать воздухом. Может все же решилась рассказать ему, откуда эта ебаная паника, с которой она чуть не утопила себя и его заодно. — Ше... Ниган, — она сцепляет руки на груди, не зная куда их ещё деть (лучше так, чем если она начнёт дергать низ футболки), — слушай, ну ты не ушел. В смысле…. Ты не должен был прыгать за мной и вытаскивать меня. Я не просила. И ты не был должен мне. Ты мог и не возвращаться. Или вообще мог пойти обратно. Забрать Бестолочь — ты все равно ему больше нравишься — и уйти к своей усатой подружке. Она криво усмехается, пытаясь оттянуть то, почему пришла на самом деле. Сама пришла. По своей воле. Желанию? Такое ощущение, что кто-то сжал весь ее живот в кулак и пытается вывернуть наизнанку. Он хмурится. Молчит. Давит легко на табак под бумагой. Смотрит на Энн, пытаясь понять, к чему она сейчас вообще ведет, начав этот разговор про "ты мог уйти" и остальное, и прикусывает кончик языка с явным, горячим, желанием внутри груди послать девчонку на хуй с ее непониманием того, что не может он уйти. И не потому что некуда. Есть ведь куда. И не потому что устал от власти. Может и устал, но править его никто и не заставлял, хватало бы одного его присутствия в Святилище, чтобы его образ работал как отлаженный механизм, действуя на умы людей, а Саймон сделает все остальное сам. НЕТ ЖЕ, БЛЯДЬ. Он не может уйти, потому что здесь его место. Рядом с ней. И если кто и может уйти, просто взять и уйти, не прощаясь, без особого переживания и грусти — так это как раз ОНА. Но не ОН. — Короче, ты остался. И вроде как спас мне жизнь. Что-то я сильно сомневаюсь в том, что у меня были шансы выплыть. Я должна тебе. А у меня ни хера нет. Вещи — сам знаешь где. Футболка вон и то — твоя. Я могла бы обещать, что больше никогда не буду играть на гитаре — так она тоже того. Так что…у меня ни хрена нет. Почти… Она резким, нервным движением здоровой руки стягивает с себя футболку и отбрасывает к двери. Энн в первые несколько секунд неловко прикрывает грудь руками. Нигану хочется прикрыть глаза и просто попросить Энн замолчать. Ему многое что сейчас хочется, но только не оказаться тем, кому предлагают себя в качестве уплаты. Ему кажется, что от неожиданности он даже выпучил глаза. Да и челюсть было бы не плохо проверить: на месте ли она вообще или упала, пробивая собой не то что покрытие под ногами, а землю в самом низу. Ниган многое ждал, но… «БЛЯДЬ». Мужчина предпочел бы именно второе (это ее ебаное признание в том, что случилось, кто случился, что теперь она боится воды — боится не только глубины, он теперь-то понимает, что у лодки она купаться дальше не залезла не потому, что вода была холодной), а не отшатнуться на короткие полшага, когда Энн решает устроить ему недостриптиз, избавляясь от своей футболки, позволяя ему увидеть себя целиком. Без одежды. Нигану хочется проверить собственный пульс, дышит ли он, или уже сдох. Утопила его все-таки Энн, и теперь это какой-то бред, что может оказаться, куда его все же отправить: рай или ад. И этот выбор перечеркнет все плохое, что он делал до этого. Или же наоборот: станет тем неисправимым грузом, который подкинет лишь еще больше дров под его котел. Она знает, как выглядит в тусклом свете керосинки. Знает, как выглядят все эти шрамы от побоев, следы от ожогов. Отчего-то ей очень хочется, чтобы бы их не было (и вовсе не из-за тех историй и воспоминаний, которые они в себе несут). А к чёрту. «К черту! Это я. Это то, кто я есть». Она выпрямляется и чуть задирает дрожащий подбородок, улыбаясь так, будто жахнула для храбрости: — Не твой гарем, конечно, но что есть. Ниган ведет головой: туда — обратно. Он как будто пытается и не смотреть на Энн. Не смотреть на ее обнаженную грудь. На ее бедра. На ее курчавые светлые волосы, скрывающие то, к чему она теперь сама подзывает. На ее шрамы, что как россыпь веснушек виднеются то тут, то там. Кто их ей оставил? Зачем? Когда? В этой жизни или все произошло еще там, на той земле, куда она так рвется обратно? Дома? Ниган хмурится. Пытается сделать так, чтобы взгляд не был жадным — холодным, расчетливым, гневным, но только не жадным. Пусть в нем она даже разглядит жестокость к тому, кто посмел оставить столько росписей на ее теле — то, чего он сам никогда не позволял себе делать, какой бы мразью его не считали. Женское тело для него — храм, к которому он приходит, чтобы произнести свои молитвы, возвышая и принося подаяние. Он сглатывает и шумно втягивает воздух. Делает шаг в сторону — туда, где на полу лежит футболка Энн. Подняв ее, он возвращается на свое место. [тебе ведь хочется] Ему, пиздец, как хочется. Не потому, что не утолил свой голод после шести лет голодовки. Не потому, что плевать, кого и как, лишь бы потрахаться. [не делай все это сложней, чем оно может быть — это всего лишь секс] Да. Но с кем угодно — всего лишь секс — может быть с кем угодно. А это черта — последняя черта — между ним и тем, что внутри разрастается бурей в том, что не дает покоя. В том, что застряло острой болью под ребрами. Тоже дерьмо, что было с Люсиль. Он не может. Не так. Не в качестве оплаты за то, что спас. Он достаточно трахался за подобную плату. Энн становится страшно, потому что в своей голове она нарисовала незамедлительную реакцию со стороны Нигана. В одном случае это был смех и что-то в духе: "Ребенок, ты ебанулась? Башкой сильно приложилась, когда в воду рухнула?" А во втором случае…. Она судорожно сглатывает и совсем уж не эротично шмыгает носом. «Порно, блядь, звезда на полставки». А что должно быть во втором случае? Как? Она вдруг — «только сейчас?» — понимает, что идея была так себе, что нужно было заставить себя уснуть, а не подчиняться — «тупому, тупому, тупому» — внезапному импульсу под воздействием его гребаной куртки, его гребаного запаха, его гребаных рук, его гребаных глаз и его гребаного самого. Она напридумывала себе невесть чего. Откуда взялось «ну выеби меня в благодарность за спасение». Да. Энн не любит ходить в должниках. Тебе что-то сделали хорошее — лучше вернуть долг, иначе будут попрекать хорошим делом до смерти (и там в покое не оставят). Порой она солидарна со старухой Шапокляк о том, что хорошими делами прославиться нельзя, и с теорией о том, что зачастую люди помогают лишь для того, чтобы потешить свое эго и потом чего-то ожидают получить взамен. Она не думает, что Ниган относится к этим людям (кажется, у него как-то все случается импульсивно или не хочет возиться с Бесом в одиночку — не лишать же ребенка "мамочки"). «Тогда какого черта же я делаю?» Она могла сходить в лес на охоту и НЕ пережарить мясо, например. Или в кои-то веки сама почистить рыбу. Или пообещать, что хоть неделю не будет пытаться его покалечить — намеренно или случайно (она почти уверена, что на последнее Ниган бы сверкнул зубами в улыбке). Тогда зачем это? И не поздно ли проводить психоанализ, когда она стоит голая и дрожит, хер пойми от чего. То ли потому что ее знобит, то ли потому что ей страшно: что если Ниган очень даже не против, а на нее нахлынут все воспоминания, и крышу снесет? И чем дольше Ниган молчит и смотрит на нее не поддающемуся расшифровке взглядом, тем больше ей хочется нацепить обратно футболку и спрятаться в спальник, однако…. Гребаная гордость. Поздно идти на попятный. Как же все сильно, безжалостно, тяжко крутит и тянет живот. Хотелось бы ей заверить себя в том, что она отравилась речной водой. Ниган качает головой в отрицании, когда делает шаг ближе к Энн. — В моем гареме были шлюхи, а ты не шлюха чтобы платить мне за спасение своим телом. Горечь на губах и почему-то обида. Это не может быть настолько для него важным, чтобы чувствовать обиду по одной причине, что ей пришло в голову отплатить ему вот так. Не может. Как и то, что он думал, что кто угодно, кто угодно, но только не Энн способна опуститься до подобного. Он вкладывает в ее руки футболку. — Да и ад все еще не замерз, чтобы мы с тобой занялись подобным. Оденься, — Ниган пытается не подходить слишком близко, потому что — чего уж кривить душой — у него вполне себе встал, когда Энн обнажила свое тело, показывая ему, что под тряпьем все же скрывается красивая фигура (которую не удивительно, что она прячет, иначе сложно было бы быть сильной и независимой, когда за ней бы плелось стадо мужиков). [Ты как баба, которой обидно, из-за какой-то непонятной хуеты. Пора проверить: может вместо хера у тебя там уже давно пизда и вот-вот начнется вечный пмс]. И все же, ему хочется по-другому. Ему хочется, чтобы она сама его захотела, не в уплату долга. Он ведь пытается стать другим. С ней у него почти получилось, почему же она обратно его толкает в ту непроходимость из лабиринтов, из которой он намеренно не искал так долго выхода. Он хочет по-другому и не хочет быть мудаком, что ничем не лучше того, что сотворил с ней ужасное, отпечатывая навсегда не только в ее памяти, но и на теле. У него ведь даже зубы клацнули от силы, с которой стиснул их, и пальцы свело, когда сжал их в кулаки. «Скажи, что этот ублюдок жив, ребенок, и я его заставлю сожрать собственный член, а после скормлю ему все его части тела, которыми он только до тебя дотрагивался». Эта мысль пролетает быстро, но почему это так сложно сказать: сказать, что ему больно за нее, но жалости-то нет, в его взгляде ее тоже нет — там одна сущая ярость (смешанная с желанием дотронутся). Когда он делает шаг вперед, Энн с трудом заставляет себя не отшатнуться. Волна паники присаживается на моментально поникшие плечи. Энн слушает. На ее лице кривая улыбка, но в мыслях: «тебе все же стоило размазать мою голову по всему гребаному Святилищу». Если бы он рассмеялся — было бы проще. Если бы послал ее — было бы понятней. Матернулся как-нибудь заковыристо или хоть бы взглянул с презрением, молча удаляясь по своим делам крутого всего из себя шефа. «Но нет же!» Ниган смотрит на нее своим гребаным непонятным ей взглядом. Ей в какую-то секунду кажется, что он ее все-таки ударит — и это было бы легче переварить, — но вместо этого он протягивает ей футболку. "Оденься", — по ушам стегает хлыстом. Ей бы радоваться, что обошлось, ей бы радоваться, что из шкафа не выпал очередной ее скелет. Вместо этого Энн чувствует потребность плюнуть ядом. Приложить его как-нибудь (если не физически, так хоть морально). Прям как на реке возле заброшенной лодки, когда ей хотелось двинуть ему гитарой за то, что заставил вспомнить о приятном. — Ну, я ж честно предупредила — не твой гарем, — с наигранным весельем и беззаботностью отвечает Энн, надевая футболку обратно, — Понимаю-понимаю. Чего ж тут трахать-то. Тело какое-то все переебанное — не у всех на шрамы стоит. Глазки не накрашены, красивого платьишка не припасла, губы не намазюкала, так чтоб помада на члене. Не для того роза твоя цвела, чтоб ад за ради хуй кого морозить. Не парься, шеф. Ты ж успел перед своей долгой прогулкой развлечься. Ей катастрофически не хватает сделать чего-нибудь, так и тянет в конце речи потрепать его по щечке: мол, какой ты молодец, что блюдешь себя для лучшего варианта. Но боится, что вместо этого просто двинет ему в морду. «Или в глаз. Чтоб перестал сука так уже смотреть». Хотя чего бояться-то? Она и так уже испортила все, что… — Постой. Энн оборачивается рефлекторно. Очередная идиотская колкость так и остается невысказанной. Нет, он не передумал, но ему очень хочется попробовать с ней то, что у него самого было лишь с Люсиль. Его ладони накрывают ее пылающие щеки (то ли от стыда, то ли у нее все же начала подниматься температура из-за купания в холодной воде) так нежно и аккуратно, что и не поверишь, что этими же руками он держит биту, с одного удара которой может разбить человеку череп. Он приподнимает подбородок Энн и осторожно накрывает ее губы своими. Их разница в росте слишком велика, и ему приходиться сильней наклониться, чтобы не заставлять Энн тянуться к нему. Целует медленно, лишь пробуя. Ему так хочется, чтобы внутри все затихло, чтобы сердце нажало на кнопку "отбой". Но вместо тишины кто-то сорвал рубильник пожарной сирены. Ее вой оглушает. Рубит нещадно по нервам так, что кажется он даже пошатнулся, выпуская лицо Энн из своих рук и делая шаг назад. «Что это за хуйня? Почему?». Энн вздрагивает, когда его ладони ложатся на ее щеки. На секунду ей становится обидно, потому что думает: он сделает ей больно. Она почему-то верила, что он не способен — не намеренно (хотя, наверное, за то, что она сказала, возможно и стоит). Да она получала от него — когда он защищался. Но руки нежные, как будто держит в ладонях нечто хрупкое. Он склоняется ниже к ней. В голове мелькает очередное бредовое: «наверное, он решил, что он ходячий мертвец и сейчас откусит мне лицо». Пальцы приподнимают ее подбородок (она вспоминает вдруг, как другие хватали ее — как клешнями), она зажмуривается в легком приступе паники, замирает на месте (а сердце устраивает БУМБУМБУМ), и…. Ничего не происходит. Гром не гремит, лицо на месте (разве что полыхает, как персиковый сад в том ее сне), боли нет. Губы у Нигана немного шершавые, обветренные, а еще мягкие, немножко на вкус отдают вяленым мясом, и очень осторожные. Наверное, ей должно быть стыдно. Поддалась внешнему лоску и тому святилищному образу — навязала сама себе какой-то стереотип плохого парня из кинофильма. Она думала, что Ниган засасывает насмерть (что-то в духе языком "пусть до легких не достану, но по гландам повожу"), руками за зад хватается. А он…. Ничего не происходит. То есть она не чувствует страха, не чувствует ужаса от того, что он вообще касается ее в такой интимной манере. И от близости страха нет. Нет желания умереть на месте или убить его за то, что к ней прикоснулся (и не важно, что сама предлагала). Все как раз наоборот. Ей бы хотелось, чтобы Ниган не останавливался. Ей бы может даже хотелось, чтоб он с ней не миндальничал. Ей бы может и надо, чтоб руки сжались на заднице. Вот от этого Энн страшно. Ей непонятно: то ли она окончательно сломалась, то ли все же вновь обретает цельность? Ее желание — оно болезненно извращенное или «что это блядь за дерьмо такое»? Она чувствует, как внутренности кажется скрутились в один тугой комок и ощутимо давят вниз до необходимости простонать (то ли от боли, то ли от чего-то там). Она тянется рефлекторно — рефлекторно ли? — одной рукой к его лицу, ощущает подушечками пальцев уже колючую кожу, а другая прижата к животу (на случай, если внутренности таки вывалятся всем скопом). Он же, блядь, ей отказал. Ад может спать спокойно. Наверное, без шлюшного макияжа у него не встает (а вот ни хера не правда — не слепая же она). Может он усложнять не хочет (и возможно он прав). «Тогда на кой хер этот блядский поцелуй? Потому что он Ниган? И он может?» И все же у нее губа дергается в желании ответить на поцелуй, получить больше, сильнее (авось перестанет уже крутить и тянуть в брюхе). Она начинает тянуться на мысках, но он отшатывается назад. Поиграли и хватит. — Ну, надеюсь, ты повеселился. Буду считать, что мы в расчете. Иногда, конечно, лучше промолчать. «О, да». Возможно ей стоит дать обет молчания. — Тебе лучше зайти в тепло и лечь отдыхать, — горло сдавленно, голос от этого звучит чуть хрипло. Ниган избегает взгляда на Энн, отводя его в сторону, хмурясь и пробегая языком по своим губам. «Что это за херня?». Вот то, что внутри дрожь, и она же на кончиках пальцев, которые как будто обожжены от прикосновения к коже девчонки. Энн бесцеремонно хватает Беса и тянет к себе, прячась под спальник. Вот сейчас она надеется, что пол под ней провалится. Шеф прав: дерьма в ней в избытке. Четко сформировавшееся желание огнем жжет уши и живот (ни хрена легче не стало — узел так и не развязался). Наверное, он прав. Дважды уже. «Ну зашибись. Нельзя ему такое говорить — эго треснет». Ад не замерз и не замерзнет. И вообще им не стоит. В конце концов, они ж не в тех отношениях, чтоб портить все сексом. Секс – штука такая: приятная (так говорят те, у кого с крышей все нормально), но с последствиями. «Угу. И в каких мы тогда на хер отношениях? Мы друзья, а еще мы спим вместе?» Но только они не друзья. То есть… разве они друзья? Почему-то такое простое слово "друг" — понятное с детства — теперь кажется не достаточным, чтобы описать, кто же они. За каким она шастала к нему в подвал? «Потому что только рядом со страшной бабайкой Александрии я могла спокойно спать. Ржать над дурацкими рассказиками. Проигрывать в шахматы. Пополнять свой английский нецензурный лексикон». Ей бы хотелось вернуться в то время, когда она не принюхивалась к его гребаной куртке, когда между ними была решетка, и она не закидывала на него ноги во сне. Какого хера он, блядь, просто не грохнул ее в бункере, пока она спала? Ну или не связал хотя бы, забирая все себе? Какого черта не вернулся обратно с Саймоном? Зачем они вообще сломали привычную систему "встретимся годика через два где-то". — Suka, suka, suka, — шепчет Энн, пряча лицо в спинку щенка. Она должна быть счастлива, что он ей отказал. У нее как-то не очень с этим физическим. Страшно, больно. А она ни хера что-то не счастлива. Обидно до жопы. «Тупая, блядь, идиотка. Дура, дура, дура!» Она все думает: насколько было бы проще, если б она могла просто разреветься, как нормальный человек. Только к последним Энн не относится. «И что это было? Нахуя все это было?» Ее предложение. Его отказ. То ли ее обида за то, что все же отказал, в этих глупых словах, что не вызывают в нем и тени нужных эмоций, до которых она желает добраться. А на губах застывает не сказанная им все же фраза: Какой же ты ребенок, Энн. Но она не ребенок, они оба это знают. И как будто он даже начинает догадываться о том, что все сложно не только у него в голове. У нее все еще сложней, раз он в ее глазах замечает тень облегчение с его отказом, но уже достаточно за последние сутки было проявлено слабости, поэтому лучше ощетиниться, лучше сделать вид, что ее обижает, задевает, да и он все же козлина, который даже за неимением чего-то лучшего, воротит нос от предложенного. А ему так хочется закричать о том, что блядь, ведь он поступает правильно. ВПЕРВЫЕ В СВОЕЙ ЖИЗНИ ОН ПОНИМАЕТ, ЧТО ИМЕННО ТАК — ПРАВИЛЬНО. Впервые не жалеет. Пусть лучше будет в ее глазах сукой, пусть лучше считает мразью, для которой ее тело не желанно, но пройдет время, и она возможно (пусть только еще возможно) смирится. А может и поймет, что дело не в ее теле. Поймет, что эта ночь была бы абсолютно ошибкой, которая перекрыла бы весь воздух, лишая их возможности после смотреть друг на друга без презрения, с натянутыми фразами, оборванными мыслями, что под конец точно бы заставило кого-то из них уйти, не прощаясь. Он и не думал, что ему еще хоть когда-нибудь будет вот настолько же паршиво, как в день смерти Люсиль (как в день, когда узнали об ее болезни). Он и подумать не мог, что еще хоть когда-нибудь испытает настоящее желание, которое ознаменовалось бы не чистой похотью, заключенной лишь в сексе ради секса, где нет ничего сложного, а есть только два голых тела, где одно вбивается в другое, с концом, что всем прекрасно известен. Как бы он ни любил своих девчонок в Святилище, сколько бы нежности им ни дарил наедине с собой — что он вообще помнит о них? Красивая картинка. Полу лживые стоны: он никогда не требовал от них быть настоящими, он всегда прекрасно понимал, что они рядом с ним только, потому что выбора не было, хотя и не заставлял, не насиловал, готов был отпустить, пока не сказала ему «да», но все это всегда было иллюзией, хорошей ложью, в которую поверил сам, заставил поверить всех. Он не скучал по этой красивой картинке, пока гнил в подвале Граймса, то теряя надежду, то цепляясь зубами за будущее, в котором он вернет себе себя, вернет Святилище, вернет все, что по праву было только его, и больше никому, никогда, не позволит унизить себя. Да, его бесит, раздражает — да, ему пиздец сильно не хватает секса, но он не скучает по сексу именно с кем-то из девчонок, которые остались в Святилище, которые, возможно, возвели алтарь тому дню, когда пришло известие о его смерти, освободившись от необходимости быть ему женой. Да, ему не хватает близости, секса, да хоть обычного минета, но стоит закрыть глаза, и он видит за прикрытыми веками не тех баб, которых трахал в туалете баров, цепляя их у барных стоек — он видит Люсиль. Его все так же аозбуждают мысли о его девочке — давно уже мертвой, но такой живой во всех его воспоминаниях о днях, где, оказывается, он столько упустил из своего настоящего счастья. И не получается забыть, хотя уже должен был давно пройти через все стадии, о которых когда-то так неустанно твердили психологи. Из всех стадий он помнит особо сильно только две: отрицание и гнев. То, что теперь вновь дышит ему в затылок, заставляя ёжиться, как от дуновенья промозглого, холодного ветра. Ему не хочется вновь окунаться в эмоции, что сводили с ума — ему пиздец, как сильно не хочется вновь проебать все, что только возможно, потому что на самом деле он очень слабый, поэтому теряет тех, кого любит. [и все же ты усложняешь — то, что внутри тебя…, не любовь] А что тогда? Вот то, что орет ебаной сиреной? Что это нахуй за чувства, которые рвут на куски душу, а ошметки, как осколки, полосуют на части сердце? Может не нужно было поступать правильно? Может надо было свести все к пустому, без особой нежности, без лишней прелюдии? Можно было взять прямо на улице. Прислонить к хлипким перилам. Зайти со спины, вгоняя разом член в нее, закрывая рот широкой ладонью, чтобы не было никаких стонов, которые ему не хотелось бы слышать. Хватило бы минут десять, чтобы он кончил. Может после они бы даже смогли шутить о том, что старость она такая — долго уже не продержаться без синих таблеточек, которых теперь и не найти. Поставить точку, плевав на то, что видит в ее глазах мольбу о том, чтобы он не соглашался на глупость, которая ей вдруг взбрела в голову. Ее предложение — это как согласие всех девчонок в Святилище, что, для его успокоения души, нельзя назвать насилием (хотя по итогу, оно им и являлось). Они ведь сами согласились. Энн сама себя предложила. [это не любовь… ты не можешь, ты вообще помнишь… как тебе было хуево] Но что тогда это? Вот эти ощущения слабости в коленях, как у настоящего пацана при первом в его жизни поцелуе, который действительно принес эмоции, потому что поцелуй случился не в пьяном угаре на вечеринке с первой попавшейся девчонкой. Что это за ебаное желание, чтобы Энн хотела его; хотела, как мужчину; чтобы предложила себя не в качестве уплаты, и не потому, что в радиусе десятки километров нет больше членов, а у нее что-то там сломалось и пиздец как сильно вдруг захотелось, чтобы ее отымели без слюней и лишней привязанности, с долей рациональности, где они просто могут друг другу помочь, а после спокойно двинуться дальше. И это сработало бы. Столько раз уже срабатывало. На пальцах не пересчитать, сколько раз трахался без лишней головной боли, но для того чтобы это же сработало с Энн, им нужно отмотать время назад — к тому моменту, когда она впервые почти что облевала его ботинки, на полу карцера в Святилище. К тому моменту в его кабинете, когда он цеплялся пальцами за ее волосы, заставляя слушать, внимать и понимать, что правила диктует он. Тогда — разверни он ее к себе спиной у той стены и трахни, забыл бы о ней на следующий же час, не придав значению ни ее боли, ни всему дерьму, что только может сидеть в башке этой девчонки, которая теперь избрала какой-то ебать извращенный способ его все же доконать. Ножей, мостов и всего остального дерьма, что может его убить, ей видимо недостаточно. Новый уровень. Впереди самый главный босс, а чтобы его убить, ей нужно успеть прокачаться. [это не любовь] Конечно это блядь не любовь. Они ебать не в какой-то романтической мелодраме, и он уже давно не в том возрасте, чтобы то, что рвет изнутри, описывалось бы до банально приторного, с этим «любовь — не любовь». Это иное, что бывает уже у взрослых, осознание, что с этим вот человеком и сдохнуть не страшно, а из-за этого и чувство полной безысходности, когда знаешь, что можешь его вот-вот потерять. И в этом будет только твоя вина. С Люсиль не было так — хоть ее смерть и полностью опустошила его. С Люсиль чувства с самого начала были в полной гармонии с его желаниями, с мыслями. С абсолютным отсутствием страха, который куском льда сейчас лежит внизу живота, и вокруг него все сильней стягивается тугой узел, как ржавая пружина, что издает такой жалостливый скрежет, что Ниган слышит его, слышит так отчетливо, как будто это и не внутри него — как будто это он стонет, воет, орет. С Люсиль все был гораздо проще (и не потому что они жили с ней не в ебанутом, перевернутом мире, где мертвые живее всех живых). С Люсиль с первой встречи он думал о ней, как о женщине, о той, кого когда-нибудь поцелует, о той, с кем все же займется любовью. А впоследствии: как и о той, на ком он хочет женится, без сомнений и терзаний, сожалений о своей холостяцкой жизни. С Энн не так. Не потому что она не привлекает его внешне (то, что несла ему в непонятной для него, очень странной обиде). Ему похуй на ее шрамы, на раскрасневшийся нос, которым она так «сексуально» шмыгала, на растрепанные волосы. Если уж на то пошло, в перечень его «достижений», состоящий из тех, с кем он трахался, можно не единожды найти не самых первых красавиц на районе. Да и сейчас — все можно было разыграть на одной природе, чуть себе вздрочнуть, чуть подключить фантазию, и все случилось бы без особых страданий и стенаний о не совершенном теле, что оказалось под ним. С Энн все не так. [только не говори, что все не так, потому что все же считаешь ее своим другом] Нет. Конечно же, нет. Ниган вообще не верит в дружбу между мужчиной и женщиной. И в секс по дружбе он тоже не верит. Вся эта затея по итогу всегда оканчивается полной катастрофой. Но… он, кажется блядь и не расценивал Энн, как женщину. Она для него… «кем она была для меня?» Человеком. Обычным человеком, с которым у него столько много не общего, что это только еще сильней заставляет психовать всякий раз, когда оказывается, что ему как раз это «не общее», пиздец, как нравится, и он скучает по ее несогласию. По ее попыткам шутить в ответ на его пошлые замечания. Нравится вести себя, как пятнадцатилетний козлина, что из тупой вредности показывает ей средний палец, или же говорит о том, кем был в прошлой жизни, не давая той самой наконец-то угадать, получая от этого свое, особое удовольствие. И он не заметил… [да, ты проебал] Еще как проебал. Тот момент, когда его привязанность к ней стала чем-то намного большим, доводя вот до этой ебанутой потребности, чтобы она хотела его, как мужчину, потому что сам он начал замечать в ней женщину. «Все это ее ебаные коленки». В этом ее ебаном сарафанчике, в котором расхаживала перед ним на ферме. Лучше бы и дальше носила растянутые футболки, с потертыми брюками, с десятком карманов для всего разом, но в которых затерялась и вся ее сексуальность. «Точно. Во все виноваты ее коленки». Надо было ей их переломать еще в Святилище. Или вместо того, чтобы ломать руку Пауло, размозжить ее череп на бетоне фабрики. — Сука, — шипит сквозь сжатые зубы. Смотрит вниз и прикидывает, что будет, если переберется через перила и сиганет, падая на землю. Высота не такая уж и высокая, чтобы разом получилось разбиться и сдохнуть. Но можно переломать себе ноги. А может, ударится по итогу головой так, чтобы разом стать овощем, для которого уже не будет существовать никаких сложных проблем, что не способен решить уставший мозг, который, кажется, уже кипит, обращаясь в густой суп. Он ведь съебался из Святилища, чтобы больше уже не решать сложных проблем. ЧТОБЫ ИМЕТЬ ВОЗМОЖНОСТЬ ОТДОХНУТЬ. Идти. Просто идти куда-то вперед и не думать о том, чем прокормить десяток ртов, как обезопасить локацию, как заставить людей работать и не быть тупыми баранами. Но нет же. Все нужно было вновь сделать для него сложным. И он не может сейчас даже что-нибудь разбить (чью-нибудь голову, например, или лучше: с десяток голов), чтобы ярость вышла из него, как воздух из воздушного шарика. — К черту все, — он трет лицо ладонями, пока кожа не начинает гореть. Он срывается с места, больше не в силах стоять на этом ебаном балкончике, но весь порыв разлетается по ветру, стоит только толкнуть дверь, оказываясь к комнате с двумя кроватями, видя маленький комочек на одной из них, скрытый ворохом спальника, из которого видны лишь светлые волосы. Ниган же готов был к точке, но вместо нее хватает биту, прислоненную к его тахте и обратно вылетает на улицу. Что-то кажется они с Энн даже в этом поменялись местами и теперь уже он, сорвавшийся, уходит как можно дальше с желанием "погулять", что она проделывала уже не раз. И, по всей вероятности, он ее наконец-то может понять. В том, как горят легкие, и из них просто необходимо выпустить этот огонь или же задавить его, глотая яростно холодный воздух. Через боль в ладонях. До мозолей, что начинают кровоточить, когда в очередной раз заносит биту, чтобы ударить. Шагая по трупам. А когда заканчиваются мертвые, он, не переставая, лупит битой по стволу дерева, до треска, почти ломая Люсиль до щепок. Сейчас бы, вот в этом состоянии, ему бы вернуться в прошлое. На поляну, где Рик и вся его группа, стояли перед ним на коленях. Сейчас — никто бы оттуда уже не ушел живым. И все его будущее (теперь уже прошлое) изменило бы точку отсчета до падения его на дно. И, может быть, сука, может быть, он бы просто сдох. И не было бы Энн. И не было бы ебаной проблемы, которую он нихуя не знает, как решить.

