the devil you know (?)

— Слушай. О той ночи. В зале. Я знаю, что это делает все немного запутанным и ээээм … странным. Но я хочу, чтобы ты знал: я не жалею. Ни секунды. Ну о том, что было до того, как я психанула. Мне нужно время, я думаю…. Я знаю, что это было тупо предлагать себя так, на вышке. И черт его знает, что ты подумал, но дело было не в долге. Не только в нем. Хотя я реально не люблю быть в долгу. В такое время. Жизненные обстоятельства приучили возвращать долги. Не знаю, что сейчас творится в твоей голове, потому что я не уверена насчет бардака в своей. Просто…. Я не жалею. Я хочу тебя — да. Только пока что я не нашла решение, как перестать психовать, когда…. Ну ты понимаешь. Потому что сейчас я смотрю на тебя и…. И, наверное, до того, как я найду решение, как пойму, как перестать чувствовать те вещи, что я чувствую, когда доходит до дела, нам…. Мы можем вернуться к тому, как было? Хотя бы попробовать? Или мы делим опеку над Бестолочью, и кому-то придется съехать с вещами? Или хочешь я найду банку персиков, отдам её тебе, и мы типа в расчёте? Потому что ну... я пока не знаю, как тебе еще отдать ДОЛГ. — Ебаный ж стыд… ребенок! Если ты еще хоть раз, хотя бы вскользь скажешь это ебаное «долг», я въебу тебе так, что сам же потом пойду сдамся великому ценителю законов и попрошу меня арестовать за неебически жестокое обращение с женщиной. В руке покачивается бита и во взгляде темнеющим предупреждением для Энн, что слова мужчины — это не задорная шутка со стебом, в котором он бы просто пожелал бы перевести тему. И его не радует даже это ее «я хочу тебя». Он понял. В этом ее сбивчивом монологе, в котором на три других слова звучало повторяющееся «долг». Не тверди она о нем так упорно, как заведенный будильник, который с недосыпа хочется въебать в стену и продолжить спать дальше, Ниган бы даже сумел порадоваться осознанию, что в общем-то, он может получить именно то, что хотел сам, и что его мысли в разочаровании, когда Энн стала вести себя как шлюха, на самом деле, совершенно беспочвенны. Девчонка просто запуталась. Но вот это ее очередное — долг — заставляет его нервно дернуть желваками и еще сильней сжать биту под пальцами. А голос прозвучал так резко, громко и зло, что даже Балбес, нырнул за ноги Энн, испугавшийся. — И засунь свои персики знаешь куда? — он прищуривается, оказываясь чуть ближе к Энн, — … да собственно туда, где я все равно когда-нибудь побываю. Ниган усмехается, сгоняя злость с лица быстрей, чем когда-то пульт менял каналы на телевизоре. Он лыбится так довольно, как будто речи никогда и не было о чертях и замершем аде. Поворачивая биту в руке на триста шестьдесят градусов, мужчина закидывает ее себе на плечо и делает первые шаги вперед. — Забей, ребенок. Потрахаемся, когда потрахаемся. Я конечно люблю секс, но я все же не озабоченный… как там его…, — он щелкает пальцами, в попытках вспомнить, — сатириазис. Во! — он хмыкает, — а то, что ты хочешь меня… ну что сказать: я знал это еще в момент, когда ты пыталась заблевать мне ботинки. Знаешь, такой трюк, чтобы отбить баб запахом блевотины и застолбить мужика за собой. Ниган издевается, а может и нет. Но Энн же сама хотела, чтобы между ними осталось все так, как было до ночи и даже не в бальной студии, а скорей до той, на вышке. Его тоже заебало напряжение между ними.

1.

— Бес, иди сюда! Эй, Бестолочь! — щенок, который по размерам уже ни фига не щенок, радостно скачет туда-сюда, игнорируя голос Энн. «Вот же засранец! Только "папочку" слушается. Да они сговорились!» Она кидает быстрый взгляд на ухмыляющегося Нигана. Правда, чем ближе они к месту назначения, тем больше она видит в его глазах что-то новое, до этого скрытое. Впрочем, может она уже и видела это раньше, в Александрии, когда спросила, кого он зовет во сне. «Ну нет. Эта мохнатая жопа будет меня слушаться». — Ко мне! — меняя тембр и тон голоса, глухо говорит Энн, чтобы немелкая бестолочь поняла — она не шутит. Энн смотрит строго, указывает пальцем у своих ног. Бес перестает крутиться возле двух ходячих, застрявших в колючей проволоке, и с виноватой (но все равно жутко умильной) мордой подходит к ней. — Это не игрушки! Ясно? Я разберусь, — кивает она Нигану и без особых затей, двумя быстрыми движениями мачете, добивает ходячих. Хорошо, конечно, что малой перестал пугаться мертвяков, но теперь у щенка новая придурь — он пытается с ними гонять. Да, на животных вирус не действует, но гнилая кровь может и дерьмо какое занести, если его цапнут. Черт его знает, что будет, если он вздумает на вкус попробовать. Лучше не рисковать. Они проходят дальше, и Энн с интересом (и подозрительностью) вертит головой. Если убрать декорации — то есть все эти «припаркованные» прям в дом разбитые машины, заросшие травой лужайки и скелеты на асфальте — и добавить немного фантазии, то она может увидеть, как выглядел этот район раньше. Наверное, как такой классический пригород из киношки. Аккуратные домики как на подбор, дети пинают мяч посреди дороги, потому что ни одному дебилу в голову не придет тут гонять. Какая-нибудь бабуля убирает собачье дерьмо в специальный контейнер. Соседи по утрам здороваются и тошнотворно-приторно улыбаются. Ниган — в халате — выходит из какого-нибудь такого же домика с чашкой кофе и говорит: Привет, Бен. Как дела? Не забудь вернуть газонокосилку. «Господи, сюр какой-то». На дороге брошенная военная техника, кое-где по периметру еще даже целы ограждения. Наверное, здесь было что-то вроде лагеря для беженцев. Держали оборону. Не так опасно, как в городе, но Балтимор недалеко — можно было выбраться за припасами. Энн опасливо придерживает Бестолочь за ошейник. Да, щенок слушается Нигана, более-менее ее, но иногда услышит-учует что-то, и только пятки мохнатые сверкают. «Правда, не уверена, что я его сильно задержу. Скорее полечу вместе с ним навстречу приключениям». Она хочет спросить Нигана, что здесь случилось, почему город покинут, но молчит. Можно и самой догадаться. В начале — да, основной урон наносила болезнь и мертвецы, которым вдруг захотелось размять мертвые ноги (и челюсти). Потом самую большую опасность — как и всегда — стали представлять живые. Она своими глазами видела, как разрушаются изнутри большие и маленькие группы. Кто-то кому позавидовал, или украл еду, позарился на чужую жену. Кого-то озаряло осознание Свободы с большой буквы. Нет больше правил, законов, тюрем, копов — твори, что в голову взбредет. Вполне возможно, что и с этим местом произошло нечто подобное. Да и важно ли это? — Как-то сложно представить, что ты когда-то здесь жил, — озвучивает иные мысли вслух Энн, подбирая с асфальта истрепанную от времени бейсбольную перчатку. — Ну извините, мистер мачо-мэн, альфа самец с большой дороги. Я ж не виновата, что первое впечатление до сих пор не отпускает. В нашу первую встречу ты был похож на бас-гитариста, который наконец-то съехал из родительского гаража, и теперь снимает дерьмовую однушку, куда зазывает на матрас фанаток группы «Мозговая слизь».

***

Пальцы зарываются в шерсть пса в попытках вычесать колючки, которые Балбес нацеплял, пока носился по кустам. Ниган кажется слишком сосредоточенным на своем занятии, как если бы именно это было тем, что его наиболее всего беспокоит, когда в голове иное (в голове ночь в бывшей танцевальной студии, лихорадка, накрывшая его, толкнув за пределы разумного, откровение Энн и вновь появившийся образ Люсиль, что он уже не надеялся хоть когда-нибудь вновь увидеть в гостях своего безумия). Рядом раздается скулеж и Бес пытается вырваться из-под рук Нигана, но тот цепляет быстро за ошейник, не позволяя псу сбежать. — Терпи, иначе побрею налысо, будешь после пузо свое голое царапать, — голос строгий, руки перехватывают Беса под туловищем, заставляя того встать со своей мохнатой задницы. Они с Энн ушли из города, свернув в другую сторону от той развилки, которая привела бы к вышке с двумя парнями, об убийстве которых Ниган все еще не перестал думать. Он не сразу поверил, что Энн действительно передумала и отказалась от своей идеи дойти до порта, с вновь разгоревшимся желанием найти все же лодку (и теперь уплыть, потому что на этой земле есть долбоеб, что решил, что в общем-то это не плохая идея трахнуться на старых матах в заброшенной танцевальной студии — тот долбоеб, которому после еще и пришлось рассказывать о хуете, что стоит колом, загнанным в самые кишки). Он быть может даже понял бы, если бы она действительно решила съебать от него как можно дальше — и дальше уж чем на иной континент съебаться не получится. Хотя Ниган и не даст теперь гарантию, что даже если Энн найдет способ вновь отправиться в "космос", сбегая еще дальше от него, то так просто сдастся и не попрется вслед за ней. Да хуй там он ее так просто отпустит. Образы мертвой жены, с ее теплой, мягкой, понимающей улыбкой, лишь еще больше и сильней укрепляют в нем это нежелание хоть куда-то отпускать девчонку от себя. Он сидит на прогнивших досках старого крыльца того домика, который они отыскали, уйдя обратно в сторону леса. Энн свежует тушку пойманного кролика, за которым Ниган ее отпустил одну: вроде как дав долю личного пространства и, по его мнению, дохуя и больше доверия, раз остался ждать, поверив в то, что девчонка не решит съебаться под предлогом «я пойду поймаю чего нам пожрать — заебали консервы». Ниган хмыкает под нос, вычесывая пальцами особо большой клок спутавшейся шерсти пса, бросив короткий взгляд в сторону Энн. Почему-то кажется, что ей и самой уже не хочется никуда от него уходить. Слишком они запутались друг в друге, судя по тем же ее словам о том, что его она не хочет ассоциировать с теми, кто ее когда-то насиловал, да и по тому, что чувствует он сам с этим его желанием, что не спрашивая позволения, теперь рядом с Энн ведет себя максимально фривольно. Ниган слишком увлекается разглядывание Энн с ее сосредоточенным видом, с которым она пытается аккуратно снять шкуру со зверя, что аж до крови прикусывает собственную губу, а Бес в очередной раз издает жалостливый визг. С новой попыткой пса вырваться из его рук мужчина и оживает, вспоминая о том, о чем думал, пока Энн играла в охотника и кормильца их дурной компании. Ниган набирает чуть больше в легкие воздуха, ему нужно не забывать, что кислород необходим для жизни и нужно дышать. Бес все же умудряется вырваться, крутясь теперь у ног Энн, по всей вероятности, надеясь у нее найти защиту от «папочки». — Я тут… вроде как тебя спросить хотел, — мужчина опускает взгляд и хмурится, задерживая брови у переносицы, вдруг увлекаясь клоком шерсти, в который скатал всю ту, что вычесал из пса, —… раз ты передумала идти до порта… мы можем с тобой пройтись в сторону Балтимора? — он смотрит на Энн исподлобья (и откуда ж столько внутри ебаной неуверенности, от которой сука стыдно). Он мог бы и не просить, сказать Энн, чтобы ждала его в каком-нибудь из их условленных мест, он бы вернулся через месяц к ней. Но вместо этого он что-то мямлит чуть ли не себе под нос. [ты просто нихуя не умеешь просить — да и просить ты вообще не обязан]… Он просто не знает, как перед собой же окончательно признать, что она нужна ему в этом походе рядом. — Тут идти недели две, может от силы три. Как раз успеем после вернуться на ферму к твоим спелым персикам. Саймон обещал оставить для тебя ящик с урожая, — Энн не нужно знать, что это «обещал» появилось только после недовольной улыбки Нигана, с засверкавшими в ней искрами опасности, за которой всегда пряталась смерть. Саймон ни раз сталкивался с такой улыбкой и взглядом лидера Спасителей, так что захлопнув свою усатую варежку со своим несогласием, ответил: «да хоть целый грузовик…пусть сожрет и сдохнет уже». Последнее добавлял, уже двигая одними губами без звука, но Ниган прекрасно и сам смог довести до конца начатое усатым тараканом предложение. Ниган зло отбрасывает шерсть в сторону поваленных деревьев, что были сломаны ветром, и чудо, что упали они не на дом, разрушая его до основания. — Ладно… мне надо, чтобы ты пошла со мной, но я могу и один. Возьмешь пса и можешь вернуться к пидарам на вышку, раз ты уж им так доверяешь и веришь в их святость, а я за тобой туда вернусь. Мне нужен месяц, — он злится на себя, но срывается в резкости голоса, который становится более грубым на Энн, которая еще и ничего ему не ответила, но он сам уже придумал для себя ее ответ. — А хер в жопу не хочешь? — беззаботно спрашивает Энн, снова возвращаясь к тушке, — один он может. Мы же... Напарники. Куда ты, туда и я, шеф.