10.

Ниган смыл с себя грязь и кровь, окуная руки в бочку с водой, которую нашел под лестницей, когда вернулся обратно к вышке спустя несколько часов, перемолов в своей голове все мысли до состояния пюре, которое еще трижды после засунули обратно в блендер, делая из массы что-то совершенно инородное и уже точно не очень съедобное. Он надеется, что пока его не было, Энн точно не съебалась, не оставив после себя и короткой записки, где было если два слова с пожеланием идти ему нахуй (ну, раз уж самой не получилось, может у него все это получится лучше). И может оно было бы так лучше, но все же ему не хочется, чтобы девчонка ушла. Не после того что случилось между ними ночью — или же скорей не случилось. Он поднимается по лестнице наверх, сняв свою куртку, а за ней и футболку, растираясь куском ткани, что пропитана его потом, но она еще ничего так для того, чтобы избавиться от остатков грязи на шее, да разводов воды, что капает с волос на лоб. Пока умывался, успел развести огонь и согреть чайник, по ледяной в нем воде, поняв, что Энн так и не проснулась, и явно ничего не ела с того момента, как легла. Энн снится странная белиберда (как обычно). Она одновременно пугающая, жуткая, раздражающая и почти чудесная. Ее за руку назад тянет Ричард. Тянет в озеро. Впереди прогуливается Ниган и посвистывает (догадайтесь, кто отвечает за жуть, а кто за раздражение). А прямо перед ней стоит ее мама. Энн сразу понимает, что это сон, но мама выглядит такой настоящей, что безумно хочется ее обнять. — Лапушка, это не страшно. Она называла ее лапушкой в детстве. «Она пыталась расчесать мне воронье гнездо на башке, когда там репей запутался». — Этого не надо бояться, — мама кивает в сторону Нигана, и Энн хочет спросить: что не страшно и чего не надо бояться (пусть и понимает, что это ее же дурацкий мозг даст не менее дурацкий ответ). Но какая-то скотина зачем-то начинает ее тормошить. — Энн, — он не будил ее, давая ей отдохнуть и выспаться (все же вчерашний день был полным безумием — в нем неожиданно даже мелькает надежда, что вот она проснется и у них даже получится посмеяться на тему ее "возьми меня"). Подходит к тахте, на которой спит девчонка, садясь на ее край. — Просыпайся, ребенок. Я там вроде, как нам завтрак с тобой приготовил, — он дотрагивается до ее плеча, слегка тормоша. Балбес крутится под ногами, тихо подвывая, чуть надрывней, чем утром, когда Ниган вернулся, не успев еще даже войти, как щенок вылетел на улицу в приоткрытую мужчиной дверь. — Бестолочь, свали. Пожалуйстааа. Веки тяжелые. Она чувствует себя так, словно квасила всю ночь. Энн с трудом разлепляет глаза. Перед ней маячит Ниган. Может наконец-то решил ее грохнуть. Беспокойно тявкает Бес где-то. Жарко. «Или…нет. Холодно. Или жарко. Че он пристал?» Он трет пальцем между бровями, мимолетно хмурясь. — Хватит маяться хренью. Ну да, не трахнул я тебя, это не повод объявлять мне тут лежачий бойкот, — пальцы сжимаются сильней на ее плече через спальник. Ниган хмурится сильней на тепло, что чувствуют пальцы. Даже через прослойку ткани он ощущает, насколько девчонка горячая, — да ты ж, блядь, настолько обиделась, что решила сдохнуть мне тут что ли? Он пытается ее повернуть, привставая, пока Энн через сон отбивается и ворчит, требуя от него, чтобы от нее отъебался. Он ведет ладонью по ее горячему лбу, готовый одернуть руку от полыхающей кожи. — Да хватит сука меня уже тормошить. Че надо? Дай поспать. Сквозь пелену, размывающую картинку, у Нигана такое странное лицо. Обеспокоенно матерящееся? !Ну что там? Вышка падает? Я заразила его герпесом? Национальной любовью к водке? В нем проснулся дух коммунизма? Жаааарко. Хватит меняаа…» — Трясти. Смешно, шеф. Ебать ты меня не хочешь, а отъебаться не можешь. Ну разве мы не чудо? — Чудо, конечно чудо, ребенок, — «еще какое блядь чудо». Он суетливо смахивает со своего носа каплю воды, стараясь не обращать внимание на сдавленное горло, через которое воздух в себя удается пропустить только через сиплый вдох, с тем звуком, что должна издавать Энн в своей лихорадке. Энн не понимает, на кой черт Ниган ее вообще трогает. Ночью ему что-то не больно хотелось. Не считая утешительного — «или какого блядь лешего это было» — поцелуя. «Козел!» Ей не хочется вставать, просыпаться, тем более не хочется его гребаный завтрак. «И слезь на хрен с моей тахты». Ей хочется вернуться в сон и спросить у мамы, чего ж ей не стоит бояться: прошлого? Настоящего? Будущего? Того, что в ее голове голос мертвеца? Своих тупых, слабых, таких несвоевременных желаний? Отказа? Может мама хотела прочитать ей лекцию о том, что она совершенно не вовремя и не кстати впустила в голову такие мысли? «А целуется он так…. Ну нормально. Приятно». Какие к гребаной матери потрахушки в такое время? «Это же ненормально!» Она шароебится по дорогам как бродяжка в компании щенка и лидера (или он уже таким не считается?) бойзбенда со звучным названием «Спасители», у которого бита названа в честь умершей любимой женщины. А в этом что нормального? «О, да. Это беспроигрышная история великой любви! У меня крыша поехавшая, у него потекшая. Ребенок у нас шерстяной. Умойтесь, Ромео и Джульетта. Голова болит. Чего ж так горячо?» — Idi na huy. Отъебись, шеф. Пиздуй к своей усатой подружке. [уже ведь не кажется, что сделал правильно — вернувшись… раз в десятый ты уже думал, что лучше бы босиком ушел куда угодно, но уж точно не возращался на берег, где оставил ее] Ниган отмахивается от своего внутреннего голоса, что роет все глубже и глубже для него же могилу. Поднимаясь на ноги, он идет к своему рюкзаку. Там были лекарства, что они разделили с Энн пополам, когда выходили в дорогу из бункера. У каждого в рюкзаке было все необходимое, чтобы выжить, если вдруг случится вот то дерьмо, что случилось вчера с мостом, с купанием и потерей запасов. Спаситель только не уверен, что лекарство, сохранившееся в бункере, поможет. Сроки годности уже давно прошли, а он не очень силен в народной медицине, да и врач из него, то еще дерьмо. Это не выбитое плечо. Тут не вставить что-то там на место, чтобы температура сразу же спала, а не продолжала выжигать изнутри. Он рвет пакетик с порошком, что когда-то в рекламе так часто нахваливали, высыпая его в свою металлическую кружку, и заливает все кипятком из чайника, что весь снаружи был в саже от огня. И роясь в вещах, он вытаскивает фляжку со спиртом. Кажется, Люсиль когда-то так снимала ему температуру, растирая его водкой, когда они вдруг воспылали любовью к природе и отправились в ебаный поход, где он умудрился свалиться с температурой, не продержавшись и сутки в натуралистах-любителях. А если и нет — какая нахуй разница, без хоть какой-то помощи Энн все равно может сдохнуть, так же, как и с помощью. — Хуй… — он огрызается. Зло. Яростно. Спорит как будто с кем-то, как если бы точно был не один. Хотя он и не один — под ногами все так же крутится Бес, да и Энн в своем бреду, уже раз двадцатый обкладывает его различными матами, то на своем русском, то на путанном английском. Хрен он отдаст ее — смерти тем более. Он ставит кружку на покосившуюся тумбочку у тахты. Тянет с Энн спальник. Почему он не может оставить ее в покое? Почем не съебется обратно в свое «злоебучее, трижды проклятое» Святилище!? «Пусть только попробует – убью». Кажется, она заболевает. Или окончательно сошла с ума. «Точно. Так и надо сказать. Не подумай, шеф, ты ниче мужик, но трахаться я не хотела. Я просто больная – чего с больной взять?» Самое ироничное, конечно, то, что воспользуйся Ниган тем, что она предложила, и она бы возненавидела их обоих (себя, его). Потому что она не хотела-то на самом деле. Или наоборот — хотела? Только как-то не так. «У меня сейчас мозг вытечет». Энн жарко. «Горячогорячогорячо». Чувствует, как с нее куда-то уползает спальник, пытается в него вцепиться, потому что моментально без него становится холодно и не уютно. — Отвалииииииии. Побегай, если ты… Если тебе. Да отъебись ты, suka, — «по-моему у меня глаза горят». — Шеееф, у меня глаза не горят? Они такие горя… Хватит меня уже трогать! Нормально мне. Нормальная я. Че ты там не рассмотрел еще, извращенец долбаный!? А хер с тобой. На. Смотри, куда хочешь. Надеюсь, ты ослепнешь. — Тише. Чего вдруг засопротивлялась. Вчера кажется сама так бодренько решила мне показать свои сиськи. Я их кстати оценил. Ничего такие, — он осознает, что навряд ли она его вообще понимает, но он несет полную хрень, чтобы только не слышать голоса в своей голове, что подсказывает ему о возможностях (возможности) наконец-то свалить. Энн перестает бороться за право оставить на себе футболку. Ну подумаешь — голая. Он и так ночью рассмотрел все, что хотел (точнее — судя по его реакции — не хотел). — Да, я их сама выращивала. Твои тоже ничего. Сойдет. Хочешь узнать, откуда это шрааамы? Да, это фраза Джокера. Чего ты? Ниган, хватит. Мне не нравится, — ей очень хочется его пнуть, садануть от всей души. Но руки не поднимаются, а ноги запутались в спальнике, который он не соизволил до конца снять. Она зажмуривает глаза изо всей силы, пока мужские ладони растирают кожу. Почему он не может ее оставить? За каким хером поперся с ней на то поле мертвых, к ее мертвым друзьям? За каким вытащил из речки? Почему сейчас так старается? Ему доставляет удовольствие наблюдать за тем, как она барахтается, цепляется за жизнь и пытается найти что-то, ради чего стараться? «Надо бы спросить у него. Надо бы спросить, на кой ляд я ему сдалась. А то вдруг он хочет дружить, а я тут со своими сиськами внезапно. Господи, у меня кисель вместо мозгов». Он яростно растирает ее кожу, заставляя ту стать красной, пропитывая спиртом, который выливает из фляжки себе на ладони. В этот раз ему даже не до шрамов, которые ночью вызвали в нем волну непреодолимого желания причинить боль. Не до этих отметин, что явно оставили в ее голове еще больше ран, и вот они-то точно не зарубцевались, оставляя огрубевшие, белеющие кусочки, что можно прикрыть одеждой и не думать о них. Ниган трет и трет, пока не убеждается, что ее тело теперь горит не только от внутренней температуры, но и от его действий. Натягивает на нее обратно ее футболку и вкладывает в руки кружку. — Давай, до конца. Бухло я перевел хер на что, поэтому придется пить это полезное дерьмо, — Сам пей, — лениво отмахивается Энн. Он так ее растряс, пока старательно натирал, что у нее кружится голова и безумно снова хочется спать. Она огрызается, посылая мужчину в длительные эротические путешествия на обоих языках, но все равно послушно пьет. Потому что этот говнюк прав. «Снова Ниган прав. И не тяжело ли ему жить такому умному?» Она вспоминает, как говорил ее отец, когда она выпендривалась и умничала (как ему казалось). "Нют, умных никто не любит". «Вот именно, шеееф». Но он все равно прав. «Надо допить это дерьмо до конца. Надо выздороветь. Не сдохнуть. И не дать аду замерзнуть». Он прав. Она думает только о себе, а как же черти и прочие адские твари? Он поддерживает кружку, не позволяя Энн отказаться от напитка. Давит на ее руки, чтобы она хоть маленькими глотками, но допила все. И только, когда ничего в кружке не остается, он сам залезает в спальник, в котором частично продолжала оставаться Энн (будет тесно, но так она точно согреется), укладывая девчонку, окутывая ее своими руками, давая ей удобней разместиться под его боком. — Еще ни одна баба не пыталась сдохнуть, когда я ей отказывал в сексе. И ты блядь у меня не будешь первой, — он ворчит тихо в ее макушку, чувствуя, как по ногам топчется Балбес, еще пару минут тихо поскуливая, потом сумев наконец-то уложиться, подползая ближе. — Все когда-то бывает в первый раз, — бубнит Энн, уже окончательно перестав даже пытаться бороться, когда Ниган опутывает ее своими бесконечными лапищами и прижимает к себе. Наверное, ему нравится над ней издеваться. Как с собачкой, которую то приголубишь, то пинка дашь, когда не нужна ее любовь и внимание. Она упирается горячим лбом ему в грудь и с тоской думает, что сейчас — сквозь этот горячечный бред — пахнет от него даже лучше (или у нее нос уже заложило, и ей кажется). Ей совсем не хочется, чтобы он куда-то уходил. И сама она уже — по своей воле — хера с два куда уйдет. Момент упущен. «Блядь». — Слушай, шеф. Шеф, ты слушаешь? Если я того, тебе придется меня того. Не хочу превратиться и сожрать Беса. Или тебя, мудила. Ему не нравится эта хуета внутри. Он слишком хорошо помнит ту боль, что была с Люсиль. Слишком хорошо помнит, как его ломало от беспомощности, от бессилия. От того, что он должен смотреть, но ничего не в силах сделать. Он злился. Злился на врачей. Злился на себя. Злился на Люсиль за то, что она просила его смириться и не винить себя за ошибки, которые совершал изо дня в день, повторяя ему, что знает очень хорошо знает о том, что он ее любит. Повторяя ему, как будто желая, чтобы он помнил только это, что на самом деле он хороший (она-то знает, каким он может быть нежным, заботливым), требуя от него, чтобы не смел забывать, не смел закрываться в своей боли, ужесточившись к миру, который отнял ту, что держала его у самого края. Не получилось. И не потому, что Ниган не хотел — он пиздец как хотел, только жизнь, которая не просто сбила его с ног, забрав у него Люсиль, решила накидать сверху еще большего дерьма в виде восставших мертвецов, не оставляя ему выбора. Он забыл, потому что только так мог выжить — а теперь, как будто начинает прозревать. Рядом с Энн. С этой болью, что заглушает все разумные доводы о том, что девчонка — не Люсиль. Девчонка ему вообще никто, и он с ней только потому, что устал сидеть на одном месте, устал тащить на себе орду голодных ртом, устал быть за каждого в ответе. Все это пешее — идем хер знает куда — будет существовать еще день, а может неделю, и закончится так же внезапно, как и началось. Разве это не очевидно? Он ведь не хлопнул громко дверью, уходя из Святилища, разве не потому, что планирует туда по итогу все равно вернуться? Один. Он не намеревается туда тащить Энн. Не потому что девчонке там не нравится. Он возможно даже для себя решил (в тот момент, когда не ушел босиком напрямик до Святилища), что доведет девчонку до ебаного порта, посадит на какую-нибудь дырявую лодку, всучит ей весла и подтолкнет со всей дури, чтобы плыла в свою матушку Россию, отъебавшись от него лично раз и навсегда — просто чтобы не бродила где-то поблизости. Да. План был такой. Ведь такой? Тогда какого хрена его сейчас самого бьет озноб от одной только короткой мысли, что он боится — он сука боится, что она умрет, и прижимает к себе еще сильней (он так цеплялся за обессиленное тело Люсиль в ее последние дни, когда у его жены не было сил даже немного сжать пальцы, обняв его в ответ). И на ее — ты должен будешь — он перестает дышать (как будто даже всхлипывая от накатившего раскаянья), прошептав: — Я сделаю, ребенок. И в этот раз он сможет. Не уйдет, сбегая, как трус. Не повесит на себя еще одного призрака, который тенью будет следовать след в след, шаг в шаг. В отличии от Люсиль, что не корит его, а в ее взгляде он никогда не видел осуждения за слабость, он практически уверен на все сто процентов: Энн выебет ему весь мозг, продолжая раздражать его после смерти еще сильней, чем при жизни. И он не в состоянии будет с ней даже поспорить, потому что девчонка будет права. Но только он точно не в состоянии вынести двух призраков рядом одновременно. Хотя эти два призрака найдут общий язык. Люсиль уж точно понравится Энн, а после она объяснит ребенку все мудачество шефа, растолковывая подробно о фарсе для не посвященных, и то, что с ней он почти всегда был собой настоящим. Даже вчера ночью, когда отказывал, когда где-то в тени, за спиной Энн, он точно видел Люсиль, что никогда не была рядом с ним в Святилище, стоило ему лишь переступить порог комнаты, в которой жили его «жены». А вчера она стояла там и смотрела на него тем своим взглядом, которым смотрела в день своей смерти, и он видимо наконец-то вспомнил, что значит вот эта ебаная боль, когда смотришь на женщину не просто как на предмет, что удобно использовать для своего удовлетворения. Но так было проще. Гораздо, сука, проще.

11.

Ниган однозначно превратился в настоящую курицу-наседку, реагируя на каждый кашель и полу вздох и стон Энн, отпаивая ее просроченными порошками и заставляя хлебать хотя бы понемногу той жижи, что вообще-то должно быть супом, но слабо на него походил без нормального мяса и иных составляющих. Тихо ворча, что она точно сведет его в могилу, но совершенно не чувствуя внутри, что его хоть как-то тяготит та забота, которую он из-за сложившихся обстоятельств, как будто и вынужден оказывать, но делает все исключительно из своего желания. Сам практически не спал, подходя даже среди ночи к Энн, проверяя ее состояние и не сразу отходя, не сразу спеша отдергивать руку от ее лба. Переодевая в сухую одежду, когда в очередной раз она начинала дрожать, пропитывая своим потом футболки (все его, что он после наскоро застирывает, чтобы они успели высохнуть до новой необходимости переодеть девчонку). Она, наверное, думала, что для него вся эта возня идет обузой, как и она сама. Думала, что он небось жалеет, что не съебался, когда была возможность, и Ниган хотел бы, чтобы оно так и было. Хотел бы уснуть крепко-крепко, а не слушать сиплое дыхание, вставая тут же, когда оно становилось тише или надрывистей, помогая сесть Энн, чтобы откашляться или держа ее волосы, пока ее выворачивало в ведро с ее: "больше не буду есть твой ебаный суп, шеф". Как не хотелось бы нырять за ней или идти к ее мертвым друзьям. Для него это также все неправильно (неожиданно), как, наверное, и для нее — принимать от него все же помощь. Но если бы он и хотел все сейчас по-другому, то уж откровенно говоря, он проебал тот самый момент, когда еще мог по-другому. Он даже знает наверняка, когда же это все дерьмо случилось, хоть признавать этого и не желает, но не будь ему похуй на девчонку, не злился бы, когда Граймс ему сообщил о ее смерти.

***

До звания «живчик года» Энн еще далеко, но ей теперь хоть удается нормально спуститься по лестнице, дабы справить нужду, а не стыдливо ползти к импровизированному горшку («если ты хоть что-нибудь ляпнешь, шеф, я тресну тебя этой ночной вазой по ебальнику»). Кашель сошел на нет, как и чертов насморк, который всегда ее жутко донимал и раздражал. Температура также почти вернулась в норму. Слабость, правда, пока не отпускала, и Энн была благодарна Нигану за то, что не поднимает разговор о дальнейшей дороге (сама мысль о том, что надо куда-то долго идти, заставляла ее лицо пестреть «веселенькими» оттенками поганки). Она лежит на тахте, то поглядывая, как Ниган обучает Беса командам, то перелистывая оставленный журнал наблюдений. Она немножко скучает по бункеру, точнее по библиотеке. С Ниганом она старается лишний раз в длительную дискуссию не вступать, опасаясь, как бы разговор не свернул на ту ночь. Она так и не придумала, чтобы бы такого сказать (и так не придумала, как спросить: на хер он вот так с ней? со своим гребаным поцелуем!). Но не отмалчиваться же вечно, да? Она может хотя бы попытаться все вернуть: то, что у них было до той ночи, до моста, до лодки и той песни. Вернуть подвал в Александрии, домик в заброшенной общине, ферму. Ничего не ждать, просто быть и пытаться жить, как получается. — Значит, тренер по баскетболу, да? — Удивляет, что я был тренером или то, что мне вообще доверили детей? — Немного удивляет, что ты работал в школе. Но то, что с детьми — не удивлена. Ты и там матерился, как бухой сапожник из порта? — В целом, дети не сказать, что очень и жаловались на пополнение обширности языка. Мне можно было доплачивать, блядь, за ведение урока по языковеденью. — Да, мне бы такой физрук понравился. Хотя мой тоже был ничего. Если бы столько не бухал — цены б ему не было. Но физру я любила. — Постой-ка, а разве твой физрук не был тем еще редкостным мудилой и садюгой? — Еще каким. Но я ж не сказала, что он мне не нравился. Правда, когда я говорила, что хочу быть гимнасткой, он сказал, что у меня жопа слишком большая. А так нормальный мужик, мудила и садюга. — Сейчас бы он еще добавил, что сиськи перевесят и уже никакого баланса. — А знаешь, в какую групповую игру меня выбирали первой? — Убей физрука первым? А то это бы вот точно объяснило твою тягу к моему убийству. — У меня нет тяги к твоему убийству. Только к «покалечить». Сдаешься? — То, как ты меня пыталась утопить, говорит об обратном. И в душе конечно не ебу, какие у вас там игрища в почете в твоей могучей России. Своих я, допустим, очень так с вожделением гонял в вышибалы. Была девчонка одна... она мне мячом чуть яйца не отбила. Наверное, твоя дальняя родственница. — Моя дальняя родственница не чуть бы отбила. Баскетбол. Меня всегда первой выбирали в баскетбол. Смекаешь иронию? Ниган начинает смеяться, да так громко и внезапно, что Бес подпрыгивает на месте. Пожалуй, ей должно быть обидно. Подумаешь, мелкая, зато шустрая. «Но это неплохое начало. Все будет нормально, как прежде». — Блять, видимо твой физрук все же ебать как закладывал за воротник. — Да не физрук же выбирал, придурок. Капитаны команд. Вот представь, каково дылде отобрать мяч у метра с кепкой в прыжке? Правда, в корзину я попадала так себе. — Ладно-ладно, умная ты моя спортсменка, я б очень даже с удовольствием посмотрел на все эти твои потуги играть. Учись ты у меня, я б намеренно устраивал показательные игры с твоим участием. — Не вопрос. Энн подхватывает с тахты небольшую подушку (слишком слежавшуюся, чтоб использовать ее вообще как подушку – тут лучше Бес сойдет) и подходит к мужчине, задирая подбородок. — Сойдёт за мяч. Ну попробуй ее отобрать. — Как же было хорошо, когда ты лежала полудохлой, может еще разок тебя искупать? Как минимум было хорошо, потому что за всем беспокойством и отсутствием нормального сна у Нигана не было времени думать о том, что между ним и Энн чуть не произошло. О своей реакции на ее предложение. О своих мыслях. О своем желании, что испытал, но только не так, как это было множеством раз с другими женщинами, помимо Люсиль. Ниган, кажется, действительно готов еще раз окунуть Энн в реку или как можно сильней треснуть ей по голове, чтобы еще недели на три спасла его от ненужных мыслей о том, что почему-то не похуй, что между ними теперь не будет прежней легкости, и ее «возьми меня» и его «ад еще не замерз» будет стоять стеной не договоренности, которая обрастет колючим плющом и через нее не пробиться будет, только если содрав всю кожу до костей. А Ниган не уверен, что готов, потому что он вообще последнее время ни в чем уже не уверен. Потерялся, как мальчишка, и даже успел словить легкую тень ностальгии о строгих правилах, распорядку, по которым жил, что будучи лидером Спасителей, что будучи заключенным у Граймса. Но губы все же дергаются в улыбке, когда Энн заводит разговор о его прошлом в качестве физрука. Ниган даже слегка посмеивается, представляя, как ее все же задел тот факт, что он сказал, не дав ей по итогу самой догадаться, даже если бы на это ушло еще не мало времени. Смех только беззлобный, как и все ворчание, что было от него, пока девчонка болела. — Ляг на место, прости господи, блядь, шило в жопе. Еще вчера блевала, я заебался держать ведро! — Да хер тебе в одно место. Шеф боится просрать маленькой девочке? Давай, я тебе даже поддамся. Она нарочно начинает вертеть подушкой у него под носом, а когда Ниган вытягивает руку вперед, ныряет под нее, оказываясь у него за спиной. О, да. В школе это всех бесило. Хотя иной раз увлекшись, Энн забывала о том, что вообще-то не должна бегать с мячом в руках, и игра не о том, чтобы мяч вообще никому не достался. — Серьезно, шеф? Думал, что вытянул длинную клешню и поймал? – еще один «нырок», и снова за спиной. Так и подмывает пнуть его под зад. Найдется за что. Она снова и снова его обходит, не слишком запариваясь с тактикой. Может ей и нужна табуретка, чтобы достать что-то с верхних полок, только Энн давно научилась находить преимущества в своем росте, когда другие считали это недостатком и недооценивали ее. — У тебя что суставы твои дедовские заржавели, что ты двигаться не можешь? Она снова ныряет под руку и совсем не ожидает того, что Ниган резко развернется — уловив ее движение — и повалит на пол, на живот, придавливая собой. Всего несколько секунду, и [поражение, котенок, а я ведь учил тебя, что…] Голос Ричарда прячется вглубь с торжествующим смешком Нигана. — Тактика, ребенок! И хитрость! Голос Ричарда прячется вглубь, подальше, в темные страшные закоулки памяти, когда ей по голове начинается топтаться Бес, который вообще-то тоже хочет принимать участие в игре. Голос Ричарда прячется вглубь вместе с болью воспоминаний, когда он как-то похоже заламывал ей руку, прижимая щекой к деревянному полу. Голос Ричарда прячется далеко, потому что тяжесть этого тела ощущается не так, как его. Голоса Ричарда не слышно за громко бьющимся сердцем и тяжелым дыханием. — Но подушка-то все еще у меня! Энн пытается вывернуться. Может ей бы и удалось, если бы вдруг задница не наткнулась на что-то … «ой». — Шеф, не поздновато для "доброе утро"? Ниган успевает нахмуриться, еще до замечания Энн поняв, что у него блядь встал. Ни с того, сука, ни с сего, как будто ебаные шестнадцать лет к нему вернулись. «Серьезно, блядь, СЕЙЧАС? Ебаный стыд». Хотя и не должно быть нихуя стыдно. Встал и встал. Будь под ним ведь сейчас другая баба, стояк бы точно по итогу не остался без внимания и уж никак не в ключе подъеба. Но под ним не другая баба, под ним все еще Энн, а он все так же не знает, как сука себя с ней вести после той ночи, когда она ему себя предложила (а ведь до той ночи, возникни подобная ситуация, отшутился бы так, что это еще у девчонки уши бы покраснели и отвалились). А сейчас сука растерялся так же неожиданно, как возник этот ебаный стояк. «И С ЧЕГО ВДРУГ?» — Эй, есть там кто наверху? Ниган вскидывает голову на звонкие голоса с улицы. [хвала ебаному боженьки, в которого ты блядь готов сейчас даже поверить] «Иди в пизду». Он огрызается на внутренний голос, скатываясь с Энн и подлетая к автомату, что стоит у его тахты. Но действительно — «хвала ебаному боженьке».