***

Если бы Ниган не был настолько напряжен из-за того, что начал узнавать места, по которым когда-то не раз проезжал на своем мотоцикле, а после уже и на машине с Люсиль, то точно бы съёрничал на попытки Энн заставить Балбеса слушаться ее. Его это бы как минимум повеселило, но пропускает мимо себя, все больше оглядываясь, будто становясь меньше в плечах, что не получается расправить. Благо рюкзак на спине тяжелый, всегда можно соврать о том, что устал тащить, из-за чего с каждым шагом все тяжелей идти, все тяжелей держать спину прямой. Ниган не типично для самого себя очень тихий. Не обращает внимание на мертвецов, с которыми, по всей видимости, Балбес и желал «подружиться», и которых заставляет навсегда замолчать Энн, пронзая быстрыми движениями их прогнившие черепа. Ниган стоит на месте, опустив голову, и напряженно всматривается в следы грязи на ботинках и куски треснувшего асфальта. Лишь бы не думать — хотя и не получается — о том, что через триста метров за углом будет кафе-мороженое, единственное, в котором когда-то продавалось мороженное со вкусом сладкой ваты, что так любила Люсиль. [Какого хуя ты распустил сопли. Она уже живой не станет — и вот это все, тоже не станет тем, что когда-то было таким же живым. Той жизни больше нет. Давно нет. Соберись, сука. И просто сделай то, за чем ты сюда пришел — дойди до дома и убей. Это теперь мы охуенно хорошо умеем делать] Ниган давит порыв зажмуриться и послать нахуй этот настойчивый голос в своей башке. Вместо этого он заставляет себя встряхнуться и зашагать быстрей по пустым улицам, которые становятся все уже, прогоняя магазинные лавочки, меняя яркие витрины (а теперь разбитые) на некогда аккуратные домики с давно уже не стриженной травой перед ними. Он поворачивает голову в сторону Энн, слегка вздрагивая (как будто даже забыл, что она все же не отпустила его одного), и хмыкает с кривой ухмылкой. — А я здесь и не жил, — жмет плечами на замечание Энн об образе, с которым он когда-то представал перед людьми, — здесь жили родители Люсиль. Ее отец был ветераном и полковником ВМС США на пенсии, а мать директором старшей школы, в которой я и преподавал, — да, именно матери Люсиль не раз приходилось выслушивать все жалобы родителей на тренера и учителя физкультуры, но та, в отличии от своего мужа и отца Люсиль, любила Нигана и на пару с дочерью во многом прощала и защищала его. Ниган оглядывается, проходя мимо перевернутого военного джипа, — здесь весь район когда-то и состоял из бывших военных, ветеранов, тех, кто вышел с почестями на пенсию. У многих сыновья, да и дочери, продолжали семейное дело. Из-за чего в общем и получилось у местных так быстро организовать блокпосты, защиту и удержать первую волну. Она была одной из самых тяжелых. Люди просто не понимали, что происходит. Люсиль уже болела, и мы с ней буквально за пару дней до начала всего вернулись из больницы домой, она больше не хотела там оставаться, раз уж лечение толком не давало никаких результатов. А когда все началось, ее отец забрал нас из нашей квартиры сюда. Он, конечно, не был параноидальным шизофреником, но как вышел на пенсию, он из своего подвала отстроил нехилый такой бункер, в котором были запасы еды на несколько лет вперед, генератор от батарей солнечный, что разместил на крыше дома, да колодец на заднем дворе, с которого можно было брать воду без риска. Мать Люсиль погибла в первый же день, не смогла выбраться из школы, которую эвакуировали, но в панике началась давка и сама понимаешь, что последовало после… — ему как будто надо наконец об этом рассказать, выговориться, поэтому он говорит, хотя-Энн то его и не спрашивала ни о чем. Короткое замечание о районе, а он выливает на нее кучу информации о своей прошлой жизни. Кто об этом знает еще? Все уже давно сдохли, кто знал. — Ее отец меня терпеть не мог, кажется, мечтал меня пристрелить с той минуты, когда я вообще впервые просто появился под окнами спальни его дочери. Хотя, так, наверное, все отцы себя ведут. Не знаю. И он, конечно, был прав, я то еще дерьмо, и уж точно Люсиль могла найти для себя намного лучше. Но он вроде как даже смягчился, когда мы вместе с ним зачищали больницу, чтобы найти нужное лекарство и оборудование для Люсиль. Да, мы понимали, что если уж, когда все было мирно, нам врачи не обещали счастливого спасения…. Но хуй я был готов сдаться даже после, когда случилось все вот это. Его укусили, когда мы возвращались. Труп его я потом нашел в сарайчике, ушел, ничего не сказав, и застрелился. А потом умерла Люсиль. Когда я отсюда уходил, тут еще пытались удержать стены, порядок, но пошло все по той самой пизде, когда местные начали требовать больше для себя прав. Ну знаешь: типа я нихуя не делаю, но жрать хочу больше всех, потому что я ебаный ветеран вьетнамской войны. Все это место начало разваливаться из-за сраной демократии. Это такая ебаная тупость. Когда кругом военные, и все бы здесь устояло на жестком военном тоталитаризме. Здесь была техника, ресурсы, но стоило дать только чуть слабины, допустим совет, который начал править, и все…. Вот почему в Святилище никогда не было и не будет свободы. Люди должны чувствовать власть, только так их можно держать под полным контролем, чтобы они не дохли, как сраные мухи. Хотя и я допустил ошибку, пойдя по пути зависимости от других общин. Шерри это исправила…. Святилище теперь абсолютно автономно от других общин, и пока Александрия отстраивается после войны с Шепчущимися и Альфой, а Хиллтоп сгорел дотла, Святилище расширяется. Ферма, что мы с тобой нашли, действительно с хорошей землей, то, что общине даст стабильность. Энн проходит немного вперед, не сразу обращая внимание, как упирается лапами Бес, потому что Ниган отстал. Она возвращается обратно, прослеживает взгляд Нигана. Здесь? Он, не отрываясь, смотрит на дом, так похожий на все остальные, но очевидно все же не такой. Окна занавешены. Энн на всякий случай стучит по двери, но изнутри не раздается никаких звуков. Дом мертв, как и все вокруг. Она вдруг чувствует себя, как праздно прогуливающаяся по кладбищу, смущающая своим невозмутимым видом тех, кто пришел вспомнить, поскорбеть. Но он же не просто так позвал ее с собой? — Эй, — Энн тихонько зовет Нигана, что почти беззвучно подошел и стоит теперь рядом, не решаясь сделать следующий шаг. Она берет его за руку, очень горячую. Под пальцами прощупывается шрам, который она же ему и оставила. — Я здесь. Пойдем.

***

— Стой. Ниган. Ты что творишь, дурной? Отец услышит. Он убьет тебя. — У него ружье в сейфе, пока он будет его доставать, я успею сбежать. — Очень смешно! Давай уже, забирайся скорей. — Я не видел тебя четыре дня. Я соскучился, да так, что готов быть подстреленным дробью с солью. Ему нравится, как она смеется, и как хмурится шутливо, злясь на него, как затягивает его в открытое окно, а на шум от его падения кричит на вопрос отца, что уронила школьный рюкзак, что такой неподъемный, аж лямки на нем порвались.

***

Ниган, как будто во сне, ведомый Энн, которая сплела свои пальцы с его, перешагивает порог. Это ведь не должно быть так сложно — почему это так сложно? Ниган сбрасывает рюкзак, оставляя его на полу гостиной у самой лестницы, вдоль которой наверх, продолжают висеть семейные фотографии, покрытые пылью. На которых нет его. Он знает, что лишь один снимок с ним стоит на каминной полке, и ему всегда было на это совершенно похуй. Главное было только, что его любила Люсиль. Он ставит биту рядом с рюкзаком, а после еще пару минут стоит перед дверью в подвал, сжимая и разжимая пальцы на правой руке. Наконец-то потянувшись и поворачивая ручку, он входит внутрь.

***

— Ты можешь не идти сегодня в гараж? — Нет, Люсиль. Эта подработка помогает нам покрывать долги по закладной на квартиру. Ты это знаешь. Черт. Или тебе посрать и давно только и хочется вернуться обратно к родителям? — Ниган…, пожалуйста,… я не это имела ввиду. — Да, я тоже. Он хлопает дверью, не оборачиваясь, потому что знает, что не сумеет выдержать в этой своей придуманной ярости расстроенное лицо Люсиль и слезы, что будут блестеть в ее глазах, возникшие из-за несправедливого обвинения. Он ведь мог никуда от нее сегодня не уходить. Они сумели достаточно отложить денег, чтобы бояться, что им не хватит заплатить по кредитам в этом месяце или в следующем, но он слишком устал за прошедшую неделю. Ему нужно выпить и хорошенько потрахаться, не думая о необходимой нежности, без которой он не способен дотронуться до Люсиль. Он ненавидит себя за подобное, но, если не выпустит изнутри это разъедающее, он лишь еще больше будет злиться из-за нарастающего страха причинить Люсиль боль.

***

— Ты наконец-то пришел, милый. — Прости, что так долго, малышка, — его голос в тишине подвала, с покрытой пылью мебелью и паутиной, отдается эхом от стен и скрежетом сгнившей челюсти голодного мертвого, что уже давно не имеет ничего знакомого из того образа его любимой женщины. Ему кажется, что он остается спокойным, наблюдая за тем, как мертвое тело пытается встать, в ломких движениях. Нос забивает пыль, начав щекотать ноздри, и это, конечно, пыль, из-за которой слезятся глаза и высыхает горло, сдавленное как будто тисками, без возможности нормально глотать те слюни, что высохли, как вся вода в пустыне. Он склоняет голову и делает шаг назад, когда к нему тянутся мертвые руки. Хочется ведь шагнуть вперед, хочется стиснуть это мертвое тело со всей силы в своих объятиях и придумать себе тот танец, который он так ни разу и не станцевал с Люсиль (даже на собственной свадьбе, потому что она сломала ногу, и он после весь вечер носил ее на руках). Ему не хочется выходить из этого подвала.

2.

Энн лежит в гостиной на диване, смотря в потолок. Она сказала Нигану, что подождет его здесь (хотя не уверена, что он вообще ее слушал). Там в подвале она ему уж точно не нужна. Да и она сомневается, что хотела бы видеть, как муж проломит голову своей мертвой жене, наконец-то освобождая ее. Может она не права, но ей бы самой в такой момент не хотелось бы видеть рядом свидетелей. Она запускает пальцы в густую шерсть Беса, разлегшегося у дивана. Она чувствует себя здесь непрошеным гостем, но успела немного побродить по дому (любопытство взяло свое). Пыталась представить, как выглядели семейные празднества за большим столом. Посмотрела на запылившиеся фотографии над камином (она почти уверена, что над ним в Рождество вешали носки). Видела там маленькую пухлощекую девочку на руках у родителей. Нашла свадебную фотографию и сначала никак не могла сдержать широкой улыбки, когда в молодом, довольно таки смазливом на лицо парне, признала Нигана. Он бы вполне мог подменить Джонни Деппа в фильме «Плакса». Рядом с ним красивая девушка. Дело было даже не в располагающих чертах лица, не в ровной копне волос или точеной фигуре, а именно в ее глазах. Они даже на фотографии светились каким-то мягким светом, излучали тепло и добро. Рука, лежащая на плече счастливого мужчины, была рукой любящей женщины. Это как-то считывалось во всей позе. Энн подумала, что им чертовски повезло с фотографом. Потом почувствовала внезапный укол ревности и ей стало стыдно. Она ревнует к мертвой женщине? Она вообще может ревновать? Подумала о том, что у нее как минимум одно преимущество перед этой женщина. Энн-то в отличие от нее мозги Нигану может сожрать только фигурально. От мерзкой мысли стало противно. Откуда вообще взялась эта ревность? Она не жалеет о том, что было в бальном зале. Не жалеет о том, что Ниган — единственный, кто знает отчасти, почему она такая (она все еще не готова говорить о Ричарде). Как не жалеет о тех словах, что были сказаны после, когда ей надоело прятать от Нигана взгляд и шарахаться от случайного прикосновения. Они договорились, что все будет, как прежде. Наверное, у них неплохо получается. По крайней мере на поверхности нет никакой неловкости. Болтают-шутят-переругиваются, как и раньше, воспитывая общего «ребенка». Но у нее лично внутри творится черте что. Энн страшно бесит, что она никак не может понять, что это такое. Паршиво, когда не знаешь «врага» в лицо. Все вроде как всегда, но раньше, если он прикасался к ней, она не ощущала, как начинает скручивать кишки, сводить живот, уши полыхают. Раньше она просто отшучивалась, если просыпаясь, обнаруживала, что закинула на него руку-ногу. Иногда он обнимает ее во сне, и от этого ее начинает потряхивать, как будто электричеством шарахнуло. Если она ловит на себе его долгий взгляд, она начинает краснеть и очень — ну очень — тупо шутить или нести любую постороннюю околесицу. Энн никак не может понять, как к этому относится, хорошо это или плохо. Голос мертвеца в ее голове бубнит монотонно, что она теряет себя, становится слабой. [Только со мной ты была в безопасности, котенок. Он не сможет дать тебе то, что нужно. Он подведет. Рано или поздно. С ним ты рассыплешься] Энн не думает, что этому голосу можно доверять. С Ниганом она как раз чувствует себя собой, чувствует себя живой, чувствует знакомую ей девушку. Ей раньше часто казалось, что она наспех сшитая тряпичная кукла. Тут трещит, там отваливается, швы кривые, но держится и ладно. Нитки все-таки хорошие. А теперь ее словно взяли умелые руки и начинают прострачивать заново, скреплять надорванное, склеивать потрескавшееся. Пожалуй, ей нужно радоваться, но ее беспокоит, что тот чертов узел где-то в желудке что ли, с которым она так давно живет, все никак не развяжет и будто сильнее стягивается. Энн поднимает руку и смотрит на часы. — Ждать, — говорит она Бесу и идет в сторону двери, за которой с час назад скрылся Ниган. Она волнуется? «Да, блядь. Волнуюсь».

***

— Но ты должен, милый. — Почему, малышка? — щеки горят под слезами, что крупными каплями падают на них, и Нигану плевать. Он слабый. Он всегда был слабым. Энн с ним погибнет. — Это не правда. Ты всегда был несправедлив к себе, милый. — Ты слишком любила меня, поэтому всегда защищала…, даже после смерти защищаешь. Я назвал биту твоим именем…, убивая людей…, я очернял твое имя. Тебе больше не нужно защищать меня, малышка. — Я знаю… — Я так сильно тебя люблю, — он все же подпускает к себе ближе, держа в одной руке нож, когда второй держит свою когда-то любимую женщину на безопасном для себя расстоянии. Он уже и не чувствует, как слезы продолжают обжигать кожу, делая короткий замах рукой, протыкая острым ножом женский череп. Ниган не позволяет Люсиль упасть, перехватывая ее, и вместе опускаясь на пол. Укладывает ее осторожно, а после закрывает сверху пыльным пледом, что так и пролежал верным другом своей хозяйке. Ни капли ведь отторжения, когда от подобного всегда шарахался, не желая прикасаться лишний раз к мертвым. Он садится у стены, оставляя мертвое тело лежать в паре метров от себя.

***

Энн ступает тихо, боясь нарушить чей-то покой. Но чей? Засохшие растения в горшках. Картины. Мольберт. Она успевает заметить портрет Нигана с ребенком на руках. Еще один укол: то ли ревности, то ли грусти. «У них был ребенок?» Покрытый пылью граммофон. Стена с фотографиями, у которой так хочется задержаться, но Энн старается не слишком разглядывать подвал, пока ищет глазами Нигана. — Ниган? — шепчет Энн. Нашла. Она не смотрит на распростертое, полусгнившее тело, на густую, почти что черную кровь. Это уже давно не его жена, давно не Люсиль (Люсиль мертва). Она идет к тени в угли, все так же осторожно ступая. [Кого-то боишься потревожить, котенок? Здесь все мертво] Она даже не посылает к такой-то матери голос мертвеца, просто отмахивается от него. Энн садится рядом с Ниганом, не зная, что сказать. Какие слова можно вообще сказать в подобной ситуации? Она осторожно обнимает его, чувствует, как его дрожь передается ей. Слова сожаления застревают в горле. Ниган не знает, сколько проходит времени, и сколько он вот так сидит. Слезы перестали падать на щеки, высыхая, и мужчина немного устало трет глаза, когда слышит голос Энн, а после ее шаги. Подумала, наверное, что он сдох (почувствовала бы она облегчение, если бы спустившись сюда, нашла и его тело?). [Хочешь спросить ее об этом?] «Нет». Он вообще не знает, что может сказать и хочет ли хоть что-нибудь говорить, пусть на удивление, ему и становится немного легче от того, что Энн все же спустилась. Отпускает еще чуточку больше, когда девчонка, подвинувшись к нему, осторожно обнимает его. Они как будто поменялись местами. И дрожать от этого он вновь начинает сильней. Размазывая по лицу красноту, что выдала бы все его состояние. Энн сильнее и увереннее прижимает мужчину к себе, чувствуя, как его дрожь передается ей. Она бросает взгляд на распростертое по полу тело, бережно (откуда она знает, что бережно? не знает — уверена) укрытое пледом как саваном. Она старается не думать, на что стала похожа та улыбчивая женщина с фотографии. Она старается не думать, что почувствовал Ниган, спустившись в подвал и увидев любимую женщину (ту, которую обещал защищать) в таком обличье, потому что когда-то не смог убить. [Она уже все равно не была собой. Всего лишь тело, котенок] Голос Ричарда звучит тихо, почему-то грустно и неуверенно. Считается ли это убийством, когда укладываешь мертвеца обратно в землю? А если это близкий человек? От роя мыслей — или скорей вопросов — начинает болеть голова. Что если бы все это время Энн была дома? Что если бы на ее глазах обернулась отец, мать, сестра? Смогла бы она? Ее рука сжимается на его плече, она снова смотрит на тело на полу. Ей очень хочется что-то сказать, но только что, мать его? Энн никогда никого не любила. Подростковые пиздострадания явно не в счет. Любовь к семье и друзьям — наверное, это что-то другое. Она никогда не любила, не признавалась в любви (разве что в любви к персикам, сыру и сгущенке). Губы искривляются в усмешке. Только бы не ляпнуть какую-нибудь херню. Он назвал ее именем биту — несущую смерть — биту, с которой никогда не расставался. Она вспоминает, как в тюрьме он шептал ее имя во сне. Энн вдруг озаряет странная мысль. Что если Святилище было ради Люсиль? Его характер, его правила, все то, чем он руководствовался при защите людей — что если все это было ради нее? Что если он перековывал себя не только ради того, чтобы новый мир не сожрал его с потрохами, а чтобы суметь защитить тех, кто вокруг, потому что ее он…. «Но она же болела. От этого нельзя …» — Я был с ней таким мудаком…, не хочу этого повторять с тобой, Энн, — это признание, как и то, о поцелуях — неожиданное, спонтанное, но оно не режет, оставляя новые раны, а как будто все наоборот. Ниган поворачивает голову в сторону девчонки у себя под боком и касается носом ее макушки. Ему нужен запах живого человека — да, очень нужен, и именно поэтому он осторожно тянет запах ее волос в свои легкие. Прикрыв глаза и делая еще один вдох: — Я хочу ее похоронить. А после мы с тобой уйдем. Энн замирает как истукан — гребаный бесполезный истукан, — когда ловит взгляд Нигана и почти благодарна, когда он склоняется носом к ее макушке. От этого движения горячо и в то же время горько, и немножко страшно. Она думает — в какой там раз? — что дело не в том, что они застряли вместе за неимением лучшего, не в том, что одиночество невыносимо. Они не застряли вместе, это будто…как будто..[осознанный выбор?] Энн не уверена, что знает, чей это голос. Кажется, уверена только в одном (аж кишки скрутило от этой уверенности) ее признание в том, что ее влечет к нему — это крошечная верхушка айсберга под водой, где глубина такая, что страх парализует. «Но об этом я подумаю завтра, а сейчас…» — Она бы гордилась тобой, — она не знает. Откуда ей вообще знать? Не знает, а верит, воскрешая в голове лицо счастливой, улыбающейся девушки с фотографии. Энн кладет ладони на его лицо, серьезно заглядывая в глаза. — Пойдем. Пора.

***

Он копает усердно (до мозолей на ладонях). С яростью отбрасывая землю и с новой силой втыкая лопату в землю, не чувствует усталости или же боли в руках. Ниган хочет не думать о мертвом теле, которое лежит завернутым в плед, уложенным в тень под дерево, рядом с которым и роет могилу. Он пытается не думать и об Энн, что где-то рядом, но тактично не нарушает его границы, давая ему самостоятельно закончить все то, что должен был сделать еще двенадцать лет назад. Не хочет думать, что с ней может оказаться таким же вот трусом, потому что не слишком сильно верит, что в этом можно измениться, через какое бы дерьмо не прошел, хлебая и становясь жестче в своих поступках, словах, решениях. Но убить чужака это ведь не тоже самое, что человека, для которого ты уже в буквальном смысле дышишь, прилагая все усилия для того, чтобы только не заставлять ее проходить через еще одну смерть. Убить чужака — это всего лишь ярость, холодная с расчетом, один замах биты, а после не оглядываясь идти дальше (убийства — это необходимость для выживания в новом мире). И ему не стыдно за кровь на его руках. Не стыдно за статус убийцы, что крестом всегда будет с ним, а Ниган не намеревается пытаться хоть как-то от этого отмыться, заработав для себя иную репутацию. Зачем? Не от репутации убийцы ему хотелось бы избавиться, а от этого тянущего в груди, пробившего насквозь в самое сердце, осознания, что он трус, и ему нельзя вновь чувствовать, любить, бояться за кого-то вот настолько же сильно, чтобы дрожь одна на двоих. Ему нельзя — но ведь так хочется. И он останавливается, обрывая движение лопаты. Дышит тяжело, чувствуя, как хрипят легкие, когда тянет воздух через нос. Он хмурится, пытаясь найти взглядом Энн, для которой его слова в подвале могут стать огнем, от которого она все ж решит сбежать. Возможно это было бы даже правильно. Зачем он ей нужен? Разбитый. С мертвой женой за пазухой и невозможностью расстаться с памятью о ней, какой бы глубокой не была могила и сколько бы слоев земли не прикрывала труп, который он спускает вниз. Он не спешит выбираться, оставаясь в могиле вместе с Люсиль, с лица которой мягким движением отводит кусок ткани. Перед глазами сгнившая плоть — перед глазами улыбка света, от которой невозможно было устоять в самом плохом настроении, и Люсиль этим всегда пользовалась, желая заставить Нигана улыбнуться, решаясь вновь на какое-нибудь безумие, что не одобрят родители. Он никогда не ждал от себя, что будет способен любить так сильно, чтобы аж до боли и ощущения, что земля уходит из-под ног при потери. Он ведь тот раздолбай на харлее, без образования и нормального будущего, что было понятно еще в детстве. Вся эта чушь про судьбу, что заготовлена для него с рождения, оказывается по итогу его реальностью, с тюремным сроком за какую-нибудь драку, а за ним еще одним, но теперь уже за убийство. Он всегда знал, кем не является на самом деле — мужем, отцом. Но Люсиль как палка в колесе, что сбила его с харлея, заставляя глотать пыль, и чувствовать, как саднят сбитые ладони с коленями, до ярости и злости, с которой хотелось сломать эту самую палку. Только вот сердце вдруг, как будто не его совершенно сердце, оказалось, умеет испытывать такие чувства, от которых плеваться бы со злой усмешкой над наивностью любви. Сердце, что щемит с какой-то блядь не бывалой силой теперь, когда Энн оказывается рядом (девчонка, которую должен был просто убить — поломать, как ту чертову палку, чтобы жизнь по накатанной колее, а не падать вновь рожей в пыль, чувствуя, как опять саднят ладони с коленями). — Отдыхай, моя девочка…, — пальцы нежные в своих прикосновениях, которыми он ведет по женским губам (и пусть от них ничего уже давно не осталось — для него они все так же совершенны). Ниган медлит еще несколько минут, пряча лицо Люсиль под ткань пледа, а после выбирается наружу. Берется молча за лопату, закидывая землю с той же яростью, с которой откидывал ее, роя могилу. У Энн есть еще немного времени, чтобы одуматься и уйти. Сбежать, оставляя его в прошлом (в его — в своем), чтобы больше не выслушивать странных признаний. А он вернется в Святилище. Туда где проще, и где заученная до скрежета зубов роль, при которой не бывает лишних чувств. И вот этой ебаной боли. И мыслей о том, что нет, Люсиль бы не гордилась им. Нечем гордиться.