12.

— И давно вы вместе? — Мы не вместе. Не совсем. Не знаю. Пока вместе. — Да? Забавное определение. — Ну мы типа вместе путешествуем. По крайней мере, пока. Партнеры на дороге. Только не такие партнеры, как вы с Гарри. Гости оказались хозяевами вышки. Гарри и Трэвис. Гарри когда-то был лесником и чуть ли не с самого начала тусовался в гордом одиночестве на вышке. Ему вообще нравилось быть наедине с природой и все такое. Говорил, что в молодости был финансовым брокером, сильно погорел на акциях, и когда в голове мелькнула мысль, что люстра выдержит вес его тела, решил: надо что-то менять. Он повстречал Трэвиса пару лет тому назад недалеко от своего жилища. Тот орал, как резаный на всю округу. Видимо, ему было недостаточно того, что угодил в капкан, решил, что надо известить мертвых о готовом ужине. Две проблемы по цене одной". — Надо же. Обычно я угадываю. — Гейтуиция? Можешь не смеяться. Шутка тупая. — Теперь уже точно не буду. Я же был семейным консультантом, Энн. Забыла? — Ну нет. Тут тебе ловить нечего. Мы не в тех отношениях. «"Оденься. Ад еще не замерз". И не замерзнет». Трэвис — который оказался семейный консультантом — был из общины неподалеку. Говорил, что подустал от очень беременной жены своего брата, вот и решил прогуляться в одиночку. "Когда дело касается отношений, я стараюсь не принимать сторон. Но, черт меня возьми, Лина была настоящей ведьмой. Она бы буддийского монаха довела до греха". Еще он говорил, когда Гарри вылез из кустов, он был готов лично оторвать себе раненую ногу и скакать на одной прочь. "Подумал, что это зомби-йети. Видели бы его бороду тогда". «Зомби-йети» оказал Трэвису первую помощь, помог вернуться в его общину. С тех пор они не расставались. Энн было слегка завидно (может и не слегка).

***

— Ты ведь понял, да, что мы с ним не по девочкам? — Серьезно что ли? Ниган изгибает губы в полу усмешке, бросая взгляд на парня (на одного из двух, что теперь разбавляют их с Энн компанию). Бывший Спаситель не мог однозначно сказать, нравятся ли ему вдруг появившиеся хозяева вышки, что еще ко всему прочему по доброте душевной не оскорбились, что их дом заняли, еще и предложили остаться, пока Энн до конца не поправится. Но «нравится» — это нихуя неважно, важно только то, что он им все равно не доверял. Слишком сука добрые. «А еще этот… как его там — Трэвис?» Говорит на русском, да на таком чистом шпилит, что хочется дать в зубы, чтобы тот их проглотил и стал хотя бы шепелявить, не выговаривая нужные буквы. Нигана напрягает (его сука бесит), что он не понимает то, о чем они с Энн болтают. И чувствует он себя из-за этого еще большим идиотом, чем из-за сраного стояка. Это ведь ненормально — это точно ненормально — желать подойти к ним и гаркнуть МОЕ, а после оттащить Энн от него подальше, треснув той, что расслабилась рядом с чужаком. Да, дело исключительно в этом — они чужаки, чужаками доверять нельзя, и ЭТО ДАЖЕ ПЕС ПОНИМАЕТ, который прижимается в эти минуты к его ногам, так и не позволив себя погладить, не давшись ни под руку Гарри, ни под руку этого ебаного Трэвиса, который возможно там сейчас втирает Энн о том, что ее путник тот еще мудила (хотя уж это его ребенок знает и сама). [твой ребенок?] «ДА. СУКА. МОЙ».

***

— Боитесь? Сейчас такое время. Страшно привязаться к кому-то, страшно потерять. Но бояться — не выход. — Типа того… Нет! Чего? Вот поэтому все ненавидят психологов. Нет. Просто мы не в тех отношениях. Я его не вставляю. Сечешь? Думаю, ему просто скучно стало там, где он был. Нигану довольно долго пришлось торчать в одном месте. Возможно, в какой-то степени его старый дом тоже стал напоминать…. Ну типа клетку. Вот и решил прогуляться. Себя показать — мир посмотреть. — Боже, это так мило — та херня, которую ты несешь. Не там копаешь, детка. — Трэвис, я не ебически счастлива, что с кем-то можно поговорить на родном языке, но еще раз назовешь меня деткой, и я двину тебе лопатой. Гарри и Трэвис жили на два дома: то в общине, то на вышке. Трэвис был привязан к своим родным, Гарри не хватало уединения. Они бросили вышку впопыхах, потому что заметили стадо ходячих. Надо было предупредить своих. А потом началась зима, решили зимовать в тепле. Потом строительство, потом…. "Да он вечность откладывал наше возвращение. Трэвис — гипер опекающий старший брат. Он вообще всех опекает. Даже тех, кто не просит". Трэвис смеется и говорит, что те, кто не просит, больше всех обычно нуждаются в помощи.

***

— Я тоже знаешь ли не по мальчикам, но как говорится, когда припрет. Гарри усмехается в ответ. Нигану вообще похуй на то, кто кого трахает: мужик бабу, баба бабу или мужик мужика. Тут уже дело каждого. Даже если баба будет трахать мужика. Главное ведь, чтобы обе стороны были довольны. Но он все так же не верит ни в какую дружбу между мужиком и бабой, даже если мужик пидар. Его в обратном убедить никто не сможет. — Они болтают о какой-нибудь глупости и уж точно не о том, чтобы замутить тройничок с нами двумя, к тому же Трэвис уже пробовал… — С женщиной или тройничок? И с хуя ли он вообще сейчас оправдывается? Или что он делает? И что делает Гарри? Успокаивает его? Или беспокоится о своем Трэвисе, видя по Нигану, что тот готов парня живьем зарыть в землю, если только хоть взгляд не понравится, не говоря уже о каком-то действии. Он правда готов. — И может не с той пробовал, чтобы ну, солдатик верно отслужил службу? Бросает в общем-то беззлобно, с улыбкой, но не хищной, полу маньячной, хотя и было желание натянуть на себя знакомую маску лидера, а не быть тем добряком, которому даже понравилась эта непонятная возня с Энн в попытках отобрать у нее подушку. Но пацаны не кажутся ему слишком уж все опасными, чтобы включать в себе альфа-самца (хоть биту и держит поблизости). [Энн ТА?] Если да, то почему сам так упорно не желает признаваться, что да — он блядь ее хочет. И сейчас бесится, злится, стоя наверху рядом с Гарри на взводе, только потому что начал вбивать себе в голову, что Энн припекло, раз она решила себя предложить ему. Захотелось девчонке секса, и что если у нее там продолжает зудеть? Да так, что неважно с кем (даже с ним). А ОН СУКА НЕ ХОЧЕТ ЕЙ ДЕЛИТЬСЯ.

***

— Ты обратила внимание, как он на нас сверлил глазами, когда мы поднялись? Что заслонял тебя? К тому же, он часто просто смотрит на тебя. Не с желанием «вставить», как ты выразилась. — Это я уже поняла, что желания я не вызываю. — Желание трахать и желание оберегать — это разные вещи. Трахаться можно с кем угодно. Но оберегать… — Ты что пытаешься мне сказать? — Что ты, детка, слепая курица. — Лопата, Трэвис, ло-па-та. "Просто пытаюсь понять, что он такого в тебе нашел. Ниган. Он же из-за тебя не возвращается". Это ведь Саймон ей сказал перед тем, как они покинул ферму. «Мудак ты, Ниган. И друзья твои мудацкие».

***

— Похуй. Даже если он ей там предлагает тройничок. Она сегодня со мной, завтра с вами. — Ну да, я так и подумал, когда мы подошли, а вышка ходила ходуном. Гарри хохочет, поворачиваясь спиной к перилам, возле которых они с Ниганом и стоят, пока Энн с Тревесом пытаются приготовить ужин. — Ты кстати, надеюсь, запасся туалетной бумагой, потому что если твой Трэвис не умеет готовить, то с готовкой Энн будем до леса бегать по очереди. Ниган не хочет больше говорить о том, что и кого может предпочесть Энн, и думать лучше о том, как жрать предстоящий ужин, чем о том, что с этой вышки, он может по итогу уйти один. Хотя ведь хуй уйдет. Проломит хозяевам черепа и скажет, что так и было. Точно было, а у Энн все еще горячка, поэтому они ей и привиделись живыми.

***

— Я хочу сказать, что я люблю Гарри, что меня не интересуют женщины, как потенциальные половые партнеры, и полагаю, что это очевидно. Но твой "партнер по дороге" смотрит на меня так, будто готов не просто двинуть лопатой, а тут же и закопать. Поглубже. По-твоему, это значит, что ему просто скучно, вот он с тобой и гуляет? — По-моему, это значит: что думает Ниган, знает только Ниган. — Я по личному опыту знаю: тем, кто хоть раз терял любимых, страшнее обретать что-то прекрасное вновь. Страх потери давит. Страх ощутить ту боль вновь удерживает сделать шаг. Ну а ты? — Я думаю, что люди впустую тратили деньги на твои консультации. — Чего ты боишься? — Трэвис, Энн! Вы пытаетесь кашу сварить или зажарить??

13.

Нигану ведь даже понравилось на вышке, и он бы с удовольствием на ней остался, если бы только оттуда соизволили уйти ее хозяева. Пусть с парнями он по итогу даже сумел найти общий язык (с Гарри они даже вместе сходили на охоту, сумев подстрелить оленя, мясо которого после поделили поровну), но может просто на вышке было слишком мало места, чтобы он окончательно смирился, что они больше с Энн не вдвоем. А может — он лишь все больше закипал от того, что Энн довольно много времени проводила с Трэвисом, и он чувствовал себя каким-то ебаным школьником, дружбу с которым променяли на нового мальчика в классе. Нигану за подобные мысли хотелось уже самому себе разъебать голову своей же битой. И это было ненормально. ВСЕ ЧТО С НИМ ПРОИЗОШЛО НА ВЫШКЕ БЫЛО НЕНОРМАЛЬНО. Наверное, поэтому, как только Энн смогла пройти больше двадцати метров без отдышки, они сразу же выдвинулись в дорогу. Нигану уже было плевать, что девчонка так и не выбросила из головы желание добраться до порта и найти лодку (еще и рассказала об этом хозяевам вышки, которые набросали им на карту более короткий и безопасный путь). Когда они отошли на приличное расстояние от вышки, он, кажется, только начал расслабляться, ловя мысли о том, что в общем-то даже соскучился по дороге и болтовне ни о чем с Энн, с которой они так и не вернулись к тому, что между ними чуть не произошло. Ему не больно хотелось поднимать эту тему. Вбил себе в голову, что у девчонки просто уже была горячка, она абсолютно не соображала, что делала. Еему хочется так думать, потому что альтернативой этим мыслям были только те, где он чувствует разочарование — в ней, за то, что предложила себя вот так, как шлюха. Лучше уж пусть будет горячка.

***

Энн поправляет лямки рюкзака. Так и не привыкла еще, хотя сам рюкзак куда функциональней и удобней того, что она утопила. Забавно все-таки течет время. Ей кажется, что это было сто лет тому назад. Давным-давно она решила, что будет умно прогуляться по мосту в аварийном состоянии. Давным-давно чуть не утонула. Давным-давно они нашли вышку. Давно-давно встретили ее хозяев. Только согласно часам прошел месяц с лишком. Всего лишь месяц. Месяц, добавивший лету больше жарких и солнечных дней. Месяц, добавивший Бесу длины, роста и веса — изрядно так веса (хрен его теперь на руках потаскаешь). «Месяц». Они так и не обсуждали ту ночь. Энн было стыдно. А Нигану…. «Да хер его разберет». Возможно, он решил сжалиться над ней и не подшучивать, пока она болела, и теперь все ждет правильного момента. Возможно, он решил, что она уже тогда температурила, так чего ж издеваться над человеком, который не соображал, что творит (только вот Энн примерно понимала, что делает, по крайней мере, температура точно была не причем). Возможно, ей стоит перестать гадать и поставить точки над i. «Чтоб там ни было, такого больше не повторится». Они худо-бедно вернулись к своей золотой середине. Этого вполне достаточно. Она неплохо умеет жить с тем, что не все, что нам хочется, мы получаем. Энн склоняется к тому, что в таком случае, пожалуй, и не стоит вообще ворошить эту тему, раз все само собой улеглось. «И Трэвис со своими догадками может идти в жопу». — Смотри, шеф! Черт-черт-черт! Прямо по дороге и там пирс! Дошли! Ты должен Гарри доллар! Он говорил, что его маршрутом будет быстрее! — Угу, — конечно же Гарри был сука прав, как и ебаный Трэвис, который что-то там навтирал Энн на своем русском, а Нигана все продолжает раздражать факт того, что он не знает, о чем они там говорили. А спрашивать у Энн он не собирается, потому что, как бы и не о чем спрашивать, потому что они все еще просто куда-то идут вместе. Да и ад продолжает полыхать в своем огне на радость чертям. Ниган тихо бурчит себе под нос, — но я все еще считаю, что лучше бы нам обойти этот ебаный город. Энн и без него знает, что города до сих пор не безопасны, пусть и прошло уже достаточно времени после начала эпидемии, и многие мертвецы мигрировали, как гребаные птицы, улетая зимой на юг, но всегда есть риск наткнуться на застрявшее стадо, зажатое узкими улочками города. Ниган отстает от Энн на несколько шагов, держит крепко в руках поводок. Пока сидели на вышке, маясь от безделья, слепил из старого ремня псу ошейник, а из такой же старой бельевой веревки сделал поводок, сплел ее в относительно крепкий канат, чтобы можно было подрастающего, как на дрожжах, щенка удержать на месте). Он намотал поводок на запястье, не позволяя Бесу от себя далеко отходить. Ниган внимательно всматривается в строения, осматривая дорогу, пока Бес принюхивается, тихо начиная поскуливать. — Мне тут тоже не нравится, малой, но нашей мамочке усрался порт, — мужчина опускает взгляд на пса, пересекаясь с ним взглядами, — скоро вернемся к кроликам и белкам, вот увидишь, никуда она от нас с тобой не уплывет, — он понижает голос до тона, при котором слышать его сможет только пес. Балбес может и не очень хорошо его понимает, но хотя бы долбоебом не назовет за страх, с которым он шагает, как к собственной гильотине, которой будет служить действительно целая ебаная лодка с целым таким же ебаным баком топлива и паромщиком не менее ебанутым, что решится на кругосветное путешествие. И Энн уплывет, а он останется с еще большим нарастающим чувством пустоты, которое, не переставая же, давит на грудь изнутри с того дня, когда он похоронил девчонку с легкой руки шерифа. Энн бежит-бежит вперед, позабыв про осторожность. Да, она знает — она вряд ли когда-нибудь увидит свою семью, вряд ли когда-нибудь обнимет родителей и сестру, вряд ли повстречает своих одноклассников, но это вовсе не значит, что она не может хотя бы об этом мечтать. Она бежит вперед, огибает туристический автобус, вставший поперек полосы, и…. «ЕБ ТВОЮ МАТЬ!!!» Она разворачивается к отставшим Нигану и Бесу, размахивая руками и ныряя под автобус. Потому что между ней и ее желанием попасть на пирс встали мертвые. Дохренища мертвых, как будто специально ее ждавших. Он отвлекся на пса, отчего не сразу даже понял, что произошло, когда оторвав взгляд от Беса, ища впереди Энн, увидел, как та машет руками, реагируя только спустя непозволительно лишние секунды после того, как девчонка нырнула под автобус, а на него вышла толпа мертвецом. — Вот же сукаааа, — Бес начинает лаять, что лишь еще больше привлекает к ним внимание, и это заставляет действовать Нигана уже без полноценного обдумывания собственных действий. Он тянет за собой пса, развернувшись и ускоряясь, переходя на бег, отшатываясь в сторону, когда из-за машин, вываливается еще одна группа мертвецов, оттесняя его с основной дороги, по которой они шли до этого (откуда только вся эта толпа вывалила, когда до этого не было ни одной души: ни мертвой, ни живой). Он отпихивает от себя одного из мертвецов, толкая его на тех, что двигались позади своего "друга", вкладывая в это силы, надеясь, что они поваляться, как домино друг за другом, и это даст ему возможность выбраться из окружения. Ниган старается не смотреть в сторону машин, за которые нырнула Энн, как и не думать, что она могла не успеть спрятаться (она маленькая, юркая — она ведь уже доказывала ему, что это ее преимущество, в отличии от его габаритов, что сейчас действительно не помощники). Ниган успевает оторваться от ходячих, тратя этот отрыв на то, чтобы скинуть со спины рюкзак, что тормозит его, и с ним точно не забраться быстро хотя бы под машину. Выдергивает из шлевков на нем биту, оставляя из оружия ее и топор, что был закреплен на поясе брюк. Закидывает рюкзак в открытое окно машины (пытаясь запомнить, чтобы после забрать — хуй он кому вот так просто оставит все добро). Бес притих, реагируя моментально на приказ молчать. — Давай, малый, за мной, — он проскальзывает мимо машины, заметив в метрах ста открытый кузов с сорванным брезентом, что грязной тряпкой болтается сбоку, и бежит к нему, подхватив пса, толкая его вверх на машину, забираясь следом, перепрыгивая на другую, чтобы через кабину водителя нырнуть в кузов, скрываясь за его стенами от мертвых. Понимает, что во многом загнал себя в ловушку, но из кузова выбираться будет лучше, чем прячась под машиной, которую окружат десятки мертвых пар ног. Бес перепугано жмется к его боку, пряча морду, пока Ниган запускает пальцы в шерстяной загривок. — Все хорошо, мальчик, мы выберемся. Сейчас передохнем и придумаем, как выбраться, — он шепчет одними губами, сдерживая сбившееся дыхание, зажимая пальцами пасть пса, не давая ему произвести и звука. И отговаривает себя вслушиваться в звуки за кузовом, чтобы только не услышать крик Энн, что издаст, когда ее живьем начнут жрать мертвые. Она тоже придумает, как выбраться. Он уверен. В ней он уверен даже больше, чем в себе, пусть у девчонки те еще беды с башкой (и все пытается его угробить — сегодня, кажется, еще одна из ее попыток), но она умная, умеет выживать. Энн (ну как обычно) обдирает коленки и ладони, когда заныривает под автобус. Давно пора найти чертовы наколенники и защитные перчатки. Не до осторожности и не до нежностей было, но вроде как ее не заметили. По крайней мере, присоединиться к ней еще никто не изъявил желания. Но кого-то они точно заметили, раз поперли направленно. Сердце бьется как бешеное, когда она слышит лай щенка, и упражнения по дыханию совсем не помогают. Она не успела заметить, куда сныкались шеф с Бесом (и успели вообще?). «Хотя бы криков нет». Лай затих. «Успели, точно успели. Должны были успеть». Она ожесточенно льет спирт на руки и колени, чтобы никто из отставших не успел ее унюхать. Энн давно обратила внимание, что влажность влияет на распространение запахов: мертвяки его чуют куда лучше. Не акулы, конечно, но «целеустремленные твари». Она ползет к краю автобуса, пытается хоть что-то разглядеть — черта с два. И сердце бьется быстрее. Ее косяк, ее проеб. «Какого хрена я блядь поскакала вперед так радостно!» Она же всегда знала! Всегда! В городах надо быть осмотрительней, внимательней! Нужно двигаться от укрытия к укрытию, предварительно проверив, а не занято ли уже кем-то присмотренное тобой местечко. Может лишь показаться, что это просто какая-то куча мусора, а на самом деле под ней отдыхает ходячий, так и ждущий, пока к нему сунут руку или ногу. Иногда ей кажется, что они только притворяются тупыми, бездумными, вечно голодными куклами. Как человек, который смертельно ранен, он еще не знает, что уже мертв, и продолжает двигаться на автомате. «Идиотка! Дура! Дура! Ладно себя подставила, но Ниган…. Сейчас небось думает, что это моя очередная "случайная" попытка его убить. Случайность, которая становится закономерностью, уже никакая нахуй не случайность». Кажется, она только сейчас уяснила четко и ясно: если с шефом и Бестолочью что-то случится…. Если с НИМ что-то случится, если его…. «Нет! Хуй там! Ты не сдохнешь, шеф, усек! Убивать тебя — моя прерогатива. И ни одна дохлая голодная тварина не вцепится зубами в твою самодовольную, наглую жопу!». Энн отцепляет спальник от рюкзака, нервно дергая губами в ухмылке. Представляет, что скажет Ниган, когда поймет перед ночевкой, что "ребенок" снова проебала спальный мешок. На его памяти уже третий. "Бла-бла-бла. Ребенок, бла-бла-бла. Скажи честно, что тебе просто нравится отбирать мои вещи и заставлять мою старую жопу мерзнуть, бла-бла-бла". Получается не совсем точно, но общий смысл она передает верно. Черт, да она хочет услышать его незлобное ворчание. «Лишь бы живой». Энн осторожно оглядывается, прежде чем выползти из-под автобуса. Рюкзак оставляет там же — потом заберет, лишняя тяжесть ей сейчас ни к чему. Она присматривает себе мертвяка, отбившегося от остального стада. Эдакий интроверт-социофоб от мира ходячих. «Допустим, тебя зовут Спенсер. Тебе не нравится ходить одной толпой, потому что ты особенный. О, да, Спенсер. Ты особенный, и ты мне очень поможешь». Она уже не первый раз занимается маскировкой (и не второй, и не третий). Процедура элементарная и максимально неприятная, но еще неприятнее — наверное, это так — когда тебя жрут живьем. Главное, быть быстрым и аккуратным. Энн взрезает живот окончательно мертвому мертвецу — «спасибо за сотрудничество, Спенсер» — и тщательно елозит по гнилой каше внешней стороной спального мешка. Когда речь заходит о том, чтобы замаскироваться, осторожности мало не бывает. Она видела, что бывает, когда зараженная кровь попадает на открытую рану. «Ничего, мать его, хорошего». То же, что бывает и при укусе. «А ведь жена того обратившегося парня небось так и не поняла, что случилось и почему». Впрочем, возможно она даже проснуться не успела, когда благоверный решил перекусить человечинкой на ночь глядя. Энн укутывается в спальник и тихонько бредет от машины к машине. Запах преотвратительнейший, и усилившаяся жара вместе с влажностью никак не облегчают жизнь, но «сама дура». За каким чертом ей понадобился гребаный порт? Еще бы предложила отправиться в Норфолк. Там же военно-морская база. «Эй, шеф, ну что возьмем эсминец на прокат? …. Идиотка». Она давно знает, что с мыслью о возвращении домой можно распрощаться, что пора привыкнуть и как-то сделать это землю новым домом. Идти в порт в надежде найти корабль — это как ждать волшебника на голубом вертолете. Столько лет уже прошло, а она шарится туда-сюда, как в жопу ужаленная, потому что нигде не может прижиться. [Ты сама себе не даешь прижиться. Не место определяет дом, а….] «Без тебя знаю, козел». Кто знает, пойми она это раньше, может Танцующие остались бы живы. И ее не было бы в жизни Нигана. И он спокойно бы дальше управлял своим Святилищем, потрахивая своих жен. И не пришлось бы доставать из воды одну идиотку, и терпеть ночами ее беспокойный сон. «Твою мать. Не дай бог, сдохнет. Оживлю и сама убью». [ты слишком расслабился, идя на поводу ее желаний. потакая ее прихотям — и в очередной раз оказался в полной жопе, потому что ей ты почему-то не способен сказать свое "нет"] Разве этот ебаный, внутренний голос не прав? Не прав в том, что он действительно практически во всем уступает Энн, когда никто, вообще никто (кажется, даже Люсиль) не получал от него и малой части подобной уступчивости, с совершенно же не объяснимым желанием в том, чтобы девчонка была счастлива хоть немного. Он потащился с ней к ее мертвым друзьям, потому что каждый новый час, глядя на ее убитое состояние, ему все больше и больше хотелось вернуться в клетку в подвале Граймса, лишь бы не ощущать это нарастающее раздражение, что шло из груди, где сердце почему-то отдавало болью. Он простил ее в какие-то практически секунды, когда она ударила его словами о Люсиль, хотя это ведь абсолютно недопустимая доброта, о которой он и не помнил (она затерлась годами в попытках выжить, затерлась с жестокостью и усталостью от смерти вокруг, от невозможности предугадать будущее, с его совершенно размытыми границами). Он не чувствовал и капли ярости, растирая белеющий шрам, оставленный ему на память девчонкой — одну только непонятную волну опустошенности, когда смотрел на спящую Энн, которую он же вырубил в глупой драке, что уводила его от мыслей о том, что он может уйти, ничто его не держит рядом с ней, как и ее рядом с ним. Уже ведь тогда было невозможно принять решение об уходе, чтобы удивляться тому, что теперь уж он и подавно не в силах уйти. Но он расслабился — и это плохо. Ниган ведь знает (знает и Энн), что доверие — роскошь, которая сейчас на вес миллионных счетов, которые когда-то означали беззаботную жизнь в свое удовольствие. Они ведь знают, а правила нового мира пропустили их через свою мясорубку, и Ниган ведь так до конца и не поверил парням, которые проявили к ним доброту, позволив остаться у них в доме. Улыбались, махали им на прощание, бросив, что всегда будут им рады, если путь обратно будет лежат через эти же земли. Шерри ведь преподала ему хороший урок — предать могут в нынешнее время даже те, с кем ты в свое удовольствие трахался и делился последним куском хлеба, не то что абсолютно чужие, незнакомые люди. Они ведь нихуя о них не знаю — а то, что знают, возможно, абсолютная брехня, которую Гарри с Трэвисом придумали, заманивая в ловушку для долбоебов, из которых то стадо, на которое они с Энн нарвались, и состоит. И это его вина. Это дерьмо, в котором они теперь оказались. Ни Энн, что оголтелой чайкой помчалась, не глядя, вперед, отключив мозг, в котором почему-то не взывала все же вовремя сирена предостерегающим воем. Ни этих двух пидаров, что притворились друзьями (чуть ли не теми самыми доброжелательными соседями, которые обязательно на новоселье приносят свой фирменный пирог, делясь своим позитивом и уверяя, что лучшего места нет для жизни и воспитания малышей). Исключительно его, потому что должен был или же скорей он был обязан сказать Энн: нет. Даже не на ее желание дойти все же до этого ебаного порта в поисках лодки. Хуй с ним уже с этим портом и ее желанием — может быть он с ним уже даже был готов смириться, думая, что после того, как они дойдут, и она окончательно поймет, что затея эта бесполезная, она успокоится и примет тот очевидный факт, что все: чужая земля для нее теперь единственный дом, который пора принять, а он единственный человек, который принимает ее вот такой, какая она есть, со всеми ее заскоками и желанием в очередной раз его покалечить. Ниган должен был сказать свое категорическое "нет" на план пидаров, настояв на том, который сам разработал, пока Энн лежала в своей горячке, а он не спал очередную ночь (проверяя девчонку каждый час, вливая в нее очередную порцию теплой воды), сидя над картами и сверяясь с данными, что у него были от Саймона и патрулей, которые вновь возобновили свои рейды, уходя дальше от Святилища. И он прекрасно понимает источник ярости, из-за которого сводит скулы, а зубы стирают эмаль, стискиваясь до скрежета. В груди горит эта ярость, запахом его собственной крови, что просачивается через мелкие ранки на ладони, которая лежит поверх биты, на ее части с колючей проволокой, что и входит под кожу, когда рука сжимается сильней. «Если она умрет, виноват будут я». [если она умрет — виновата будет, только она сама] Энн медленно продвигается вперед. Измазанный гнильем спальник худо-бедно помогает не привлекать к себе внимание, хотя одного особо настойчивого типа пришлось уложить. Будь у нее открытое пространство и нормальная снаряга, она бы даже поборолась (с Танцующими и вовсе была бы возможность завалить все стадо — похлеще количество зачищали). Уложила бы ровно столько, на сколько хватило бы сил, прежде чем драпать или занимать высоту. Да тут и крыша автобуса бы сгодилась, чтобы дух перевести. Однако приходится работать с тем, что есть. Для начала было бы неплохо найти Нигана. «Может все-таки в город убежал?» Она сомневается, что успел. Еще и с щенком на привязи. Малой, конечно, силами Нигана натренирован неплохо, но… «Балбес еще такая бестолочь. Плюс столько запахов». Она осматривается, пытаясь прикинуть, где бы мог укрыться мужчина с собакой. «Под машину — не резон. Для него тесновато». Случись чего, ему будет сложнее выбираться из-под нее, чем Энн, которую выручает комплекция. Да и паршиво быть открытым со всех сторон…. «Нет, херня. Он не дурак». Мог успеть запрыгнуть в какую-нибудь машину. «Или там скорая — это раз. Грузовик с красным кузовом. Тоже неплохо. И мертвяки там собрались, как будто ждут чего-то. Кого-то. Это два». Она ищет дальше, и тут слышит короткий лай, тут же резко стихающий. Словно кому-то пасть рукой зажали. «Еб твою….»» У нее не было плана. [Как же так, котенок?] Она как наяву слышит в голове голос Нигана: "ебвтою мать, ребенок, что за хуйню ты опять творишь!" Да ничего такого. Просто действует моментально, по наитию, так, как ей кажется будет правильным. Не особо и задумываясь. — Эй-эй-эй, уважаемые!!! — Энн орет во всю глотку, избавляясь от спального мешка. «Здравствуй, мир, это я — твоя ебанутая Анечка. Скучал что ль?» Она стучит подобранной с земли трубой по капоту машины, привлекая к себе внимание масс. Масса, кстати, выглядит заинтригованной. — Обратите внимание на доступную, не прячущуюся еду! Первому добежавшему — ручку! Или ножку! Пальцы сжимаются на бите сильней, когда раздается голос девчонки. Ниган чувствует под второй рукой, как на голос дергается Бес, и жмет его к себе ближе, не позволяя шуметь, пережимая пасть, разжав биту и пачкая шерсть пса своей кровью. Ему и самому хочется рвануть с места, услышав голос Энн. Он понимает пса, потому что еле держит себя на месте, не шелохнувшись, когда слышит, что девчонка намеревается сделать, перетягивая на себя все внимание толпы, которая окружила машину, царапая ногтями стены кузова (и он почти уверен, что удача точно не на их сегодня стороне, и это укрытие по итогу и станет его могилой). Но ему похуй, что будет с ним — сдохнет и сдохнет, по иронии собственной же судьбы он давно считался мертвым, и может быть уже пора с концами. Но Ниган не хочет за собой тащить Балбеса, что дрожит у него под боком, и мужчине хочется даже смеяться от того, что, оказывается, всего лишь нужно было завести пса и ебанутого ребенка, чтобы в нем наконец-то проснулась вся его ебаная человечность (что его по итогу и убьет). Морщась от боли, которую неожиданно начинает чувствовать, когда ярость отходит на пару шагов, уступая место волнению, с беспокойством о том, что Энн может сейчас не успеть, Ниган пытается утихомирить собственное же сердце. А оно тарабанит в груди кажется так громко, что его не может не слышать вся округа, а все попытки Энн отвлечь мертвых от укрытия совершенно бесполезны, потому что стук из его груди яростней и громче ее собственных криков. Так сердце у него билось лишь в прошлом, но там удары предвещали приятное волнение, а не животный страх, из-за которого сводит желудок, а под кожей начинает гореть еще большая ярость, в жажде окунуться в чужую кровь, боль, и страдания. Ему хочется заорать для Энн, чтобы не смела рисковать собой — но они ведь два долбоеба, которые могут лишь хорохориться о том, что им поебать друг на друга, только один почти дает себя утопить, желая спасти, а вторая готова рискнуть оказаться сожранной мертвыми, лишь бы жопа бывшего (а может и нет) спасителя была в целости и безопасности. Что же с ними сука не так? В который раз этот вопрос встает поперек горла, как кость, которую не получается просто проглотить. Энн не торопится бежать, ждет, когда мертвые подойду поближе и поймут, за кем им нужно следовать. То и дело бросает взгляд назад и по бокам: вдруг кто поумнее или потормознее захочет со спины зайти. — Шеф! Ждите там! Не высовывайтесь! Я уведу их подальше и вернусь! Слышишь, Балбесина, вернусь! Пошевеливаемся, народ! А то я голову напеку! Она продолжает кричать, подбадривая своих фанатов, ускоряя шаг. «Если выживу — мне пизда». — Слышал, малой, она вернется, — он осмеливается заговорить, лишь когда стихает последнее скрежетание чужих зубов рядом, почесывая за ухом у Балбеса, что лежит мордой на его бедре. — Она у нас умница, справится и не с такой жалкой кучкой мертвяков, — усмехается, когда пес фыркает, как будто чихая, — только не смей сдавать папочку, а то житья ему не будет, узнай наш ребенок, какого ж я мнения о нем. Ладонь щиплет, а кровь становится грязной, теперь бы подумать, как не подцепить какую заразу, чтобы не лишиться руки, только не стараниями Энн, что в очередной раз решит его пырнуть ножом или уронить топор, а уже самостоятельно (даже будет обидно, что доконает его не девчонка). Он ждет, не двигаясь, хотя рядом уже давно не слышно и звука (только сердце в груди продолжает стучать все так же яростно), и Ниган мог уже не ждать возвращения Энн с ее оповещением о том, что его мудаческая задница может явить себя миру. Но он не хочет все испортить, спуская в унитаз все труды Энн по отвлечению мертвецов. Поэтому сидит и ждет. Ждет, горя потребностью причинить боль, и не кому-то там, кого не знает, с желанием наказать, преподнося урок, показывая то, кто в доме теперь хозяин. Теперь все по-другому. И его ярость иная, с которой он с превеликим удовольствием сначала вскроет череп Трэвиса, а после уже Гарри. А может и наоборот. Он еще не решил. Не решил, кого хочет заставить страдать больше: пидара номер один, что хохмил с ним про гейство, или пидара номер два, у которого с Энн, по всей видимости, намного больше общего, с его ебаным знанием русского, чем у Нигана. Ради них, он даже готов вспомнить свою любимую считалочку, чтобы растянуть для себя же удовольствие, что не оставит и капли зелени в радужке его глаз.