***

Энн вдыхает бодрящий вздох, провожая взглядом листик, который ветер закрутил возле пирамидки из камней. Ниган ушел в дом собрать припасы. Ей же больше в дом возвращаться не хотелось. Он чувствовала себя в нем нежеланной гостьей, которая нагло ворвалась в чужие воспоминания. Да, там можно было бы неплохо укрепиться, переждать какое-то время, пока решают, куда идти дальше. Только этому дому пора было отправиться на покой, на тот же покой, куда отправился его последний "житель". Она неловко топчется возле могилы, все никак не решаясь, а затем все-таки садится на корточки, опуская букет цветов на землю. — Привет. Люсиль, да? Глупо, конечно, переспрашивать у человека, который умер задолго до того, как был похоронен. Я типа пытаюсь быть вежливой с женщиной, мужа которого я…. Знаешь, он ведь очень тебя любил. Может даже все еще любит. Он выглядит по-другому, когда говорит о тебе, когда вспоминает, когда произносит твое имя во сне. Наверное, круто, когда тебя так любят и помнят. Мне кажется, что ты бы им гордилась. Не знаю, чем он тебя обидел и подвел. И обидел ли вообще? Он в это верит. И даже если и так, то ему прилетела охренительная такая карма в виде меня. Поверь мне — я то еще «счастье». Он классный. Он заботливый. И засранец. Жуткий засранец и козел. И мудила. И иногда так хочется приложить тяжелым. Но он…. Я…. Я не пытаюсь заменить тебя. Просто не смогу. Но я пригляжу за ним. Я буду стараться.

3.

***

— Ты вроде собиралась учить меня русскому… , — Ниган молчание нарушает первым, неожиданно развернувшись на месте, чтобы найти Энн, чуть отставшую от него. Он вроде так глубоко зарылся в собственных мыслях, копаясь внутри своего дерьма, что как будто и не слышал ничего более вокруг — но ведь на деле, вслушивался где-то на подкорке своего мозга к шагам рядом, чтобы не упустить того мига, когда Энн плюнет и съебеться. Он заебался молчать и думать, особенно думать. Обсуждать сейчас он ничего не желает, так почему Энн не начать образовательную программу в стиле «пошел ты нахуй, псих ебанутый», на очередную его «я тебя не понимать». У него в глазах усталость, и воспаленные венки, лопнувшие, делают его взгляд ничем не лучше того мертвеца, на которого зарычал Балбес, напомнив живым, что вообще-то они не на увеселительной прогулке и сдохнуть все еще можно, засмотревшись на дерьмо под собственными ногами. Ниган чешет пальцами щеку, скребет колючую щетину. — Когда в Александрии закончились все порно романчики, как я предположил, Карл не придумал ничего лучше, как притащить мне англо-русский словарь…. Было, конечно, интересно, но нихуя не понятно…, — он усмехается кривой улыбкой, — а пацан после еще и ржал, когда я на кривом твоем ебаном русском слал его к ебаному папашке, чтобы уже мне перестал выносить мозг. В голосе сквозит не злость с раздражением, а оттенки тепла. Ему нравился Карл, и он считал (да и считает до сих пор), что мальчишка умней Рика во многом, приспособленный жить в этом новом мире с самого детства, и именно Карла Ниган не удивится увидеть когда-нибудь во главе новой цивилизации, что потихоньку восстанет из руин. Карл не видит мир лишь черным или белым (хотя у пацана всего один блядский глаз, обзор лучше, чем у него, у Рика, у целой умной взрослой толпы выблядков, решивших, что они Боги), и людей он не делит на злых и добрых. Хороших и плохих. У Нигана до сих пор мурашки, когда он вспоминает этот взгляд Карла, когда тот даже через страх лишиться руки, все равно выглядел непобежденным и несломленным. Этот стержень внутри Карла — то, чего нет внутри самого Нигана, а если и есть, то не столь прочный, как показала жизнь. — Ну так что? Pryanik, matreshka…idi nahuj?

***

Энн водит маркером по карте. «Огайо — были. Айова — были. Иллинойс — были. Висконсин — ага. Миннесота? Может сразу Канада? О! Аляска!» — И это я-то его балую? — не оглядываясь, спрашивает она у Нигана, услышав, как Балбес хрустит собачьим печеньем. Впрочем, она эту тушку и сама "втихую" подкармливает. «Расти большой, не будь лапшой». Так что договор «не будем баловать, ребеночка» они с Ниганом нарушают по очереди. Ну может Энн немного чаще. «Нет. В жопу. Я не хочу на север. Хочу в тепло. Погреться на солнце, выпить пару-тройку Маргарит. Ммм. Ведро креветок. И этот пусть рассекает в плавках на серфе». Маркер замирает на Калифорнии. А что такого? У них ведь все равно нет никакого плана. Раз уж Ниган не планирует — пока что? — возвращаться в Святилище, а Энн так и вовсе "дитя дороги" — «Сэл, мать его, Парадайз» — то что им терять. Почему бы и не пересечь всю страну, чтобы добраться до Голливуда. Потусить в крутых особняках, пожарить шашлыки в пересохших бассейнах, подержать в руках Оскар. «А еще я никогда не видела Гранд-Каньон». — Не слушай ее мальчик. Мамочка просто завидует, что все вкусняшки достаются не ей, — он чешет загривок псу, нисколько не стыдясь вот этого сюсюканья, с которым склоняется ближе к мохнатой макушке и улыбается уголками губ, тихо после смеясь, когда Бес, не скрывая своего щенячьего счастья, проходится смачно языком по мужскому лицу, оставляя след из слюней: — Как и вся любовь мохнатой жопы, — он готов скривить рожицу и показать язык, намеренно задирая Энн, чтобы та отвлеклась уже от своих карт, над которыми сидела не меньше часа, хотя Ниган не понимал, не все ли равно, куда идти дальше. Они могут вернуться на ферму, о чем Энн он повторил уже не раз, как и о персиках, которые должны уже были созреть, но девчонка упорно продолжала сидеть над этими чертовыми картами, заставляя его ждать. А ему как ребенку вдруг захотелось очень сильно внимания. — Эй, а ты бывал в Гранд-Каньоне? А в Долине Смерти? Оооо. Интересно, а до Кубы можно добраться? Ниган смотрит на Энн? прищуривая взгляд, когда она задает свой вопрос. Она и правда думает, что он согласится прошагать половину страны ради того, чтобы она посмотрела на некогда достопримечательности великой Америки? — Ребенок, а ты вообще в курсе, что ебаный каньон находится в совершенно другом штате? Как и твоя Долина смерти. Оглянись, у тебя вокруг эта блядская долина. Тебе этого что ли мало? — Ниган говорит лениво, с усталостью, с легким удивлением в своем голосе, выдавая его вздернутой к верху правой бровью, — и тебя с какого-то ляда неимоверно все продолжает тянуть к воде и к идее поплавать. Сомневаюсь я очень в том, что нас ждут где-то на чужой земле, чтобы наше с тобой путешествие с игрой в туристов обошлось бы без выяснений отношений с местной гопотой в лице очередного Нигана, который забыл предупредить проходящих о том, что обоссал тут и там территорию, и по ней без его позволения лучше не ходить. К самоиронии он пришел не сразу, но когда смог наконец-то взглянуть на свое правление в роли лидера Спасителей под другим углом, стало гораздо проще сидеть в клетке у Граймса. Сейчас вся эта шутка, с иронией в собственный же адрес, не несет за собой и доли обиды, разочарования или тоски по Святилищу, из которого ушел, и точно не грезит в своих мокрых снах о том, чтобы туда поскорей вернуться. Он все еще не скучает по тому, что оставил Саймону (скучает разве что горячему душу). — Ну и что? В чем проблема, дедуля? Боишься, что твои древние ходули дорогу не осилят? — фыркает Энн, нарочно подначивая. «Ну да, да, это глупость и так по-детски». Ей нравится видеть в Нигане отклик. Нравится, что он меньше похож на серую тень с воспаленными глазами, и что мыслями он все чаще здесь, а не … где-то, куда он прятался, пока ей не приходилось его тормошить (легкий пинок под зад, и вот шеф уже грозится макнуть ее в лужу, но он хотя бы снова здесь: с ней, с ними). Иной ей раз ей хочется спросить, но она не знает, что именно и как. Как ты справляешься? Звучит до паршивого банально. Так же, как и все. У живых, если они хотят и дальше оставаться живыми, нет времени на "справляйся с горем столько, сколько тебе понадобится". Нет. Ты либо унылая, несчастная жопа, которая сдохнет на следующем повороте, либо ты запихиваешь эмоции поглубже, вымещая злость, тоску, печаль на мертвецах, столбах, деревьях. К тому же она не уверена, что в ее вопросе есть резон. Кажется, в тот день, когда она рассказала, что "пряник" едят, "матрешка" – это такая игрушка, а "иди на хуй" ей больше не придется использовать скрытно, потому что это именно то, о чем он подозревал, они чутка двинулись дальше и в самом деле оставили прошлое позади, где оно и должно оставаться. Танцующих больше нет. Люсиль больше нет. Все, что у них есть, это…они сами. Она немного хмурится, скрывая лицо под отросшей гривой перепутанных волос. «Надо эту мочалку уже укоротить». Энн все чаще и чаще думает об этом "нас", об этом "мы", и не знает, как к этому относиться. "Мы" одновременно заставляет чувствовать тепло (словно ее греет маленькая батарея изнутри) и страх (он сидит глубоко в ней, крутит узел в животе, не дает поверить до конца, что это "мы" реально). Мысли так или иначе возвращаются к бальному залу, к тяжелому обжигающему дыханию, к его губам, к его рукам на ее бедрах. Нужно ли ей пытаться перешагнуть через себя («угу, знать бы как») или все хорошо так, как есть? Может того что у них есть сейчас вполне достаточно? Она прикроет его, она знает, что он прикроет ее. В таком ебнутом мире это даже больше, чем нужно. — Если так хочется куда-нибудь забраться подальше, пошли тогда в сторону Мексики. Там хотя бы охуенная текила, не так будет обидно сдохнуть от рук какого-нибудь местного амигос. К тому же есть у меня там несколько знакомых ребят из местных шаек, если они, конечно, еще не сдохли за столько лет, то возможно нас даже не тронут за вторжение на чужие земли, — наверное, он все ж должен признать, что готов пойти с Энн в любую сторону (не все ли равно вообще) и ворчит больше для того, чтобы девчонка вдруг не решила, что может им вот так просто руководить, без его сопротивления, при ее первом же желании идти туда, куда ее душа вдруг пожелает. Не нужно ей знать, что чем дальше, тем более покладистым он с ней становится. — Хм. Мексика? Паоло часто бывал в Мексике, – чуть тише говорит Энн, скользя пальцем по карте к границам Техаса. Она помнит, как Паоло рассказывал, что у него там родственники со стороны отца, но почему-то никогда не предлагал двинуться туда, хотя Танцующим в общем-то было все равно куда идти. Поселения, где можно что-то было выменять взамен на помощь с мертвяками, наверняка бы им встретились. Но комик ни разу об этом не обмолвился, когда они обсуждали маршруты. «А мы и не спрашивали».

***

— Эх, Хоббит, я думал с тех пор, как переехал в Штаты, никогда не буду скучать по гребаной кукурузе. Кукуруза там, кукуруза здесь. А сейчас…черт, убил бы за тамалес из самой дешевой забегаловки. Моя тетка делала самые охренительные тамалес в мире.