***

Два часа бегала по городу: виляла по улочкам, торчала в мусорных контейнерах, отбила задницу из-за неудачного приземления, устроила поджог, слегка заблудилась. Ее не было два часа и четырнадцать пятнадцать минут. Теперь, благодаря часам, Энн знает наверняка. Она нервно дергает ремешок, приближаясь к дороге, ведущей на пирс. За все время ее отсутствия у нее ни разу в голове не возникло мысли, что она может уйти, может не возвращаться. Мол, к черту вещи, Нигана, пса. [Нет?] «Нет». Она не думала об этом и отчего-то уверена, что Ниган никуда не делся. Кажется, они застряли друг с другом, пока кто-нибудь не окажется посмелее и не свалит в прекрасное далеко. Или потрусливее? Ричард утверждает, что они тянутся друг другу, потому что оба сделали себя изгоями. Утверждают, что им никто не нужен, ничто не дорого, а что же по факту? «Да пошел ты, Ричард. Что ты можешь понимать? Ты мертвый. Твой голос — плод моего воображения. Мои страхи». Все ее мысли об одном. «Лишь бы живы, лишь бы в порядке, лишь бы на месте». И плевать, что он ей там скажет, как посмотрит, как отчитает. Ниган все-таки не дождался, когда Энн даст добро, выбираясь из кузова самостоятельно. Медленно. Осматриваясь. Добивая поблизости отбившихся от общей массы мертвецов и только после разрешая из машины выскочить и Балбесу, который принюхиваясь к воздуху, несколько раз чихнул, из-за гари, которую ветер, тянул в их сторону. Спаситель догадывался, кто стал источником пожара, тихо ворча себе под нос о том, чтобы лишь бы сама не стала барбекю из-за дурости и неумения вовремя остановиться. Пока ждал возращение Энн, сходил за своим брошенным рюкзаком, а после сидел на ступеньке грузовика, постукивая концом биты по треснувшему асфальту, с каждым новым ударом, сжимая биту все сильней и сильней. Он знает, что в глазах у него ни капли чего-то светлого, одна ночь. Он ее чувствует. Она как патока бежит по венам вместо крови. Ему бы куда-нибудь выместить просто всю ярость, что кипит внутри него, как в жерле вулкана закипает лава, что вот-вот спалит, глотая все ближайшие поселения на своем пути, уничтожая все живое, только возродившиеся после долгой паузы, что даже затянулась, и уже казалось, что теперь все точно в безопасности. Ему бы просто сорваться, дать ярости выход на мертвых, но не живых. Только Ниган чем дольше ждет Энн, тем больше себя убеждает в собственной правде, а через нее, и в собственной вине. Накручивая (сжимая) внутри себя пружину. И теперь уже поздно. Энн не слишком удивлена, когда видит рвущегося к ней Беса, который натягивает поводок. Не удивлена, но улыбку сдержать не удается. Мужчина выпускает из руки край поводка, который резко натянулся, потому что, до этого, лежащий спокойно возле его ног пес, подрывается, бросаясь в сторону Энн, что появилась в поле видимости. Он дает малому сделать то, что хочется самому: кинуться к девчонке навстречу. И если уж не облизать ее с ног до головы в своем восторге радости, то точно стиснуть ее в своих объятиях. Переживал. За стеной ярости, страх потери, переживал так же громко. И злится, желая убить двух пидоров — для него было просто предпочтительней, чем согласиться с тем, что он слишком сильно волнуется за Энн и боится, что теперь точно он ее уже больше не увидит. Думает, что жалеет, что они так и не поговорили о той ночи (думать, что жалеет, что он для нее лишь — хуй с тобой, быть тебе должной я не хочу, трахай меня). Слишком сука он о многом жалеет и почему-то уже не хочет возвращаться ко времени, когда в нем было сожаление лишь о том, что оказался трусом с Люсиль, не сумев ее убить, оставляя ее тело там, в беспокойстве смерти, что обязана была дать покой. Но, как и он, ее муж, смерть оказалась той еще лживой тварью. — Шеф, когда ты в последний раз был на барбекю? Видал дым? Я там как раз устроила нехеровое такое барбекю. Правда, с прожаркой, наверное, переборщила. Зато это привлечет внимания все неупокоенной массы города. Ниган молчит. «Ой. Дурной знак». Скулы заострились от того, как стиснул зубы. «Еще хуже». Лучше бы ворчал. Лучше бы недобро шутил. Ниган молчит. Она видит, как его рука стискивается на рукоятке биты. А взгляд направлен в сторону, с которой они пришли. Кажется, она улавливает ход его мыслей. Он ведь предлагал другой маршрут, но парни предложили более быстрый и безопасный. «Ну с быстрым они точно не промахнулись. А насчет безопасного…. Мы ведь живы. Да и они могли не знать». [Или ты хочешь, чтобы не знали] — Эй. Ниган, — Энн берет его за свободную руку, надавливает пальцами на ладонь (а под пальцами шрам, ею же оставленный) и тянет за собой. — Пойдем, а? Я нашла безопасное место, где можно провести ночь. Но туда еще дойти надо, а я выдохлась, пока бегала. И ногу кажется подвернула. Пойдем? У малого и без того слишком много событий для его щенячьих мозгов. [она ж пиздит — про то, что устала. ты же это понимаешь? ты опять] «Да, пиздит». А может — нет. Что если все еще не до конца отошла от болезни. Он же переживал, пока сидел, вынужденно прячась, что ей не хватит сил именно потому, что слишком рано они двинулись в дорогу, и нужно было еще неделю хотя бы на то, чтобы Энн до конца восстановилась. Или она просто все сумела понять, глянув на него, поэтому выдумала усталость. Выдумала о ноге. [ты же понимаешь, что она пытается защитить их?! так какого хуя, ты вновь готов расшибиться, но уступить ей?! ТЫ ДОЛЖЕН ПОЙТИ И УБИТЬ ИХ] Но вопреки этому голосу (для него кажущемуся очень рациональным), Ниган не выдергивает своей руки из пальцев Энн, которыми она обхватывает его ладонь. Он даже на миг, как будто, выныривает из своей тьмы, когда Энн давит пальцами на огрубевший уже шрам на его ладони. Возможно, она правда не пиздит. Выглядит она уставшей. Волосы все растрепались, и часть липнет ко лбу, и, как будто, она даже вновь потеряла все оттенки розового в своих щеках, превращаясь в то белое плотно, за которым он наблюдал, пока она болела. [или просто ты пытаешься себя в этом убедить, чтобы вновь себя оправдать за то, что в очередной раз уступаешь ей] «ИДИ НАХУЙ». Они еще успеют вернутся. И лучше Гарри и Трэвису не оказаться на месте, когда они с Энн повернут обратно.

14.

— Добро пожаловать в бальный зал «Розали и Вайолет». М-да. Я знаю порно, которое называлось также…, — Энн открывает перед Ниганом двери, запуская мужчину и пса в подвальное помещение. Два бальных зала (точнее в одном точно бальный зал, а что во втором — все еще неизвестно). Небольшая раздевалка с душевой. Кабинет администрации, что больше напоминает своими габаритами чулан Гарри Поттера. Два туалета, кладовая, уже успевшая напугать ее ранее вывалившимися на нее метлами и швабрами. — Окно было приоткрыто. Как раз для мелких пигалиц моих размеров. Правда, рукав слегка подрала об стекло, пока лезла, зато какая отличная все-таки куртка. Пришлось тут посидеть минут двадцать, шарились по улице всякие подозрительные голодные рожи. Отсюда хорошо можно следить за ногами через высокие узкие окна, а вот пролезть через них — проблематично. Правда то, через которое я вывалилась в кабинет администрации, я бы все-таки закрыла чем-то. Не знаю…. В бальном зале маты навалены. Пристроить как-нибудь? Пока бегала, с живыми не встречалась, но черт его знает. Да, тут есть еще один зал. С заколоченными окнами, так что с улицы вообще непонятно, что там. Думаю, что все-таки еще один зал. Дверь заперта — поковырялась немного, но быстро не вышло, так что забила. На стук никто не отозвался изнутри. Может вы пока с Бесом оглядите помещения, а я попробую навести псевдо уют в зале? Вечереет. Ночь бы тут переждать, а? У него начинает болеть голова. Энн как будто пытается помешать ему вернуться к своей ярости, мыслям, из-за чего и тарахтит, не переставая. Хочется гаркнуть на нее, чтобы уже просто замолчала, но силы все свои он израсходовал, когда махал битой, выцепив двух мертвых, что окончательно отбились от «своих», размазывая их мозги по горячему асфальту. Так что теперь остатки своих сил тратит если только на то, чтобы в очередной раз закатить глаза. С хуя ли вообще взялась вся эта ее забота о нем? Вон руку его из своей не выпускала, пока они не отошли как можно дальше от дороги, и она не завела его чуть дальше вглубь городка, где от стен домов отбивалось эхо их шагов по пустынным улочкам. А теперь тарахтит, заваливая его информацией, и, нет, ему не кажется, раздавая ему поручения (с хуя ли вдруг она решила, что может им командовать?). С хуя ли вообще кажется какой-то взволнованной? [неужели, ты думаешь, все это из-за тебя? а может, все таки, из-за тех двух пидаров? она ведь тебя забалтывает не потому, что беспокоится, что ты уйдешь куда глаза глядят, может из-за этого пострадаешь, боится, что больше не увидит тебя. она тебя забалтывает только потому, что переживает из-за тех, кто ей будет уж поинтересней тебя]. «Я ТЕБЕ СКАЗАЛ: ИДИ НАХУЙ». Энн тарахтит почти без передышки, не давай мужчине и слова сказать. Чешет притихшего Беса за ухом. Ей кажется — малой испугался (или она проецирует на него своих глубоко спрятанные страхи). Энн все еще не верит, что Гарри и Трэвис могли их подставить со стадом, специально отправить по тому маршруту, где они встретятся с мертвецами. Да на кой хрен им это делать? Хотели бы — давно прирезали бы. Ну или попытались бы. Нет. Просто не повезло. «Точнее, кому-то не стоило так радостно скакать горной козой, привлекая к себе внимание». [Ты слишком расслабилась в его компании. Полагаешься на него. Что будет, когда он уйдет, котенок? Найдешь подвал и посадишь его там, как личную зверушку? Такого зверя клеткой не удержишь. Ничем не удержишь. Думаешь, ему сильно нужна твоя компания? Думаешь, твой новый русскоговорящий друг был прав? Я — единственный, кто по-настоящему о тебе заботился. А он — ты для него просто забавный случай, скрасить время, не более] «Это не ты. Это мои внутренние страхи. Ты умер. Умер. Так сдохни уже окончательно, пожалуйста». Она, правда, боится, что Нигану все остопиздит и он уйдет? Кажется, да. Ниган прослушивает половину из того, о чем болтает Энн. Хмурится. Осматривается. Место кажется ему ничем не хуже и не лучше тех, в которых они уже устраивали для себя временное жилье. Даже запах той же сырости его нисколько не напрягает. Им всего лишь нужно здесь переждать ночь. А ему нужно сказать, что он больше не согласен тащиться к порту — слишком много сложностей, его заебали все эти сложности, ради пшика, которым и окажется окончание их путешествия. Никакого корабля им не найти. «Хватит. Пора заканчивать. Пора возвращаться». Пусть он и в душе не ебет, куда именно им там пора возвращаться. — Побудь-ка ты с ней, малой, — Ниган нуждается в тишине и одиночестве, поэтому он подпихивает Балбеса в сторону Энн, а сам удобней перехватив биту, уходит дальше по коридору исследовать подвал, в котором когда-то звучала музыка, и люди проживали свои жизни, смея мечтать. И прежде чем вернуться обратно к Энн, он долго стоит у стены в душевой, касаясь холодного кафеля лбом. Он устал придумывать оправдания — тому, что начал чувствовать. Тому, чего не хотел больше уже никогда чувствовать. И он давит с силой на шрам на своей ладони, желая очнуться.

***

Энн перетаскивает маты так, чтобы если кому-то приспичило заглянуть в окна, они бы не слишком бросались в глаза. Окна бы, конечно, занавесить чем-то, но для этого нужна помощь шефа, чтоб подержал ее — так не достанет. Она отряхивает маты от пыли, а перед глазами ошметки мозгов и крови. Ниган буквально размазал встретившихся им по дороге мертвецов по асфальту. Если бы он приговаривал что-то в своем духе, шутил, ругался, она бы поняла и не парилась. Ну отвел душу и ладно. Но Ниган размахивал битой с такой яростью, что было слегка стремно представить, а кого ему там фантазия нарисовала вместо давно сгнивших лиц. У него что-то такое было в глазах…. Она вроде всего несколько раз видела, чтобы у него так — до черноты — темнели глаза. Один раз, в том заброшенным поселке, когда она обронила, что ему стоило лучше заботиться о своей жене. Второй — когда пошутила после того, как он вытащил ее из воды. — Hm. A ti chto takoe? Энн наклоняется, подбирая с пола посеревший от времени айпод с воткнутыми в него розовыми наушниками. «Ну надо же. Давно ты тут валяешься?» Она без особой надежды включает его. Столько лет прошло — вряд ли он…. «ТВОЮ МАТЬ! ОГО! ОГО!» Треснутый экран приветственно моргает ей. Энн торопливо, не зная сколько там батареи, и как долго продлится чудо, втыкает наушники в уши. Dance with me, darling Forget the world I'll hold you in my arms As we twirl around…. Энн не знает, в какой именно момент она скинула с себя тяжелые ботинки. Не знает, в какой момент сбросила футболку, оставшись в спортивном топе. Совсем не помнит, когда это свалилась с нее резинка, удерживавшая отросшее гнездо волос более-менее на одном месте. Какое-то время она просто стояла посреди зала с закрытыми глазами и слушала песню. Тридцать секунд и сначала. Сорок секунд и снова сначала. Минута и опять сначала. А затем она позволила телу слушать музыку и выбирать те движения, которые бы рассказали историю. В детстве, когда она впервые заинтересовалась танцами, мама отдала ее на классические бальные танцы. Но Ане быстро наскучило. Слишком строго, слишком много рамок и правил. Сюда не ходи, туда не ходи. Джаз модерном ее заразила Саша — капитан их команды. Аня ждала подругу с тренировки, заглянула на несколько секунд и поняла: хочу — мое. Ей нравилась (нравится) эта экспрессия, страсть, ранимость, хрупкость, жесткость. Ее влюбила в себя та буря эмоций, что показывали танцоры во время выступления. В ее понимании это было похоже даже не на танец, а на ожившую историю с книжки. Энн, не слишком жаловавшую групповые занятия, приворожила слаженность команды, то, как одно движение перетекало в другое. Энн и не представляла, как же она по этому всему скучала. По музыке, по голосу, по смыслу, что для каждого свой, по сбивающемуся дыханию, по этой особенной боли в мышцах, по тому воодушевляющему ощущению полета, когда подпрыгиваешь вверх, и головокружению, когда делаешь кувырок. Вверх — к потолку. И вниз. Она тяжело дышит, смахивая со лба налипшие пряди волосы. Щеки горят. Она не чувствует саднящих коленей, когда снова опускается на пол. И не болят исцарапанные ладони. Энн танцует, проживая все то, что происходит в песне. Она делает очередной поворот, когда вдруг замечает в отражении настенного зеркала Нигана, застывшего в дверном проеме. Но он обнаруживает себя завороженным на пороге комнаты и не сводящим взгляда с девчонки (как он вообще прошел путь от душевой до зала — не помнит). Внимательно. За каждым ее движением. Чувствуя, как переваривает дыхание, сдавливая глотку похлеще, чем вода на дне реки, куда его за собой тащила Энн. Сейчас она опять его тащит… только теперь уже по дну горной реки, где он ломает все кости об острые камни. Каждым своим движением — до острой боли у него под ребрами. Он толкает по горлу вязкие слюни, что скопились во рту, и опускает голову вниз, вместе со взглядом, когда Энн обнаруживает его, обрывая свой танец. Ему не хочется. Не хочется. ЕМУ БЛЯДЬ НЕ ХОЧЕТСЯ ВНОВЬ ВСЕ ЭТО ПЕРЕЖИВАТЬ. И ощущать, как вновь сбоит сердце. — Звал? — Энн вытаскивает из уха наушник. Магия улетучиваются (но не совсем, она все еще в ее гулко бьющемся сердце). — Не слышала. Прикинь, нашла айпод! Все еще живой! Круто, да? Не помню, когда в последний раз так слушала музыку. Зато помнит, как слушала ее вживую. У той брошенный лодки, в лунный вечер. «Твою-то мать, Ниган». — Ты в душевых был? Не смотрел, там хоть что-то работает? Смыть бы с себя запах мертвых. А то Бес на меня косится неодобрительно. — Я открыл дверь во второй зал, проверил на наличие гостей: ужином ни для кого быть не придется. Окна в кабинете я забил матрасами, взятыми как раз из второго зала, а в душевой есть бак с водой. Какой-то умник соорудил там самодельный душ. И от воды даже вроде не сильно несет болотом. Тебе должно хватить, — жалеет, что увидела его (хочет, чтобы она продолжила танцевать так, как будто его и нет). Хочет, чтобы они вернулись во времена в Святилище, когда она больше забавляла его в своем нелепом платье с ебаным единорогом, когда если у него на что и был стояк, то на вкусный ужин, что лидера ждал в его комнате, и дорогой виски, который он пил, балуя себя не чаще раза в неделю. [возможно, вам просто нужно трахнуться, и вся магия растворится] Разве не будь он в подобном уверен, уже не сделал бы это? Тем более «ОНА ПРЕДЛАГАЛА». У Энн складывается подозрение, что Ниган пытается от нее отделаться или что-то скрыть. Потому что вот такое торопливое изложение событий скорее уж свойственно для нее. Например, она так делает, когда пытается избежать какого-то разговора, перевести тему, что-то скрыть или, когда ей пиздец как неловко. «Он меня передразнивает? Или это заразно? А если заразно, то что же ты, шеф, пытаешься тогда скрыть?» — Ладно. Спасибо. Она подбирает свою футболку и ботинки с курткой, осторожно складывая их в углу, чтобы не валялись посреди зала. Бес уже с меньшей любовью пялится на обувку и почти не пытается ее жевать. Не зря ж столько ему игрушек нашли, да и тренировки Нигана дают о себе знать. Энн закусывает губу, пока копается в своем рюкзаке в поисках свежего белья и футболки. «Штаны можно прополоскать. Ну не высохнут к утру, и черт с ними. Посплю без штанов. Рядом спящий дал понять, что он не заинтересован». Она разочарована? — Я оставлю тебе воды. Мне много не надо. — Я отдыхать, — Ниган ругает себя за то, что не смотрит на Энн, избегая взгляда на девушку из-за собственной трусости, из-за которой ему хочется сейчас кинуться на нее и просто…. Он уже даже не знает, что может быть под этим «просто» в его голове. Он то ли хочет ее обнять. То ли поцеловать. То ли зажать у стены и отыметь, поебав на нежность, свои мысли о том, что она в нем вызывает и всю остальную поебень, которая заставляет чувствовать себя хуево. Он роется в своем рюкзаке, достав фляжку со спиртом, и сразу делает из нее несколько жадных глотков, а после льет немного на свою ладонь с ранками из-за проволоки, которые промыл в душевых, смывая кровь с рук и пыль с лица, оставляя большую часть воды для Энн. Забота о ней внутри него, как будто на автомате. — Не забудь покормить Беса и сама что-нибудь съешь, — он бросает Энн это через плечо, чуть повернув голову в ее сторону. Хорошо, что в зале света слишком мало (пару ламп, что Энн, видимо, отыскала, и они оказались даже на удачу рабочими и с керосином), чтобы видеть его лицо, его взгляд. Ниган опускается на приготовленные Энн матрасы. Кто-то все-таки жил в этом зале и не один день, пусть трупов здесь они с девчонкой и не обнаружили, но те же одеяла, лампы, заколоченные окна, да и вода в самодельном душе, говорят о том, что это место для кого-то было домом. И, может, здесь по итогу не стоило им оставаться (может то, что вынудило уйти живущих здесь людей, все еще где-то поблизости). Но Ниган плевать хотел на то, что вновь попытается его убить, потому что его мозги кипят не меньше мозгов Балбеса, для которого этот день выдался очень травмирующим. И даже, кажется, не из-за толпы мертвецов, а именно из-за Нигана, что до усрачки напугал пса, выйдя из себя, смалывая до состояния желе чужие мозги. Она совершенно никого не пыталась поразить танцем. На какое-то время Энн просто забыла, что она здесь не одна. Да она и не помнила, где вообще находится и когда. Хотелось ли ей, чтобы Ниган как-то отреагировал, раз уж увидел, как она танцует? «Да. Твою мат»ь. Пусть бы и пошутил, но хоть что-то, хоть какая-то реакция. А он отворачивается, как… «мудак. Ну и хер с тобой». В какой момент она начала реагировать на все так остро? Как какая-то сопливая, глупая, [влюбленная?] дура! «Чего-чего???» — Отдыхай. Сам бы, кстати, чего поел. Бес, жди здесь. «Не один ты можешь команды раздавать».

15.