***

— Вроде он говорил, что его тетя родом из Монтеррея. Если память не изменяет, то это не так далеко от границы. Да и против текилы я ничего не имею против. И там тепло. Lyublyu, kogda teplo. Она поднимает взгляд на Нигана, пытаясь выяснить по его сведенным бровям, смог он ее понять или нет. Уроки у них, конечно, проходят своеобразно (она — не самый терпеливый учитель, он — не самый сдержанный на язык ученик), но он схватывает куда быстрее, чем она себе представляла. Изучать русский кажется не только отличной идеей, чтобы развлечь себя в дороге или на остановках, но и весьма полезной. Как будто у них теперь будет свой тайный язык, случись чего. «Сомневаюсь, что тут на каждом шагу русские или одаренные полиглоты. Так что сможем переговариваться втайне от остальных. Ну, если будут эти остальные». У него сверкает взгляд чем-то недобрым, когда Энн упоминает Паоло. Он отлично запомнил этого пацана, как и хруст в костях его руки, на которую Ниган со всей дури опустил биту, наказывая именно Энн за ложь, с которой она спасала своего друга, плевав на жизнь чужака. У него внутри ворочается что-то нехорошее, с насыщенным вкусом ярости и злости, с которой он бы вновь с удовольствием причинил боль, но только в этот раз ломая не руку, а череп. Потому что не хочется ни с кем делиться Энн, которая ушла бы от него еще вчера, будь ее друзья живы (и он готов был бы стать тем, кто всех их убил своими руками, лишь бы не допустить их встречи). Когда в нем появилась эта жадность? «Не сегодня ведь». Он помнит, как у него сводило судорогой мышцы лица, пока он продолжал улыбаться, но в мозгах червем вилась мысль, что он ей нужен лишь в роли проводника до пункта, где ее живые друзья, среди которых ему не место. «И не вчера». Еще, кажется, в подвале, пока сидел в клетке, в нем уже прорастало нетерпение, нежелание делиться и обида, в которую обернулась его скорбь, после того как он встретил Энн, живую Энн, которую успел оплакать, как единственную, что делала его вновь собой. И допуская мысли о том, что лучше ей от него бежать, бежать как можно дальше, Ниган ведь на самом деле боится, что она действительно уйдет. И это пиздец как тупо: ревновать, раздражаться и бояться из-за мертвых. Но он ревнует, как самый настоящий собственник, для которого сродни смерти отдать кому-то то, что его, пусть даже это живой человек, которым он не в праве распоряжаться, но ему хочется…хочется быть тем, кто будет единолично владеть всем вниманием Энн, каким бы оно по итогу не было. Ниган не может — или же скорей, он и не хочет — сдерживать это темное, что всполохом во взгляде выдает все его мысли, настроение. Он как будто забывает на секунды о Люсиль, о том, что было несколько дней тому назад, а ладони саднят не из-за натертых лопатой мозолей, а потому что с силой давит на больную кожу ногтями, сжимая кулаки. — Tog..da res..hen…o, — он отвлекается от своей тьмы на попытки выговорить слова, что даются тяжело. За ними следует тихое бурчание, потому что ему кажется, он совершенно безнадежен в том, чтобы научиться говорить на этом «блядском» русском, ломающему ему мозг. Но Энн улыбается, когда у него получается, пусть чаще она и хочет его пнуть, так что Ниган не отступает (тем более сам напросился, поэтому настойчиво пытается запоминать слова, что кажутся совершенно нереальными). Да и что еще делать в дороге, чтобы разбавить молчание. Еще он думает о том, что он не оставит Энн хоть маленькую лазейку в желании послать его на хуй, чтобы при этом он не понял, о каком это пешем путешествии говорит девчонка. Он лыбится своим мыслям улыбкой больного психа, у которого созрел не самый здоровый план. Энн жадно пожирает карту взглядом, постукивая пальцами по лежащему рядом айподу. На лице мелькает улыбка. Она вновь вспоминает, как танцевала в бальном зале, вспоминает, как приятно ныли мышцы. Это все-таки не то же самое, что "танцевать" с мертвыми. Она помнит свой бешеный восторг, когда получила письмо о том, что их команда прошла отбор, и их приглашают на конкурс. Маркер отложен в сторону, Энн вертит в пальцах айпод. Заряда-то осталось все ничего. На дисплее высвечивается песня. Леонард Коэн, Аллилуйя. Кем бы ни был владелец айпода, его музыкальный выбор ей нравится. Энн решительно встает и идет к Нигану, сжимая айпод в руке. — Хэй, шеф, вы танцуете? Ну что? Ты еще пальцем у виска покрути. И так знаешь, что твой ребенок ебанутый. Я серьезно. Почему бы и нет? Тут заряда, дай бог, на одну песню и хватит. Проводим старичка достойно в последний путь. Даже если не умеешь..., в чем я сильно сомневаюсь, ты ж весь такой неебический, то ты … просто слушай музыку, слова. Честное pionerskoe, даже если налажаешь, я не буду судить со своей колокольни. Ну давай. Я поделюсь своей сосиской. Он хмурится, когда Энн заговаривает о танцах и идет к нему. У него как будто даже пальцы чуть нервно сжались на загривке пса, который так и лежит у его ног, умостив голову на мужские колени. — Ребенок, это глупо…, — он отмахивается от предложения потанцевать. Не то, чтоб не умеет. Вполне себе умеет. Не так, конечно, как Энн с ее гибкостью, пластичностью, в элегантности даже резких движений, но ноги точно в состоянии не отдавить в танце. Правда он не танцевал уже, кажется, всю тысячу лет, и танцевал только с Люсиль. Нигану не хочется, чтобы Энн воочию увидела всю его реакцию на нее, когда перед ним вновь откроется подобие того, что он видел в зале, замерев как вор, наблюдающий за неким чудом. Он смотрит на Энн снизу-вверх, не спешит вставать. — Конечно, глупо, — с готовностью кивает Энн, ухмыляясь. — У меня вообще все идеи глупые. Чего ж еще ожидать от ребенка? Слушай, не ломайся, а? У нас привал. Привалами надо тоже пользоваться с толком. Считай, что это полезная для тела гимнастика, мистер учитель физкультуры. А то я слышу, как ты по утрам встаешь. Аж скрипишь весь.

***

Энн проснулась от того, что Бес во сне барабанил по ней лапами. Или от того, что в нос попала шерстинка. Так ли это важно? Сонный взгляд упирается прямо в Нигана. «И это называется: держатся от него подальше, когда спим? Пфф». Они лежат так близко, что сердце пропускает удар-другой. Энн хочет отодвинуться, но стоило попытаться, как лапища мужчины придвигает ее к себе ближе. Она утыкается носом ему в плечо, стараясь не смотреть на поразительно умиротворенное во сне лицо. Вдыхает невольно гребаный запах его гребаной футболки. Конечно, нельзя просто взять и вернуть все, как было. Нельзя отменить того, что случилось на вышке, в бальном зале. Только она все еще не жалеет: ни о своем идиотском поступке на вышке, ни о том, что рассказала, что с ней было. Она не видела лица Нигана, когда рассказывала, но после не увидела и не услышала той реакции, которой так боялась. Жалость. Ее не было. Скорее уж увидела слабо скрытую ярость в глазах. А ее просьба "откатиться в предыдущую версию" и его последующее согласие…. "Потрахаемся, когда потрахаемся". «Сразу он все понял. Да иди ты в задницу, жопа самодовольная». Нет, черта с два, все будет как прежде. Разговорчики и шутеечки — да, они и не пропадали никогда. Но что-то такое витает в воздухе, отчего она, как шуганная коза, дергается от случайного прикосновения, а если случается спать одновременно, то как магнитом притягивается к Нигану. Пока она не найдет способ разрубить этот гребаный узел в животе, как раньше не будет. Да и если найдется способ переступить через свой страх, то…. Вообще хер знает, что будет. Мысли о будущем настораживают, пугают и удивляют. Энн не помнит, когда она в последний раз вообще загадывала наперед. «Во-во. Когда?» Жизнь в этом новом, поехавшем кукухой мире такая, что жить сегодняшним днем для психики всяко спокойнее, чем пытаться строить хоть какие-то планы, даже самые простые, не говоря уж о том, чтоб размышлять, а к чему собственно ведут эти "отношения" с "партнером по дороге". «Я уже не знаю, кто из нас больший Балбес. Пес, я или ….» — Ниган? — выпаливает она вслух, понимая, что все это время таращилась прямо на него, даже не заметив, что он проснулся. — От тебя горелой кашей пахнет. Вот именно поэтому мне нельзя доверять готовку.

***

— В следующую ночь я просто скину тебя с себя, и мы посмотрим, кто из нас двоих по утру будет громче скрипеть, ребенок, — у нее абсолютно нездоровая любовь забираться во сне на него, обвиваясь вокруг него, как обезьянка. Ниган каждый раз удивляется, как крепко она его держит, не просыпаясь даже тогда, когда он все же старается хоть немного ее от себя отстранить (чтобы можно было хотя бы дышать). Эта степень доверия — к нему — из-за нее он не стелить себе спать где-нибудь подальше, чтобы не просыпаться в очередной раз с ногами Энн у себя на голове. После того что она ему рассказала, для Нигана ее доверие, что проявляется еще и в ее бессознательном состоянии, высшая степень той ценности, которую он желает сберечь, как память о Люсиль, для которой он не был злом. Он тихо вздыхает: — Ты все ж действительно хочешь меня убить, только теперь поменяла, по всей вероятности, тактику, и хочешь, чтобы я сдох от боли при постоянном стояке. Тебе, конечно, не ведомо какого это, но блядь, ребенок, если ты будешь изгибаться, как при танце в том ебаном бальном зале…, где моим стояком можно было пробить стену от всего вот того, за чем я наблюдал, стесняться я блядь не намерен и буду дрочить себе, пока твои уши не загорятся настоящим огнем, — да, ему не хочется, чтобы Энн наблюдала воочию за его реакцией на нее, но скрывать, что она его возбуждает, глупо. Они же спят рядом, и девчонка может до ночи в зале и не складывала все воедино, но теперь-то должна понять элементарное: у него стоит на нее, и дело вовсе не в каких-то там левых эротических снах. Энн едва сдерживает желание удивленно поднять брови, когда он упоминает ее танец. Отчего-то ей казалось, что Ниган не счел разумной идеей тратить силы после беготни по городу на танцульки или заподозрил ее в том, что она «слегка» напиздела, когда говорила, что устала. По крайней мере, вид у него был какой-то отрешенно-равнодушный. «Или это типа его вид, когда у него значит..кх-м…стояк? Ой, да пиздит он все». Пиздит или нет, а у Энн начинают гореть уши, как обычно бывает, когда она смущается (или злится, или очень радуется, короче уши в момент всплеска эмоций ее выдают). Остается порадоваться, что у нее есть эта волосяная мочалка, скрывающая пламенеющие уши. «Все-таки есть от вас какой-то толк. Да и подумаешь, что у него "стоит". Тут и выбора особого нет, когда рядом с тобой только одна женская особь». Правда, кажется, что ей действительно хочется верить, что дело именно в ней, а не в одной лишь физиологии. Ниган все же встает, заставляя Беса сдвинуть морду с его колен: — Я не умею вот это все…, что ты вытворяешь. Могу максимум потоптаться на месте, если ты согласна сыграть в сопливых подростков на выпускном? Он даже протягивает ей руку, раз уж встал, соглашаясь. — Согласна, если обещаешь не пускать на меня сопли. Начнем с простого. Вальс. Я его так в детстве ненавидела, когда первый раз пробовала танцы, что не терпится помучить кого-то еще. Так, возьми меня за руку, а вторую чуть ниже лопа…. Ниган! Это не "чуть ниже лопатки" и даже не талия. Вот сюда! Хм. Давай-ка я сначала поведу. Просто следуй за мной. Потом поменяемся и … раз. Мужчина усмехается, когда начинает звучать мелодия. Воспевания жизни на фоне смерти. Разве не иронично? Как и он рядом с Энн, что обязательно ее погубит.

***

Они начинают двигаться медленно. Ниган даже позволяет Энн вести, продолжая движения, начатые ей. Ниган старается, кажется, даже больше, чем старался на собственной свадьбе. Тогда их первый танец с Люсиль (когда танцевал с ней на руках) закончился потасовкой между ее бывшим школьным другом (один из тех парней, что пытались ухаживать за девушкой, и не раз упоминались на семейных ужинах, как более подходящие кандидаты для роли ее будущего мужа) и другом Нигана, что не пропускал пацана в зал.

…and from your lips she drew the HALLELUJAH…

«Ты ведь чувствуешь, да?» Она смотрит в его глаза, понимая, что он тоже позволяет себе быть раскованней, нежели принято в классическом вальсе. Это уже совсем не вальс. Ей нравится отдаваться на волю музыке, позволять телу делать то, что оно хочет делать. И ей нравится наблюдать в Нигане тоже. «Ты же чувствуешь, да?» Какой-то новый голос. Смутно знакомый. Энн смотрит Нигану в глаза — они затягивают достаточно глубоко, чтобы отвлеченные шутливые мысли и желание что-то сказать остались на недосягаемой поверхности.

…it's a cold and it's a broken HALLELUJAH…

«Ты чувствуешь, что рядом с ним ты другая?» Это неплохо. Немного страшно, но точно не плохо. Рядом с ним она — живая. Настоящая. Может и не та Аня (ее-то уже никогда не вернуть), но и не совсем Энн. Не та, что была до Ричарда. Не та, что была с Ричардом. Не та, что была с Танцующими. Все те версии они словно были неполными, фрагменты чего-то расколотого. Рядом с ним она чувствует себя цельной.

…and every single breath we drew was HALLELUJAH…

Ниган почти и не дышит, когда легко подхватывает Энн, что весит, по его мнению, меньше дозволенного без вреда для здоровья и для необходимости нормально функционировать. Хочется шепнуть, что вместо того, чтобы вот так раздавать сосиски, лучше бы потребовала у него порцию его еды, но мужчина молчит (все так же не дышит, пока ладонями ощущает, как пластично тело Энн под каждым его движением, пусть и не очень умелым). Вдруг ему становится очень важно, чтобы она получила от этого танца удовольствие. Вдруг понимает, что слушает он не музыку в наушнике, что чуть выпал, а то, как долбит сердце по ребрам, поднимаясь вверх к горлу. С кровью, что стучит в ушах и все сильней приливает к паху, заставляя чувствовать, как собственный член давит изнутри на ширинку до боли, которую скоро просто будет уже невозможно игнорировать. Он заворожен тем, как Энн дышит через приоткрытые губы (самими губами). Бусинками пота на ее лбу. Тем, как вздымается ее грудь (фантазия легко ведь дорисовывает ее без скрывающей кожу одежды). Ниган ловит ту долю секунды, которой вот-вот не станет, а он нарушит свое обещание, все запреты, что для себя же выстроил. Они, кажется, уже больше и не двигаются. Он все не дышит, когда Энн дышит за них двоих. Она в его руках, с ногами, которыми обхватила за талию. Так близко. Ему нужно очнуться, а так не хочется. Он ведь говорил, что все это дерьмо плохо закончится. Музыка уже давно не играет, или же просто сдохла батарея, которую они могут подзарядить — нужно лишь вернуться в общину, где есть электричество, — а если у Энн нет зарядки, Ниган мир перевернет, чтобы найти, и чтобы она танцевала вновь и вновь.

…the baffled king composing HALLELUJAH…

Энн почти и не не дышит, когда Ниган легко подхватывает ее. Она держится за его плечи, ногами — за талию. Собственное сердце стучит громче, чем поет Леонард Коэн. Она как завороженная смотрит на капельки пота, что собрались над его верхней губой. Тепло. Нет, горячо, и дело не в пригревающем солнце. Внутри — горячо, и знакомо тянет внизу живота. Она неосознанно сжимает крепче бедра, будто боится, что он ее не удержит. Это не так. Она верит, знает, что ОН-то как раз не даст ей упасть. «Ты чувствуешь, да?» Музыки больше нет. Ничего нет. Только они, не сводящие друг с друга глаз, словно впервые друг друга увидели. Она вдруг думает о том, почему у человека расширяется зрачок при взгляде на другого. Глаза у Нигана кажутся черными. Она тянется рукой к его щеке, чтобы…. Ниган вздрагивает, когда раздается лай пса. Ниган как будто выныривает из полнейшего оцепенения, в котором мог натворить столько глупостей, никакие шутки после не помогли бы сгладить то, что ему так хотелось сделать с Энн. Он начинает дышать, когда Энн опускается на земл, оказываясь хотя бы на минимальном, но таком безопасном все же расстоянии. — Хвала ебаным небесам, — ему сейчас даже похуй, если на них идет целая армия мертвых, потому что лучше уж сдохнуть, отбиваясь от мертвецов, чем стыдясь отводить взгляд, потому что… «потому что сука встал». А ведь он предупреждал. Он плюет себе под нос, что нахуй все это дерьмо, и больше хуй он Энн позволит собой манипулировать с этими блядскими танцами. Он хочет сказать об этом ей в лицо, но лай пса становится настойчивей, чтобы игнорировать его.

4.

Старшую девчонку зовут Лилли. Младшую – Памела, но ей не нравится, когда ее так называют. Когда старшая ее представляла, младшая сразу скривила губы, поправляя сестру: Мэл. Лилли двадцать пять или типа того, сейчас сложно уследить за годами. Мэл — двенадцать. Она выглядит менее напряженной и угрюмой, чем ее сестра. С незнакомцами общается без страха и подозрения, и в целом напускает на себя отвязный вид крутой девчонки «да мне похуй». Впрочем, последнее происходит ровно до той секунды, как она спрашивает, кто у них тут лаял, а затем девчонка видит Беса и бросается к псу. Балбес, конечно же, не против. «Ишь, дамский угодник! Весь в папочку». Лилли с недоверием принимает из рук Энн еду, бросая настороженные взгляды в сторону Нигана. Энн уже видела такое раньше. — Памела! Иди сюда. Хватит обниматься с псом. Поешь. — Я Мэл! М-Э-Л! — Иди сюда! Мэл, — понизив голос, но не изменяя приказного тона, зовет сестру Лилли. Младшая, насупившись, садится с ней рядом на бревне. С куда меньшей подозрительностью тут же вгрызается в мясо, не прекращая вертеть головой. — Этой твой папа? — она указывает на Нигана пальцем, за что получает не скрывшийся от глаз Энн тычок в бок от старшей сестры. Энн прикусывает губу, чтобы не заржать. «Угу. Папочка». — Славу богу, нет. — А где твой папа? — Мэл! Сколько раз говорить, не приставай к незнакомцам с личными вопросами! — А еще ты говорила, что нужно хорошенько разузнавать все о людях прежде, чем… — Памела! — Его здесь нет, — отвечает Энн, надеясь загладить конфликт. Она понимает подозрения старшей сестры. Будь ее мелкая рядом, Энн вела бы себя так же, но «не помешает разрядить обстановку». — Нашего тоже. А кто он тогда? Твой парень? Муж? — ребенок с такой скоростью мелет языком, что так и хочется показать язык Нигану и сказать, что теперь-то он понимает, как именно ведет себя ребенок. Правда, стоит признать, его обращение к ней уже нисколько не напрягает. Даже наоборот. "Ребенок" и "шеф" — это их личная фишка. Что-то уже такое родное. — Ниган? Мы просто путешествует вместе. Я, Ниган и Балбес. — Балбес? — Пес. — Так вас только двое? — с почти нескрываемым облегчением спрашивает Лилли. Энн отмечает, что у девушки даже плечи расслабились. «Они от кого-то скрываются?» — Трое же. Балбес — самый важный член команды. Негласный лидер. — Собаки не могут быть лидерами! — возражает Мэл. — Это тебе так кажется. Еще как могут. Возьми, — она протягивает Лилли кружку, которую та брать не спешит. — Это чай. Травяной. Как раз настоялся. Хорошо жажду утоляет. Лилли все еще не торопится взять кружку и кидает сердитый взгляд на сестру, когда та делает попытку протянуть руку. Энн спокойно, без усмешки, делает глоток из кружки. «Кого-то мне это напоминает». Лилли права. Нельзя доверять каждому встречному. Тем более, когда ты в ответе не только за себя. — У нас ничего нет взамен. — Вот же блядь. Жаль. — Эй! — Пардон! Матерная полиция на страже? Ниган, у тебя проблемы. — Жаль? — Я надеялась, что у вас есть щетка или расческа — Беса расчесать. Наша уже почти ни на что негодная, а у него такой колтун на правой бочине. Но не так, так нет. Лилли выдавливает из себя улыбку и не слишком решительно, но все же берет кружку. — Далеко идете? — Здесь должно быть крупное поселение, — беззаботно отвечает Мэл, игнорируя взгляд сестры. — Говорят, что укрепленное. Вы не оттуда? — Нет. Мы здесь "проездом" так сказать. Пока не решили, куда идти. — Хотите вместе пойдем? Мне нравится ваш пес. А ему явно нравитесь вы оба. Собаки же хорошо людей чувствует. Так папа говорил. Энн улыбается, однако улыбка быстро тает, когда Лилли резко отставляет в сторону миску и чашку. — Нет. Памела, сколько раз говорить….! Спасибо. Нам не нужна ничья помощь! Мы прекрасно справляемся. — Да не за что. Хотя мы еще ничего и не предлагали. Я вижу, что справляетесь. Как колено, кстати, которое ты все потираешь?

***

Ниган держится немного в стороне, пока Энн с девчонками сидят у костра. Говорит, что пойдет проверит нет ли кого-то поблизости из чужаков, кто мог идти за девушками. Он намеренно задерживается, дает Энн чуть больше времени узнать, откуда девчонки пришли и от кого все же бежали. По загнанному взгляду старшей Ниган отлично понял, что они все ж не на прогулку в лес вышли, да после заблудились. Он видит, как старшая тянет вниз растянутые рукава своей кофты, и жмет губы в злости, инстинктивно ощущая, как внутри появляется ярость. Ему не требуется сложновыебанно объяснять, что это за синяки — он их видел с десяток в своей жизни и убивал за подобное. Ниган не задает вопросов и не пытается вмешаться в разговор, слушает и наблюдает, держа Беса рядом с собой, когда возвращается из леса и бросает Энн, что все тихо. Через час он пойдет вновь, надеясь на то, что если и через час никого не заметит, то значит девчонки сумели оторваться окончательно, и у них есть время на то, чтобы переждать ночь, не срываясь с места в поисках более безопасного укрытия со стенами. Он и так не в большом восторге от того, что они с Энн разбили лагерь на ночлег среди леса. Ловушки от мертвых, что они расставляют по периметру, еще ни разу не подводили, но вот от живых — его не сильно греет мысль столкнуться с какими-то отморозками, что решили вернуть «свое». Ниган переводит взгляд с Энн на младшую из сестер и думает, что она ему чем-то напоминает Карла: ребенок, выросший в мире полном дерьма, которого сломать не так уж и просто, сделав так, чтобы чужаки стали врагами и только врагами, а не предположительными друзьями, что помогут, делясь последним куском хлеба. Куском хлеба Ниган и давится (то ли в смехе, то ли из-за накатившей неожиданной паники, да растерянности), когда малая пытается узнать, а кто он вообще такой и кем приходится Энн. Он бы посмеялся, сказав, что да, он тот еще папочка для малышки Энни (и отшлепает ее с удовольствием), да только каким бы отбитым пошляком не был, понимает, что старшая от подобных его шуточек сорвется с места в лес, прихватив младшую сестру. А это не лучшая затея, хотя может ему и похуй на этих девчонок, но Энн точно помчится за ними, и вся эта погоня по итогу закончится какой-нибудь хуетой (обязательно). Но кто они действительно друг другу? Два случайных человека, которым просто друг другу по пути? Так по пути, что у него черная ярость от нежелания делиться ей даже с ее памятью о ее друзьях? С его неожиданными признаниями о том, что целовал в своей жизни лишь одну единственную женщину (а она вторая); в том, что возбуждает его, и он благодарит всех мертвых на земле и богов, в которых не верит, что держится на какой-то тонкой ниточке, отделяющей его от ошибки, с которой уже никакие небесные силы не справятся, чтобы помочь ему ее после исправить. Они уже давно не просто случайные попутчики, которым всегда случайно вдруг по пути (между которыми все чаще и чаще мелькает "мы" — не могут быть просто случайными попутчиками). Хоть все их путешествие началось с того, что он вел ее к ее мертвым друзьям. И они не друзья. У него вообще никогда не было друзей, чтобы заводить их себе на старости лет (Ниган вообще не уверен, что он умеет дружить). Ну или все же друзья? Только в каком-то совершенно ином значении этого слова, потому что… на друзей не может быть стояков, с друзьями не танцуют так, чтобы дыхание в груди спирало в сжатых легких. И в глазах друзей не тонут, забывая об обещаниях. Хотя ведь он действительно нихуя не знает о дружбе, возможно дружба и может быть именно такой. Он отдает остатки своего ужина Бесу, протянув миску младшей сестре, когда та подсела к нему ближе, пока старшая не видит. Та могла бы и одернуть, запрещая приближаться к незнакомцу (еще и мужчине). — Не бойся, он только с виду большой и страшный. Это все воспитание Энн. Пытается сделать так, чтобы боялись, — Ниган усмехается, держа свои руки на виду (уложив их на свои колени, давая кистям свисать вниз), чтобы Лилли видела их и не боялась, что он может как-то навредить ее младшей сестре. — А он умеет откусывать головы кусачим? — Для этого у нас есть вот эта крошка, — он тянется к бите, провернув ее ловко в своих руках, — к тому же, Балбесина любит своими слюнями умывать нас по утрам, поэтому мы ему не разрешаем жрать всякую хуйню… упс…, — он вновь усмехается, а после ведет пальцами по своим губам, показывая Лилли, что он затыкается и больше не будет выражаться словечками, что не для "детских" ушей. Тянет биту девочке, замечая ее горящий взгляд любопытства. — А почему на ней колючка? А вы много ей убили? А можно мне попробовать тоже? — вес биты тянет вниз, пока Мэл пытается удобней ее ухватить. И он уже не усмехается, а именно улыбается, наблюдая за девочкой.