Они всегда приходят в самый неподходящий момент. Кошмары. Не то чтобы они частенько дают Энн передышку, но самые страшные, реалистичные кошмары приходят именно в то время, когда ей кажется, что все — они наконец-то отступили, и ей будет сниться какая-нибудь чепуха. Ошиблась. Опять. Энн засыпает в кои-то веки быстро. Даже улыбается сначала во сне от приятной щекотки. Щекотка становится царапаньем. Сначала немного неприятно, потом все больнее и больнее, будто чьи-то пальцы пытаются продрать ей кожу и добраться до мяса и костей. Энн открывает глаза. Она в подвале. Она ничего не видит, но по запаху помнит — это подвал. Тот самый подвал. Надо проснуться. — Ричард! Ричард, это ни хуя не смешно! Открой… Темно — хоть глаза выколи, и рядом кто-то хрипит, так что она продолжает шепотом: — Дверь. На нее нападают. Это она помнит. Она отталкивает невидимого врага ногой. Один раз, второй. Нечто в темноте ворчит в ответ (слишком осознанным голосом, но некогда удивляться). Энн точно помнит, что второй враг должен подойти слева. Но она ошибается. Опять. На нее нападают сзади. Костлявые, но очень сильные, руки до хруста сжимают ребра. Зубы впиваются в плечо. Энн пытается закричать. «Проснись!!» Ничего не получается. Она закрывает глаза, бессильно барахтаясь в чем-то обволакивающем. Энн снова открывает глаза. «Что-то новенькое». Святилище. Не помнит, чтоб оно ей снилось раньше. На Энн дурацкое цветастое платье. Не то, что с единорогом, а то, что ей выдали взамен одежды, когда «суд» вершил правосудие над Паоло и человеком из Королевства. Люди вокруг замерли в ожидании. Но на коленях вместо Паоло и того второго стоит… «Ниган». — Все будет хорошо, ребенок. У меня череп из стали, как мои яйца. Ричард размахивает бейсбольной битой, ходит туда-сюда возле Нигана. Ричард играет. Издевается. — Нет! Не надо! Энн пытается сделать рывок вперед, но ее крепко держат — Ричард. И толпа вокруг превращается в Ричарда. На нее смотрят сотни голубых глаз — такие внимательные, понимающие. И чуть ли не отеческая улыбка на сотнях лиц. — Почему, котенок? — Все будет хорошо, ребенок. — Потому что… Ей зажимают рот. Она пытается закричать, вырваться, извивается, путается в руках, которых стало так много. Ричард делает замах. Энн сдавленно кричит в ладонь, зажимающую ей рот. — … Это все сон, просыпайся…, — шепчет Ниган, не обращая внимания на кровь, заливающую ему глаза. Ричард снова делает замах, Энн закрывает глаза. На щеке что-то очень горячее. Руки душат ее, не дают сделать и вдоха. А надо ли теперь?

***

— Хватит меня, блядь, пинать, — он ворчит сквозь сон, когда по его пояснице, проходится еще один толчок, теперь уже более чувствительный, чем все предыдущие. Какого хуя она опять легла к нему так близко. Пусть девчонка и проебала свой спальник — вновь — но в подвале, было достаточно спальных мест и теплых одеял, чтобы она тянула на себя то, которым укрылся Ниган. Да и ночи были уже не такими холодными, чтобы жаться к нему в оправдании после, что так спать теплей. Он пытается вновь уснуть, но теперь ему мешает не очередной пинок по его пояснице или ноги девчонки на нем, или руки, или она вся (и даже не то, что она окончательно забрала у него одеяло, путаясь в нем, что он и увидел, когда повернулся), а то ли тихие всхлипы, что раздаются, то ли это попытки кричать, что обрываются, как если бы рот закрыли, не позволяя произвести и звука. Ниган поворачивается, ищет в темноте Энн, которая беспокойно ворочается и еще только больше запутывается в одеяле. Ей уже снились при нем кошмары, но она посыпалась быстро, а тут же не реагирует даже на его голос. Мужчина подается ближе. — Энн, — касается рукой ее плеча, а после перехватывает, не давая ей дергаться, — ребенок. Проснись. Шшшшшш, это все сон, просыпайся, — он ведет ладонью по ее лбу, думая, что возможно, у нее вновь могла подняться температура, в новой лихорадке, из-за чего у нее и не получается вырваться из своих кошмаров. Но тут она распахивает глаза, смотря в хаосе своих снов на него. — Тише, все хорошо. Это я. Мудила, которого ты все не добьешь, — осторожно распутывает ее из одеяла, говоря очень тихо, переходя лишь на несколько нот выше, чем шепот. — Твою мать, — шепчет Энн, распахивая глаза и видя перед собой очень даже живого Нигана. Она еще продолжает рефлекторно после сна дергаться, пытаясь выбраться из одеяла, в котором стало так душно. Мужчина помогает ей выпутаться (постаралась Энн на славу), и она обессиленно роняет голову обратно на подушку. Тахикардия все никак не отпустит. Глаза еще сонные, но в голове бьется мысль, что черта с два она сейчас позволит себе уснуть. «В гробу я видела такие сны. На хрен все». Она подумывает о том, чтоб встать и умыться, придумать себе занятие до утра, но вместо этого продолжает таращиться на Нигана, убеждая себя в том, что этот засранец действительно в порядке. «Просто у меня мозги и без биты отбитые». Это все ее подсознание, только оно. «Ричард мертв», но это очень удобный образ, чтобы спроецировать на данную ситуацию. Она боится, что Ниган уйдет. Она не хочет, чтобы он уходил. «Твою мать». Ему бы хотелось узнать, что ей каждый раз снится. Из-за чего она просыпается всякий раз, как будто вырывается из личной клетки, глотая наконец-то свежий воздух, как глотал он, когда его впервые Рик выпустил из камеры. Но с Энн он только в Святилище плевал на ее личные границы, теперь же каждый шаг ближе, как ножом по его же сердцу. Он опускается на ее же подушку головой и смотрит в ее сонные глаза. Решение в голове какое-то молниеносное (а лучше бы лег спать). — Почему в ту ночь ты предложила мне себя? — пусть соврет или скажет правду, но только пусть эта правда будет заключать в себя что угодно, но только не те слова, где она ему скажет, что и он стал для нее чем-то большим, чем просто попутчик, с которым будет легко расстаться. От напряжения сводит мышцы. От напряжения все внутренности сжаты в тугой ком. Ниган тянется кончиками пальцев к женским скулам, ведя по ним осторожно и нежно — Я…я. Ну я. Я не знаю. А разве это важно? — последнее она шепчет едва слышно, когда пальцы тянутся к ее лицу. Не пытаются сжать с силой, ущипнуть, щелкнуть. Ничего такого — наоборот. Очень нежно, осторожно. Энн смотрит завороженно. Вместо глаз у Нигана темные провалы, такие омуты — почему-то совершенно не пугающие, разве что совсем немного, но это не страх, а что-то другое. Сердцебиение замедляется. Сильно замедляется. — Ты даже не понимаешь, ребенок, что ты натворила. Ты ведь думаешь, что тебе все всегда сойдет с рук. Ты ведь дурная, что с тебя взять. А что, если бы я тогда принял твое предложение? — он спускается пальцами по ее скулам на губы, мягко касаясь их. По линии нижней губы, — я целовал только одну женщину в своей жизни. Одну, — почему ему сейчас взбрело в голову об этом заговорить? Вообще заговорить. Мог вновь отвернуться и попытаться уснуть. И похуй, что там будет с Энн: уснет ли или будет маяться до утра, не придя в себя от кошмара, из-за которого на ее глазах он видел капли слез. Что ей снится? Кто заставляет чувствовать боль? Тот же, кто оставил ей на память все эти шрамы на ее теле? Она даже не уверена, что сердце вообще на месте. «Сам ты дурной, дурной», — но не может сказать и слова, пока Ниган проводит пальцами по ее нижней губе, да и так и замирает на ней. «Наверное, вот так ощущается смерть», — все замирает, ты замираешь, вязнешь во времени, как муха в киселе, ни вздохнуть-ни выдохнуть, и так хочется сказать: "Ну давай уже! Хватит дергать кота за бантик". Может быть у Нигана и смерти действительно есть что-то общее? Или он читает ее мысли. Кота за бантик он перестает дергать. Ниган вздыхает очень тихо. — Ту женщину, я любил, ребенок. И больше ни одну после нее, сколько бы их у меня ни было, — он хочет поцеловать девчонку. У него в паху боль такой силы, как будто ему кто-то зарядил по члену со всей дури. Энн не успевает удивиться его последней фразе — мозг, как компьютер из-за системной ошибки, вырубается. Ему хочется, чтобы она ответила ему. Хочется вернуться к тем мыслям, где он был уверен, что Энн никогда не предложит ему себя, как обыкновенная шлюха, множество которых он перетрахал и давно уже перенасытился подобным. И сейчас его просто тянет. Как тянуло убить двух пидаров, что направили их напрямик в руки смерти. Или еще сильней. Отчего он и не в силах этому сопротивлятся, когда окончательно сокращает расстояние между собой и Энн, и свои пальцы, которыми рисовал линии на ее губах, заменяет на свои губы. Он целует ее не так нежно, как в первый раз на вышке. Без этой изучающей осторожности, где искал ответы для себя в первую очередь. Его губы в этот раз настырней. А руки подминают под себя женское тело, когда он оказывается плотно прижатым к девчонке, не давая ей дышать. Пусть уже поймет, что чувствует он рядом с ней. Она не отвечает какие-то там секунды. И дело не в том, что она тратит время на обдумывание целовать в ответ или нет — нет, это решение принято давно. Тело немного тормозит и не догоняет от неожиданности. Зато, когда догоняет, Энн успевает втянуть носом побольше воздуха, так чтобы в ближайшее время и не вспоминать о таких низменных вещах как дыхание. Сердце снова разгоняется, сердце стремится на финишную прямую. Ничего ее не отвлекает, а где-то в глубине души Энн понимает, что все еще не готова. Возможно, не слушай она так внимательно свое дыхание, его дыхание, она бы услышала голос разума: «вот бы сейчас Бес проснулся и прекратил все это». Но Энн не слышит. Горячо. Горячо. Так горячо, что хочется сигануть с разбега (или же пойти первым по ебаному мосту) в ту речку, в которой они с Энн вместе искупались. Потому что начинает казаться, что если не суметь избавиться хоть на половину этого жара, он просто вспыхнет изнутри, как чертов промасленный факел. И это дерьмо, совершенно не кажется Нигану чем-то здоровым. Даже то, что он вообще заговорил с Энн на тему, о которой они более не упоминали вслух, уже ебаный пиздец.. Он же нихуя не знает — возможно, она и вовсе обо всем уже забыла, и то, что было на вышке, действительно припадок лихорадки, чтобы он был уверен, что тогда она предложила себя хоть в доли разума. А то, что он не удержал свои руки при себе, ощущая, как внутри все крутит от желания протянуть руку и прикоснуться к девчонке, так совершенно лютый пиздец. А поцелуй же… [из какого разряда этот пиздец?]. Возможно ли ему вообще найти определение или нужно просто забить и уже делать то, что начал? Но это не может быть чем-то попадающим под определение «нормально». Она моментально свыкается с тем, как царапает кожу щетина, и удается — пока — не погрязнуть в малоприятных ассоциациях. Она запускает ладони под футболку мужчины немного неуклюже, не зная, где же остановиться: то ли на животе (отчего кровь приливает к щекам), то ли на груди, где сердце бьется об ладонь, как отбойный молоток. Она целует так, будто от этого зависит её (их) жизни. Мужские руки также слепо скользят по её телу (будто бы Ниган тоже не может определиться, где лучше задержаться). [вы два неадекватных долбоеба, что для вас вообще входят в понятие «нормально»?]. Останавливаться ведь действительно не хочется. Замирает всего-то на несколько секунд, чтобы прислушаться к реакции Энн, готовый тут же все прекратить, стоит девчонки только немного среагировать на его действия с негативом (ей было достаточно лишь чуть надавить на его плечи, как он бы все понял — ей, блядь, следовало это сделать, оттолкнуть его, дать ему пощечину, врезать коленом по его яйцам). Что угодно, и похуй на еще большую неловкость, что могла бы между ними после возникнуть или же нет: потому что это была бы точка, повод уйти, найти эти неизвестно куда подевавшиеся силы и смелость — или что там еще сука нужно — чтобы суметь не вернуться, чтобы закончить их непонятную дружбу и не менее непонятные отношения. Называет ее дурной — но именно в ней как будто надеется найти наибольшую рациональность здесь и сейчас, пока руки начинают блуждать по ее телу. Пока губы отнимают воздух, сталкиваясь языками, не отдавая и мгновения власти в самом поцелуе. Он ведет — он все это начал, во власти же Энн, если только все прекратить. Но ничего не происходит. И он не знает почему. Почему она под ним податлива, а ее руки не уступают его. Бродят. Ищут. Что в ее голове? И есть ли там хоть что-то из обычного желания, того, в котором женщина хочет мужчину и наоборот. Или все это для нее несет лишь тот характер долга, который ей так жаждалось отдать ему, чтобы только не быть должницей. Ниган ведь и не считал ее ни в чем ему должной — выдумала для себя сама, а после и его в это дерьмо втянула, что теперь не может до конца отбросить ту ночь, ее предложение — повод. И это на мгновение как будто даже срабатывает той ледяной водой из речки. Внутри как будто становится чуть менее жарко, потому что ему блядь все еще не хочется, чтобы между ним и Энн все было только из-за придуманного долга, потому что боится, что стоит только все это сделать по этой причине, он ее потеряет, даже если она не уйдет, все равно ничего не продолжится так, как было до. Сотрется выдуманная дружба, в которую Ниган сам и не верит, а стоит ему только распробовать Энн как женщину, все станет только хуже, как для него самого, так и для Энн, которая, возможно, просто перестанет себя чувствовать в безопасности рядом с ним. Она с тихоньким стоном в его губы с отчаянной смелостью охватывает его ногами, прижимается к нему. В животе скручивается тугой узел, крутит, вертит. Мужское тело сверху давит. Энн слышит чужой ехидный голос: ну давай же, крошка, впусти меня. Она дёргается. «Нет-нет-нет». [может, ты по итогу наконец-то выспишься]. Кажется, это действительно может быть плюсом, но нихуя это не плюс. Пусть и ругается, когда она пинает его во сне, когда забирает одеяло, когда через сон кричит, а после ничего не объясняет — но без этого уже и не хочется. То ли он по-настоящему заебался от одиночества, то ли Фрэнк, спасая девчонку от «ужасного» лидера, знатно тогда ебанул его по голове, что все внутри черепной коробки смешалось до состояния жижи, и больше нет отдельно существующего рационального, холодного и расчетливого лидера Спасителей от того мужчины, которому нравилось любить и быть любимым. У него получалось держать границы внутри себя. Он получал от этого настоящее удовольствие, забывая себя прошлого, с теми крупицами и умениями быть более чутким, сочувствующим (все то дерьмо, что для нового мира было абсолютной слабостью, ведущей к смерти и новым потерям). Ему нравилось заниматься сексом без тяжелых после него последствий и обязательств. Пусть он и обеспечивал своим девочкам в Святилище в качестве мужа защиту и безмятежную жизнь, но это не тоже самое, что было у него с Люсиль (он не думал с ними о том, что ему хочется детей, не думал о том, что хочет, чтобы у них было все только лучшее, стараясь все больше и больше, потому что следом же все больше и лажал). Все это было налегке. Потрахался с одной, завтра с другой, послезавтра нашел еще себе три новых "жены". И с ними он не вспоминал о том дорогущем ковре, на который были спущены почти все деньги, который был безумно мягким на ощупь, и, который после в голове всякий раз возникал с образом любимой женщины, что лежала на нем с улыбкой ребенка, хлопая рядом с собой и упрашивая его полежать с ней (а он смотрел на нее с порога комнаты, ловя себя на не прекращающейся ревности к солнцу, что садясь за горизонт, так вольно и смело своим остатком света, прикасалось к его женщине). У него вообще нихуя не сохранилось воспоминаний о его "женах", потому, что ничего личного между ними он не допускал, а с Энн же — у него этих воспоминаний уже сейчас наберется вагон и та самая тележка, что по размеру будет как целый состав. И это ее: я не знаю, с вопросом о важности. Ему было нужно сказать — да. Это важно. Пусть бы объяснила. Объяснила блядь все свое для него непонятное поведение, и может это позволило бы ему сейчас — когда его язык хозяйничает у нее во рту, а руки хаотично шарятся по молодому, женскому телу — не зацикливаться на одной, очень назойливой мысли: для нее это все такой же долг, отдав который, у них уже ничего общего не останется. Мужское тело давит сильнее, тяжелее дышать. Руки задевают грудь, Энн вцепляется пальцами Нигану под лопатки. Опять голоса, они звучат уверенней и громче: ты что целочка? поцелуй меня, детка, поцелуй так сильно, как хочешь жить. «Уйдите!» Мужское тело сверху давит. Нечем дышать. Энн задирает голову назад, смотрит в потрескавшийся потолок, пока мужские губы жадно изучают её шею. Его губы на ее шее. Он не против, когда Энн уводит голову назад, задирая вверх, открывая шею. Ладони вверх по бедрам. Он и хотел бы может все еще остановиться, но сила воли как будто сдулась, как шарик, или же лопнула с громким хлопком, оглушив, создавая ощущение нереальности происходящего, хотя уж стояк — точно более, чем реален. Как и на вышке, но тут оно все хотя бы теперь объяснимо, и здесь он уж точно не чувствует, как его душит непонятная для него и совершенно незнакомая для его мозга неловкость. Сейчас же Ниган даже немного двигает бедрами в имитации толчка в сторону Энн, чувствуя, что члену уже становится больно находиться под брюками и тереться об ткань. Чувствуя, как руки Энн цепляются за его плечи, лопатки, с большим хаосом в том, как пальцы хотят проникнуть под кожу. И это ему слишком знакомо, пусть он еще ни разу и не сказал Энн о ее привычке оставлять на его руках синяки, когда в своих кошмарах она цепляется за него, как за маленький островок безопасности (как будто только так способна спастись и найти дорогу обратно). Ниган прогибается немного в спине под давлением ее рук, напряжение в мышцах усиливается, когда он бросает взгляд на Энн, что напоминает ему сейчас себя в момент, когда черными от страха глазами она, цепляясь за него в реке, тащила его на дно. Она смотрит на потолок, а трещины ухмыляются паскудно в ответ: тебя когда-нибудь брали сзади? «Хватит». Мужское тело давит. Она хватает ртом воздух. Горячие руки сжимают её бедра, пальцы цепляют резинку белых трусиков. Лица с потолка показывают ей язык: какие у тебя симпатичные белые трусики, малышка, покажешь, что под ними? Лица кричат: снимай эти блядские трусики, пока я их сам не порезал! «Хватит!» — Хватит! Энн отпускает Нигана, ерзает, сжимая судорожно колени, смотрит на него глазами, где радужку почти съел зрачок: — Мне… мне надо в туалет. Ниган прекращает сразу. На коротком "хватит", пусть тело и против. Тело передергивает в нервной дрожи и в судороге. Но он застывает и не сопротивляется, когда Энн пытается из-под него выбраться, отпускает ее, хотя ему этого и не хочется. В растерянности хмурится, смотря за тем, как девчонка убегает в сторону темнеющего прохода в коридор. Падая на спину и растирая ладонями лицо, Ниган продолжает хмуриться, поджав губы, на которых все еще вкус женских губ, вкус ее кожи. Он ни хрена не понимает, что произошло. Что в голове девчонки так резко переключило тумблеры, что она сбежала от него (каким своим действием он эти самые тумблеры переключил — ему бы все же хотелось знать, чтобы если вдруг, не пройтись вновь по тем же граблям). Он ведь был осторожен. Или нет?