***

Энн ворошит угли в костре. Разбивать лагерь посреди леса не самая лучшая идея, но девчонки устали, а Лилли сильно ушибла колено, так что ночной марш-брок она бы не осилила (как бы не утверждала обратное). Мало-помалу старшая слегка оттаяла, пусть и предпочитала держаться подальше от Нигана. Малая же — наоборот, вилась возле пса и мужчины, забрасывая вопросами: а — а вы очень старый? — а пушка есть? — а вы много кусачих перебили? — о, я тоже хочу себе татуировку, это больно? «Угу, самое время ревновать к молодой сопернице». — Тихо? — спрашивает она у вернувшегося с разведки Нигана. Мужчина кивает и садится рядом. Вид у него не слишком довольный. Ему тоже не нравится ночевка в лесу, да еще и какие-то левые люди к ним прибились. Энн не знает, что его больше напрягает: неизвестные, от которых сбежали сестры, непонятное поселение или то, что Энн с такой готовностью согласилась их проводить. А может ему просто не нравится ночевать под открытым небом. «Ну и пусть. Зато небо красивое». — Я спросила у старшей насчет того поселения. Их группа шла туда, когда на них напали. Точного места она не знает, но, думаю, разберемся по ходу. Пойдем в том направлении, а там поглядим. Обжитые места сами себя выдают. Мы так всегда находим ... находили. С Танцующими. — Нет. Мы идем в сторону фермы, в лучшем случае. Мы с тобой нихрена не знаем, правду ли говорят девки, действительно ли у них была группа, или они сами наделали дел, а теперь бегут. Хуй знает, что там вообще за поселение и безопасно ли там, и насколько оно действительно близко. На ферме наши, на ферме их и оставим. И если они притащат за собой хвост, парни разберутся. — Мы не пойдем на ферму. Далеко. Девчонки устали. Младшая может и держится молодцом, но ей страшно. Она все долго что-то бормотала, пока не уснула, а старшая.... Ниган, я уже видела раньше такие синяки. Может она и не договаривает что-то, но я понимаю почему. Не похуй в группе они или нет? Кажется, они уверены насчет поселения. Мне этого достаточно. Если тебе так страшно или лень двигать жопой — подожди здесь с Бесом. Вернусь, как провожу их. — А я не уверен на счет поселения. И хуй ты двинешься в его сторону одна, с этими ку ... девчонками, даже если у них там какая-то уверенность. Хватит сука и того, что я уступил по поводу тех пидоров, и они все еще живы, хотя и до сих пор хочется им оторвать головы. — Барсукам иди отрывай головы, раз у тебя такая жажда крови, — зло бросает Энн, быстро вставая на ноги. — Тебе не кажется, что ты что-то попутал, а? Похоже, что я у тебя разрешения спрашиваю? Мы — или я — отведем их! Так понятно или у меня акцент херовый? — Скорей похоже на то, что это ты в край охуела, думая, что я буду послушным зайкой тут скакать по всем твоим хотелкам и желаниям. Я кажется достаточно так же ясно тебе объясняю, — Ниган выпрямляется во весь рост, цепляя ее за руку, не давай уйти. — Зайку я бы уже давно на костре зажарила! — она не торопится сбросить его руку и не отводит пристального взгляда от глаз, в которых отражается костер. — Я не отказываюсь их провожать, но мы идем в сторону фермы! И нехуй их проблемы проецировать на себе, Энн, только потому что с ними могли поступить хуево. — Что? — от ярости у нее садится голос. Она вдыхает обрывисто, сбрасывая его в руку, и отходит в сторону. — Да иди ты на хуй, мудила! Пиздуй, куда хочешь! Хоть на ебаную ферму к «своим» парням, хоть на вышку, хоть куда! Они сказали, что их группа шла к поселению. Может остальные уже там. Может они ждут их! Мне достаточно и такого шанса. А если тебе нет…. Хотя погоди-ка! Тебе похуй! Главное ж о своей святой жопе позаботится! Сука…. Энн круто разворачивается на пятках, бросая в потихоньку рассеивающуюся темноту уже едва слышно: — Так и знала, что не надо было ничего рассказывать! Бес! Ко мне! Она быстром шагом удаляется прочь с поляны. Слышит, как позади нее что-то гремит, затем шипит вода на углях. Но Энн не оборачивается, подгоняемая быстро колотящимся сердцем. У Нигана сердце колотиться с диким стуком в ушах, потому что его взбесили брошенные Энн слова. Не про его королевскую жопу, а сожаление о том, что рассказала ему правду. Ниган пинком разливает воду, заставляя кастрюлю катиться по земле, — сука! — рычит себе под нос, бросая рассерженный взгляд в удаляющуюся спину Энн. Она не смеет в нем сомневаться только потому, что он не желает доверять чужакам. Пусть эти чужаки и две девчонки, у одной из которых загнанный взгляд. Он не тупой, наивный идиот, чтобы не понять всего, от чего они бегут, но чего он точно не понимает, как Энн может вот так просто взять и поверить, готовая броситься на выручку, обвиняя его в том, что из них двоих он блядь пытается думать головой. А ведь он тоже не отказывается им помогать, лишь не желает быть тем бараном, который сам же зайдет в стойло, готовый дать вспороть себе брюхо, чтобы стать сытным куском мяса на ужин. И идти на ферму разумней, чем тащиться в неизвестное поселение, которое лишь по словам двух соплячек находится где по близости, а на деле, дорога может занять намного больше времени, потому что кто-то из новых знакомых тот еще кретин в пространстве. На ферме можно взять машину, пару ребят, что помогут, если на хвост кто-нибудь присядет из тех, от кого девчонки бежали. «И ЭТО ЧЕРТ ЕГО ДЕРИ ПРАВИЛЬНО» — это, а не рваться очертя голову хер знает куда, только потому что «мы сестры по пизде». — Мы уйдем… я сейчас только разбужу… — Пиздуй в палатку спать. Уйдет она блядь… давай, ага, конечно, прям сейчас, чтобы она… — он резким взмахом руки указывает в сторону, куда ушла Энн, — яйца после оторвала мне, решив, что я вас выставил пока ее нет! «Сука!» Он и не замечает того, как шепчет злым, яростным голосом, но не повышая его все же, чтобы не разбудить малую, сон у которой оказался в разы крепче, чем у ее старшей сестры. Ниган трет пальцами виски, закрыв ладонью глаза. Тихо вздыхает. Угораздило же опять влезть в какое-то дерьмо, хотя все, что ему сейчас хотелось, это ни о чем не думать, потому что мозг после убийства жены вообще отказывается нормально функционировать. А тут две девки. И Энн. «Бабы. Блядь». — Серьезно. Ложись спать. Выйдем рано, — он бросает это уже гораздо более спокойным голосом. Он еще попытается убедить Энн в том, что идти в неизвестную общину не самая безопасная идея (тем более с ним в компании), но сейчас, пока нет Энн, нет особого смысла психовать, растрачивая силы на драку с кастрюлей, которая сиротливо перевернулась с одного бока на другой.

***

— Не проецируй проблемы на себе, — бурчит Энн, пиная подвернувшийся под ноги камень. — Мудак! Прохлада раннего утра не помогает избавиться от злости на Нигана. «Как он блядь вообще мог такое сказать, когда я….! А он!» Она ударяет по дереву, ойкает приглушенно и смотрит на костяшки. «Твою-то….» Слизывает проступившие капли крови. Металлический привкус во рту. Энн делает несколько глубоких вдохов-выдохов, чтобы успокоиться. Надо проверить ловушки. Работа отвлечет лучше, чем самовредительство. Только вот на себя она злится не меньше, чем на Нигана. Он ведь в чем-то прав. Нельзя идти куда-то, незнамо куда, основываясь лишь на чужой слепой вере. Ничто ведь не мешает им вернуться на ферму, взять машину, пару крепких ребят, и уже с ними, в большой безопасности, отправиться на поиски поселения. Вдруг там и правда есть кто из группы Лилли и Мэл. Но она сомневается, что эту идею оценит Лилли. Разве она с сестрой тогда не доверяться слепо каким-то незнакомцам, обещающим им нечто, что может оказаться очередным обманом? «Как тут вообще доверять друг другу?» Она почти уверена, что Лилли откажется. А если они будут настаивать, она и вовсе может прихватить сестру и сбежать, и нет никакой гарантии, что они доберутся до поселения. Энн понятны причины недоверия Лилли, как и то, почему она с нескрываемой неприязнью смотрит на Нигана. По себе знает. Может и не стоит проецировать на себе чужие проблемы, но она просто не может иначе. Лилли не говорила прямым текстом, что с ней было, но Энн это и не нужно. Слишком знакомый взгляд. Слишком. — Ну? — резко спрашивает Энн у Балбеса, который прихватывает ее за брючину. Щенок, будто удивленный резким тоном, отпускает ее и садится на мохнатую задницу, не прекращая, впрочем, вилять хвостом. — Прости, малыш. Ты ни в чем не виноват. Ты все еще лучший пес на свете. Только папочка твой — козел. И мамочка…, кажется, не уступает. Я только проверю ловушки, и мы… Она успевает увернуться за секунду до того, как начинает вновь лаять Бес, и чей-то кулак разминается с ее лицом. Спотыкается — «откуда блядь только взялся этот гребаный камень!?» — и падает на колени. Едва успевает откатиться в сторону от ноги неизвестного, которой тот замахнулся для удара. Бес уже не лает. Он рычит. Хватает за ногу мужчину и тащит прочь от Энн. Она тянет руку в кобуру за ножом, но тут на нее набрасываются сзади, обхватывая медвежьей хваткой. «Сука! Двое!» — Бес, фу! Беги в лагерь! Бес, живо! К Нигану! — командным голосом приказывает он псу, но тот не отпускает первого мужчину. Глаза округляются от паники, когда она видит, как мужчина размахивается дубинкой. Все ощущается противоестественно медленно. «Как в гребаной Матрице». — Не трогай пса, козли….на…. Энн хрипит, потому что рука второго нападающего сдавливает ей горло. Перед глазами пляшут мушки. — Нееет, — визг полный боли. Это придает сил, нахлынувший гнев придает сил. Она пытается сопротивляться, вывернуться. Пусть хватка крепкая, но… «не могу дышать». — Да выруби ты, блядь, уже эту дохлую сучку! — Слышал, что она сказала? — «не могу, черт, не могу….», глаза закрываются. Энн обмякает и перед тем, как провалиться во тьму окончательно, слышит: — Ниган? Как думаешь, это он?

5.