16.

— Ты должен сходить к ней, милый. «Что? Нет!» Он нихрена не должен. Ниган вздрагивает, подскакивая с места, как ужаленный, когда в голове (а кажется, что вот, рядом, здесь же — он может даже увидеть) раздается голос Люсиль (она ведь с ним уже так давно не разговаривала, а ее образ он как будто даже начал забывать). За голосом ее грустная улыбка, с грустным взглядом и тем понимающим в нем, что было только в ее глазах, и больше уже ни в чьих. — Она тебе доверяет, милый. И ты за нее переживаешь. — Нет, — он огрызается, стоя спиной к матрасам, которые служили им с Энн кроватью и на которых, он блядь уверен — сука уверен на всю тысячу и все десятки тех голов, которые разбил своей битой, — что если повернется, то точно увидит на них сейчас сидящую Люсиль. Она пристроилась где-то на самом крае — она всегда любила сидеть именно на самом крае кровати, диванов, кресел — и смотрит на него с той своей понимающей грустью, от которой ему сейчас будет еще паршивей. Она по-доброму усмехнется на его попытки соврать в своем нежелании соглашаться с тем, что он действительно переживает и не понимает. — Ты же хочешь понять. Тебе ведь уже не отделаться от этого, милый, и тебе ведь важно начать ее понимать, как и меня когда-то. И ты умеешь в этом стараться, любимый. — Она не ты, и я уже давно не тот, — Балбес проснулся уже давно и теперь смотрит на него с подозрением в своих щенячьих темных глазках, не осмеливаясь даже двинуться с места, хотя хвостом стучит по полу, дергает им из стороны в сторону. Ему не понять, чего это Ниган тут решил поддаться самобичеванию, огрызаясь на воздух, с которым и спорит. Ведь никого другого больше рядом нет. — Ниган… — Да понял я блядь, понял! — он ныряет в темный проем коридора, уже зная, что если обернуться, вот сейчас, то за спиной точно никого больше не будет, как зная и то, что да, его мертвая жена как всегда права — ему важно начать понимать Энн.

***

Энн сидит на холодном кафеле, прислонившись к двери. Ногти царапают подсохшую корочку ссадины на коленке. «Дурадурадурадура». С чего она вообще взяла, что может? Что изменилась? Что страх близости исчез по мановению волшебной палочки? Она стискивает бедра, ощущая влажность намокшей ткани между ног. С телом все в порядке. Тело отвечает, как надо. По крайней мере, оно пыталось. А вот голова.... «Ну он правильно сказал. Дурная». На месте Нигана она бы сейчас подхватила Беса и похер на глубокую ночь. Вдруг его ебанутый ребёнок выбежит из туалета с куском стекла и набросится на него. «Наш девиз непобедим: возбудим и не дадим». Она горько усмехается собственным мыслям. А что было бы, воспользуйся Нигана её щедрым предложением тогда? Сиганула бы с вышки? — С тобой все хорошо, ребенок? Я что-то сделал не так? Энн вздрагивает от последовавшего вслед за стуком голос. Пожалуй, нет смысла отмалчиваться и заставлять его думать, что она тут вскрыться пытается. —Все хорошо. Ну не хорошо. Нормально. Я…в порядке. Понимаешь, ммм…. Дело не в тебе. Дело во мне. О, господи, — она нервно хихикает, продолжая ковырять ранку на колене. — Вслух это звучит еще хуже. Как будто мы расстаемся. В ответ раздается приглушенный смешок. А может ей кажется, и это её внутренний голос ржет. — Не думал, что ты фанат романтических мелодрам. Кажется, это там любят использовать подобный поворот. Дело не в тебе, но на деле, вся хуета конечно же именно в тебе. Энн согласно кивает. «Вот именно. Полнейшая хуета». Она хочет сказать, чтобы Ниган шёл спать, что она скоро вернется, и она не собирается биться дурной башкой о бачок унитаза. Но она молчит. — Поможешь тогда мне понять…, что у нас за проблема, Энн? Она поднимает голову, когда Ниган произносит её имя. Он редко называет её по имени (как и она его). Потому что имя привязывает? Как в этих фэнтези про истинное имя и силу, которую получает узнавший его над тем, чье имя произносит? Энн бы промолчать. — А это не проблема. Это.., — она щёлкает пальцами, пытаясь подобрать правильное слово на английский, — жопа. Ты когда-нибудь думал о том, зачем с людьми происходит всякое дерьмо? Просто я думала, что плохие вещи делают человека сильнее. Вроде как "то, что нас не убивает, делает нас сильнее". Или ломают. Вот я не всегда могу понять, я сильная? Или я настолько сломанная, что даже не соображаю насколько. То через что приходилось пройти тебе, думаешь, оно тебя изменило? Она вспоминает трещины на потолке бального зала. Их жадные ублюдочные улыбки. Она не хочет верить, что они изменили её. Только мало ли чего ей хочется. В детстве она хотела, чтоб на её день рождения привели слона, как в том рассказе про девочку и слона. — То, что ты видела в Святилище — это то, что создал новый мир. Стать таким ...ммм... это не то, что даже было исключительно моим выбором, но это была необходимость для того, чтобы просто не быть доломанным. И только так у меня наконец-то получилось добиться того, чтобы люди рядом со мной, вокруг меня, перестали умирать, как тупое стадо. Поэтому да. Но где-то я все равно остался собой, как бы новая жизнь ни ломала, ни делала меня жестоким. Во многом я был мудилой и до восставших мертвых. Только сильные, как ты, как я, были способны все же перестроиться, понимая, что для этого мира мы собой старыми быть уже не можем. Поэтому да, Энн, ты сильная. И все мы сломанные, Энн. Выжившие. То, через что пришлось пройти, не могло не сломать, но есть что-то внутри... оно и не дает доломать до конца. Я не знаю, что это, но мы сломанные, ты или я, но не доломанные. «Сильная?» Стала бы сильная терпеть все те пытки и унижения? Может сильная смогла бы перегрызть Ричарду глотку? Или разбила бы голову о стену в подвале? — Сколько в тебе осталось от того Нигана? Что-то осталось? Мне кажется, что от меня почти ничего не осталось. И я эту Аню … Энн не знаю. Она вздыхает. Голова устало отклоняется назад с глухим стуком. Забыла про дверь. Впрочем, вряд ли она станет ещё более отбитой. «Да?» Энн не знает поймет ли Ниган. Не знает, что он там о ней подумает. Но пусть точно знает, как бы тупо это не звучало, что проблема не в нём. Нечего ему на себе таскать её демонов. — Я не знаю, зачем я тогда так эффектно решила засветить тебе сиськи. Потому что хотела проверить, что могу? Потому что не люблю быть должной, а это был неплохой повод сказать «ну шеф, …. Давай .. того попробуем — ты понял. Хер его знает, на что я рассчитывала. Извиниться — стыдно. Объяснить, что я именно хотела — тоже стыдно. Ненавижу это чувство. А сейчас ты застал меня врасплох. Ведь мне это понравилось. Все еще нравится. Такое ууух. Я же чувствую. Мне хотелось узнать, как будет дальше. Только другое.... Оно меня сильнее. Ничего не могу с этим поделать. Думала, что пережила. Наверное, это слишком глубоко сидит. Как с кошмарами. Когда я не даю тебе спать. Я б себя уже подушкой задушила за такое. Короче. Засыпаю, проваливаюсь в темноту. Сначала спокойно, безопасно. Несколько секунд приятно — потом больно. И все возвращается. А ведь это уже давно было. А кажется, что вчера. Унизительно. Больно. Даже не знаю, что было хуже. Физическая боль или само унижение? Этот стыд. Как будто я сама виновата. Так говорят же. Говорили: мол, раз она в короткой юбке, то сама виновата. М-да. Нет. Я знаю, что я не виновата. Я еще так хорохорилась. Думала, что это все игра. В первый раз. Что он ничего не сделает. Девственницей я не была. То есть я же знала, что бывает между мальчиком и девочкой, когда они раздеваются. Но тот первый … не знаю. Наверное, с ним случилось что-то плохое, и делая больно мне, он пытался избавиться от своей боли. Или он просто был больной садист. Другие…. Кому-то было достаточно тупо трахнуть. Кто-то развлекался. Резали. Жгли. Но только не по лицу. Я ведь почти и не помню уже их лиц. Их имена. Только ощущения. Я типа не человек, не живая, а так. Резиновая Zina. Иногда ловила себя на мысли «а может расслабиться и получать удовольствие? Вдруг так будет легче?» Но я боролась и…. ну без особого результата, конечно. Но я пыталась. Они все мертвы. Все. пятнадцать человек на сундук мертвеца. Йохохохо. Они мертвы. А я все еще помню. И жопа даже не в том, что я помню. Жопа в том, что Тело помнит. И сейчас я … закрыла глаза. Я ушла в темноту. И все. Они там. И я хочу расслабиться, а тело такое "нет, нельзя, не поддавайся, сейчас все равно будет больно". А я не хочу. Не хочу. И не позволю, чтобы этот тупой мозг и ебанутое тело попытались хоть как-то связать тебя с … этими … кусками. Она смолкает, нервно облизывая губы. Хочет пить. И спать. И чтобы он лежал где-то рядом. Может даже поворчал на тему того, что при всей своей миниатюрности, она умудряется занять дохуя места. Жалеет ли она, слушая тишину, что рассказала ему? Нет. Поймет или не поймет — другое дело, но Энн не жалеет. Она вдруг понимает, что не жалеет ни о чем сказанном ему раньше. Она вдруг понимает, что Ниган единственный, кто знает её. — Ниган? Ты там жив? Голова не болит? Он слушает и молчит. И его молчание — это не страх того, что стоит ему произнести хоть слово, как он спугнет Энн, и она вспорхнет, улетая (как та бабочка), лишая его возможности и дальше любоваться чудаковатыми узорами на ее крыльях. Ниган молчит, потому что не знает, что будет в его голосе — затопленный яростью внутри, как карьер, который залило водой из взорванной плотины — заговорив, он может только еще сильней напугать Энн. Отпугнуть. Заставить ее сожалеть, что настолько шагнула к нему ближе, открываясь, доверившись, позволяя дотронуться до ее внутренней боли, которая не отпускает, продолжая крепко держать в своих тисках. И он ощущает, как его колотит дрожь, и, конечно, все можно было бы списать на прохладу подвального помещения, в котором расположился танцевальный зал, и на то, что он в одной футболке, да стоит босиком на бетонном полу — но только дело совершенно не в холоде. Его трясет от ярости. Его трясет с такой силой, что, наверное, даже хорошо, что он был сейчас один — в темном коридоре, без биты под рукой, иначе Ниган не смог бы дать себе отчет в том, как у него бы сорвало крышу в этой ярости, от которой он бы очнулся, обнаруживая себя среди трупов, с горячей кровью и мозгами на его лице. Может быть он действительно настоящее чудовище. Монстр. Но он хотя бы никогда не играл доброго дядю, лицемерно пользуясь силой, насилуя, само утверждаясь за счет слабости женщины. У него руки сжаты в кулаки (одна лежит на дверях с побелевшими костяшками), и только крошечная доля тлеющего огонька беспокойства не дает ему со всей дури ударить кулаком по двери. В мозгу есть четкое «нельзя» (он ведь боится только еще сильней напугать Энн). Он дышит через сжатые зубы. И прогоняет новую волну дрожи по телу, ощущая, как она оседает тяжелым комом внизу паха — там, где еще недавно было возбуждение от прикосновений к телу Энн, от поцелуя. Ниган ведь чувствовал, с первых их осознанных разговоров, когда они оставались один на один в подвале с его клеткой, что с ней действительно что-то не так. В том, как она искала именно в его обществе недостающее, что не поймут те — нормальные люди, даже ее друзья. Он ведь чувствовал в наглости ее глаз и в вызове, с которым она смотрела на него еще в Святилище, что это не просто что-то отбитое в ее голове, а созданное — то, что теперь для него становится понятным с каждым ее новым словом. И, наверное, только дверь между ними и позволяет понять все это. Через злость, через пелену ярости, с которой он готов убивать без разбора в правоте, вине, там, где крошечный островок беспокойства, Ниган чувствует и каплю ебаного эгоизма, который внутри шевельнулся, как червь, двинувшись по кишкам, когда Энн говорит ему о том, что чувствовала с ним себя по-другому. Что не хочет его сравнивать с мразями, что ее насиловали. Она ведь дает ему сейчас ответ на его вопрос, а что внутри нее: долг ли это, или она действительно хочет его, как мужчину. Блядь. Она ему душу выворачивает, его продолжает трясти в ярости, но губы все равно кривятся в подобии улыбки, потому что это почти все, что ему было важно знать — и этот гребаный месяц в злости (которую он перемалывал в порошок внутри) на нее за то, что предложила себя, как шлюха — наконец-то уходит, оставляя если только все еще непонятное послевкусие и новое беспокойство. Нигану приходиться немного откашляться, проталкивая через охрипшее горло тот ком, что забил собой его глотку, так что каждый вдох и выдох через силу. — Ты уже столько усилий приложила, но так и не поняла, что меня не так уж и просто убить? Ему важно, чтобы Энн не почувствовала в его тоне что-то новое, ведь она может это принять за сочувствие или жалость (а он уже давно понял, что девчонка ненавидит видеть в ком-то жалость по отношению к ней). Но говорит он тихо — все так же не доверяя, все так же не расслабляя руку, держа сжатыми пальцы в кулаки, пусть уже и скрестив руки на груди, сместившись и опираясь плечом о дверь. — И болит у меня немного другое, но что уж: баба на то и баба, чтобы жить под девизом "возбудим и не дадим", — он не меняется и в своих шутках, хоть он понимает, что подобная шутка данный момент совершенно не уместна, но он пошляк, он в состоянии опошлить что угодно и в любой ситуации. Энн это знает. Энн его принимает таким. А он ее принимает со всеми ее кошмарами. Уже принял. Сам не осознавая, принял ее еще в подвале, где они зубоскалили и шутили про пиратов и женские эротические романы. Ниган отходит от дверей, делая пару коротких шагов назад, когда замок с той стороны щелкает, а после скрипят петли, и в проеме показывается взлохмаченная голова Энн с ее хрупкой фигурой. Ниган не прячет своего взгляда, смотрит на девчонку, чуть отводя голову к правому плечу. — Можно я тебя… обниму? — он с готовностью разводит руки в стороны, не произнося и слова, подпуская Энн к себе ближе, давая девчонки самостоятельно обхватить его своими руками, пряча лицо у него на груди, и только когда она в этом замирает, он сам обвивает ее руками и прижимает к себе ближе. У них ведь подобное уже было — там, на поляне, среди ее мертвых друзей. — Энн, — он зовет ее все так же тихо, проговаривая ее имя в ее макушку, — он жив? Тот, кому ты поверила? — чувствует, как она чуть сильней обхватила его руками, и он сам в ответ обнимает ее еще сильней. — Мертв. — Умница, — ему не нужно объяснять ничего больше. Ниган хочет, чтобы она хоть немного с ним себя почувствовала вновь в безопасности.

***

Они так и простояли, обнимаясь еще несколько минут в коридоре, больше не разговаривая, пока Ниган не предложил Энн пойти попробовать уснуть. Когда зашли обратно в зал, где были расстелены матрасы, Ниган скользнул взглядом по стене, на которой поверху шли заколоченные окна, и заметил тень, в которой была та самая понимающая и одобряющая улыбка, растворяющая в темноте. Они легли на матрасы, лежали так же без лишних разговоров. Он подвинулся к Энн ближе, не возражая, чтобы она легла головой ему на плечо, отмахиваясь от того, что для них вот так лежать, это вообще впервые. Да, они спали вместе, да, она к нему жалась во сне, но это не одно и то же. — Ниган? — Что? — Ты говорил про поцелуи. Про единственную женщину, которую любил. Что ты хотел этим сказать? — Я…, давай не сегодня об этом, ребенок, хорошо? Она молчит, и он принимает ее молчание за согласие с его просьбой не развивать эту тему сейчас. Ему нужно подумать. Хорошо подумать, потому что он и сам еще не знает, что он этим хотел сказать. — А что дальше? Ты все еще хочешь дойти до порта? — Нет. Это же бессмысленно. Я ведь никогда не увижу дом, да? Пора привыкать — наконец-то — что теперь я живу здесь. — Мне жаль. Он даже говорит это искренне — ему действительно жаль, пусть Ниган до конца и не понимает, а что же это такое, оказаться вдали от родины, но Ниган отлично понимает, что означает чувствовать, когда отнимают что-то важное, а ты после маешься без возможности хоть где-то ощутить себя в таком же спокойствии, что было, когда ты владел тем, что отняли (дом ли это, свобода или любовь). Он проводит раскрытой ладонью по предплечью Энн, повернув голову к ее макушке, — тогда куда мы идем дальше? — Только не в сторону вышки. — Ты их защищаешь. Почему? Этих двух пидаров, что нас направили в ловушку, — он даже не пытается больше сдерживать ярость, что скользнула в его голосе, в заданном вопросе, и в том, как пальцы на мгновение сжались в кулак, но после он вновь расслабляет руку. — Тебя так бесит, что мы общались с Трэвисом? Ниган, они бы не стали. Просто поверь мне. — Я что, по-твоему сопливый мальчишка, которому не нравится, что его зазноба общается с другим мальчишкой? И откуда по итогу такая уверенность? Тебе там что-то святое что ли поведали на твоем родном языке, что так убеждена в том, что они не могли? — Просто поверь мне. Можешь? — А что если нет? — Я же тебе верю. И если хочешь, я могу тебя поучить русскому. Но! Я ужасный учитель. Предупреждаю сразу. — Я тоже не был учителем года, — мужчина замолкает. Проходят секунды, пока он думает и взвешивает свое решение. Она ведь ему действительно доверяет, — ладно. Но для их же безопасности, лучше больше нам не встречаться. Они еще болтают о всякой ерунде, о совершенно несущественных вещах. Ему быть может и хотелось задать Энн больше вопросов о том, что она ему рассказала, но он сам попросил дать ему отсрочку в ответе о поцелуях, поэтому Ниган так же не лезет дальше того, что ему она пожелала рассказать сегодня сама. Потом. Похоже, они действительно застряли друг с другом, как если бы и выбора уже не было. И он думает об этом еще долго. Так и не заснув, слушая, как дыхание Энн начинает выравниваться во сне.

— Ты меня должен отпустить, любимый. «Но я не знаю, как это сделать, малышка». — Ты обязательно придумаешь. Ради нее.