Он слышит лай за короткую секунду до того, как из-за тени деревьев появляется мужчина, а со спины выходит и второй навстречу Нигану. Он подрывается с места, подхватывая биту, делая шаг ближе к палатке, в которой спят девчонки. Ниган все ж убедил Лилли в том, что с Энн они решат возникшее недопонимание, и не ей думать о том, как они это будут решать. Сложил обратно костер, который разжег, повесил кастрюлю с водой, засыпав туда траву, чтобы та настоялась, и у них на утро был нормальный чай. Он ждал возвращения Энн. — А наши крошки время то не теряли, и ты прям посмотри, Скотт: нашли себе нового папочку, — Ниган не позволяет второму быть за своей спиной, смотрит на первого, на его ухмылочку, с которой он прицокнул, проведя языком по нижней губе. У первого автомат в руках, опущенный дулом вниз. Не факт, что в нем есть патроны, но проверять их наличие и готовность к убийству Ниган не спешит, сжимая чуть сильней в руке биту. — Девчонки больше не ваши, парни. Съебаться бы вам лучше отсюда поскорей. — А то, что? Папочка нас отшлепает и в угол поставит? — у второго улыбка вся из гнилых зубов, и Нигана слегка передергивает от запаха. У Нигана темнеет взгляд, пока сердце выделывает новые кульбиты, потому что чувствует: Энн в беде. Бес не стал бы лаять просто так среди леса, в полнейшей тишине, привлекая внимания мертвых (или же живых). Нигану хочется отойти от палатки, вход в которую он перекрывает собой, и сказать, что ему похуй на то, что двое новых знакомых сделают с девчонками, потому что сам он хочет нестись, сломя голову в ту сторону, откуда раздавался лай пса. В поисках Энн. Готовый убивать любого, кто бы ни был угрозой для ее жизни. Но Ниган не глупый. Он уже все понял. Понял, что эти двое лишь часть из тех, кого ему еще предстоит увидеть. Даже отдай он девчонок им на растерзание, Энн он этим не спасет. Он замечает еще одну тень, что отделилась от линии деревьев, выходя ближе к свету от костра (с правой стороны от него, заходя так, чтобы ему пришлось повернуться, держа и третьего в поле виденья). «Значит трое с ним. Сколько сейчас с Энн?» Что если они решат не делиться со своими дружками? Вот об этом он и пытался сказать Энн. Он не сможет защитить. — Ты б бросил биту, чувак. Ты ж не тупой: ты один, нас трое. Эти сучки не стоят, чтоб сдыхать. Поверь. — Так-то оно так…, но знаешь, не люблю я, когда какой-то обоссышь указывает, как мне следует поступить, — Ниган улыбается своей голливудской улыбкой психа (опасного психа). Ниган отлично понимает, что шансов у него с нихуя, но и ждать, когда ему под ноги бросят тело Энн он более не желает. Он делает короткий шаг ближе к огню, чтобы в следующую секунду со всей силы пнуть несчастную кастрюлю: только теперь не в пустоту, а в сторону первого из мужчин, заставляя того кричать от боли (вода уже успела изрядно нагреться). Тот выпускает из рук автомат, который падает на землю, и Ниган это успевает отметить, пока с замахом биты бьет по ногам второго (кажется, того зовут Скотт). Хрустят кости. Удар у Нигана все еще поставлен в совершенстве. С этим ударом он не так уж и давно разбивал чужие головы, вкладывая силы, чтобы хруст под первым же прикосновением биты с черепом. Он замечает краем глаза, как из палатки показывается макушка младшей из сестер, и как ее тянет на себя третий из пришедших мужчин. Лилли пытается ударить того, но ей в лицо приходит сильный удар прикладом, заставляющий потеряться и упасть на землю. Мэл барахтается в чужих руках, пытается пнуть, только больше зля того, кто держит, сдавливая пальцами тонкое горло. Ниган дышит тяжело. Смотрит зло и вновь не двигается. — Брось эту херню! — он указывает на биту в руках Нигана, но тот не спешит выполнять приказ. Со стороны раздается шипение боли. После стон. За ним крик и слезы. Пальцы сильней давят на горло, и Мэл барахтается в воздухе, задыхаясь, — еще секунда, и я сломаю ей шею! — Не надо! ПОЖАЛУЙСТА! НЕ…, — Лилли на коленях, тянет руку к сестре. Ниган хочет со всей дури треснуть битой именно по голове девчонки, чтобы только не слышать этих слез, этой истерики, потому что она напоминает ему ту, что сейчас внутри него. Ведь он все еще хочет бежать, искать Энн. Он ведет сведенными плечами. Разжимает биту, выпуская ее. Она падает к его ногам с глухим стуком, п следом летит и он, чувствуя, как болью взорвался мозг. — Это Ниган? То есть… тот самый? — ДА! Да блядь! — Ты ведь говорил, что он сдох. — Так говорили в Святилище. Он исчез, потом сказали, что он сдох…. Знаешь ли, отпевание я лично не делал. — Этот пидар мне колено сломал. Мне похуй кто это, я сам его уебу! — Да не похуй ли кто это!? Девки наши. Так еще и с плюс один. Его грохнем и свалим. Да и я уверен, что нет тут больше с ним никого. Он, да девки. Еще тот пес, которого мы грохнули. — А что если он все же не один? Что если… — Что если, да кабы. Даже если где-то еще шароебится кто-то из их группы, пока они придут, нас уже не будет.

***

Чужие голоса гулом через слой ваты, в которой он барахтается, но она как зыбучий песок, что затягивает его все сильней и сильней. Ниган пытается заставить открыть глаза, но боль в виске такой силы, что на каждую попытку приоткрыть веки он ощущает, как по виску приходится еще один удар. Где-то очень близко раздается скулеж, а за ним на лице появляется что-то вязкое, и это вызывает приступ тошноты с подступающей к глотке блевотиной, которую он все ж удерживает внутри себя. Он делает еще одно усилие, сумев наконец-то открыть глаза, перед которыми видит размытую морду Беса, а рядом и голову Энн. Чужие голоса становятся более четкими, с более разборчивыми словами, но Ниган не прислушивается, уткнувшись лицом в землю, надеясь, что та, хотя бы в таком его положении, перестанет вращаться, как дикая, вокруг него. — Энн…, ребенок…, — он осторожно поворачивает голову, соприкасаясь виском с землей, и шепотом зовет Энн, надеясь, что та не сильно пострадала. Бес перестает скулить, хотя даже в темноте Ниган замечает, как у того шерсть на загривке и морде слиплась, чернеет большим темным пятном. Пес бы не дал так просто схватить Энн, а значит так же пострадал, и по всей видимости на голове у него есть рана, которая возможно все еще кровоточит. Повезет, если рана всего лишь одна. — Ты должен спрятаться, малыш. Нет. Тебе нельзя оставаться с нами. Ты уйдешь в лес и будешь ждать моей команды. Ты понял? Ты умница, мальчик…, а теперь — иди. И жди…. Бес не сразу, но все же слушается, отползая в сторону деревьев, а Ниган убеждаясь, что пса не видно, вновь начинает тихо звать Энн, требуя от нее очнуться.

***

— Аня! — Крис! — Аня! — Держи меня за руку! Не отпускай руку! — Я не могу…. Кто-то держит меня за ногу. Черт, я застряла! — Держись, я сейчас! Но толпа уносит Кристину прочь. Вспышка. — Привет. Я Дин. А ты? — Аня…. Энн? Меня зовут Энн. Вспышка. — Ричард! — Я говорил. Не позволяй противнику оказываться у тебя за спиной. Не позволяй схватить себя. — Ричард, нечем дышать. — Давай, котенок, вспоминай. Что делать? Вспышка. — Не бойся, девочка. Мы нормальные. — Угу. Все так говорят. — Ха. Ну да. Вспышка. — Я видела шрамы. Откуда они? — Ежики плакали и кололись, но продолжали жрать кактус. — Что? — Оттуда же откуда и у всех. Вспышка. Энн просыпается среди ночи. Фонарь все еще горит. Ниган спит. Прутья решетки отбрасывают тень на камеру и спящего. Ниган что-то бормочет во сне, кого-то зовет. «Люсиль». Она сомневается, что он зовет свою биту. Мужчина откидывает в сторону руку. На ладони белеет шрам, который ему оставила Энн. Вспышка.

***

«Мутит. Моя челюсть….» Кто-то зовет ее тихонько. «Ниган?» В голове все еще звон. Энн пытается открыть глаза. Глаза протестуют. Слишком ярко. «Который час?» Кто-то что-то говорит. Не разобрать. — Ребенок? — Еще слишком рано, шеф, — надтреснутым голосом шепчет Энн, облизывая разбитые губы. Ей бы хоть немного еще подремать. Хотя бы полчаса, просто чтобы смириться с тем, что…. «А собственно с чем?» И почему у нее так чугунок раскалывается? И плечи болят? И руки сводит. «Мать твою. Что за дерьмо?» — Мне приснился паршивый сон, шеф. У Нигана руки все также связаны за спиной. Он не издает и звука, когда его перетаскивают, бросая вновь на землю и затем вздергивая так, чтобы он оказался на коленях. — Давно не виделись, да, Ниган? И ты посмотри: это кто это у нас теперь на коленях? Ниган усмехается разбитыми губами, не отводит взгляда от лица мужчины, что присел перед ним на корточки, ухватившись пальцами за волосы на загривке бывшего своего лидера, чтобы тот не опускал головы. — Отрастил себе новый хер что ли, Билли? А то ведь мне помнится, что он у тебя отчекрыжен под самые твои яйца. Хотя упссссс! Их-то у тебя тоже нет. Чем ж ты интересно тычешься-то? И не стыдно показывать дружкам свой огрызок? — Ниган показывает зубы в ухмылке, по которым языком мажет собственную кровь, — или тебе кто из твоих новых дружков свой одолжил, что ты осмелился со мной заговорить? Ниган хуй покажет, что боится (а ему пиздец, как страшно). Он хуй покажет, что переживает, но даже смотря прямо в лицо своего бывшего подчиненного, все равно высматривает Энн, которую оттащили в сторону от него. Он слышит барахтанье, то, как трещит одежда. Ниган резко дергает головой, вырывая, наверное, клок своих волос. Ему нестерпимо сильно хочется убедиться, что одежда Энн вся на ней, но он не позволяет себе этого сделать, потому что стоит только выдать ублюдкам, что она для него не безразлична, как он подпишет ей приговор. — Ты думаешь ты такой страшный? Ты больше нихуя не страшный, — удар под ребра заставляет его согнуться с харкающим звуком. Он теряет воздух из легких, сгибаясь аж до земли. Поднимается и все же кидает взгляд на Энн. — О дааааа! Сладкая малышка! У тебя всегда в женах были лишь отменные крошки. Ты думаешь мы не поняли, что она с тобой? Она так кричала. Так звала тебя! Энн чувствует, что ее куда-то тащат. Очень хочется сказать Нигану, что он окончательно оборзел, но тут она слышит крик. Память подкидывает ей образы немилосердно быстро. — Нет, пожалуйста, не надо! Отпустите ее! Лилли! — Тебе что, мелкая, тоже не терпится? Потерпи. Дойдет до тебя очередь. — Не смейте трогать ее! «БЛЯДЬ!» Энн распахивает глаза и вспоминает. Она была в лесу. Ее схватили. «Бес…..» Она пришла в себя, ударила одного. Дезориентация. Пыталась отбиться. Получила в жбан. Их было двое. Судя по всему, их больше. Мерзкий привкус во рту. Она бы сплюнула, да нечем. Руки связаны за спиной. Энн прикрывает глаза, надеясь пока сойти за невинную тушку без сознания. Сдавленные рыдания Мэл и тихие стоны Лилли выворачивают мозги наизнанку. Где-то в лесу их пес. «Если с ним…. Ублюдки! Убью!» Она пытается найти взглядом Нигана. Он вроде звал ее? «Надо освободиться. Надо освободиться, пока они заняты и не смотрят в мою…» — Доброе утро, солнышко. Проснулась? Ботинки возле ее лица. «Сука». — Не пизди, она скорей бы отгрызла твой огрызок, чем звала бы на помощь хоть кого-то, — он видит, как Энн тащат к нему ближе. Пальцы в ее запутавшихся волосах. Зря он пиздел, когда она хотела их отрезать — сам теперь их ей отрежет, «чтобы больше не одна мразь…». Ниган не успевает додумать, как Энн валят на землю и сверху нее забирается один из мужчин. — Вот мы сейчас и проверим…, — со стороны смех, что липким страхом по коже. Он слышит в стороне крик одной из сестер (и тихо благодарит Бога, что все же это крик старшей сестры, и мрази не решили начать с Мэл). Он видит, как тяжело дышит Энн, и хочется, чтобы они вновь оказались у могилы Люсиль, пока он рыл эту яму, в которой Энн должна была оставить и его.

***

Энн сидит на бревне и ожесточенно ковыряется в волосах. Черт ее только дернул распустить волосы и запустить в них руку. Когда она не знала, что в них запутался репей, было как-то проще. Теперь же это не дает покоя. Она пытается, но волосы определенно ее победили. Мама говорила, что эти непослушные, мелко вьющиеся, вечно пушащиеся волосы она получила от бабушки. «Вот бабуля удружила! Не могла, скажем, рост свой гренадерский подарить в этой генетической лотерее!» — Blyat, blyat, blyat! Какого хрена! Меня задолбало это гребаное гнездо! Она с решительным и суровым видом достает охотничий нож. Ниган некоторое время молча наблюдает за всей этой картиной (как Энн ругается на свои волосы). Он с мрачным видом спрашивает: — Ты решила, раз не получается доконать меня, убиться что ли? И мы разве не говорили про: нехуй тут на моих глазах подобное? — Я не пытаюсь никого убить. Сейчас, по крайней мере. Но эти...suka. Раз все равно ничем не занят, помоги мне отрезать эти чертовы пакли! Меня затрахало выуживать оттуда ветки, репей и слюни одного балбеса! — Мммм... нет. С хуя ли я должен помогать в том, чего не хочу, чтобы ты делала? Могу помочь вычесать всякую хуйню из них, но отрезать их тебе я не буду. Ниган замолкает, ковыряя острым кончиком ножа бревно под собой. А потом его голос звучит немного странно. Непривычно что ли. Он звучит словно «смущенно?» и предельно искренне. — Мне они нравятся..., нравится, когда ты их распускаешь. Энн фыркает, мотая растрепанной головой. Нет, ей определенно показалось. Он просто стебется над ней. Это всего лишь волосы. «Мог бы и помочь!» — Действительно, с хуя ли? Какой бред-то несу, а! Она примеряется ножом к волосам и смотрит за тем, как Ниган продолжает ковырять бревно. Плечи у него опущены. Может ей не показалось? Энн вздыхает, убирает нож обратно в кобуру и идет к бревну Нигана. Садится перед ним на коленки: — Ладно, эти твари будут жить. Помоги вытащить репейник. Только знай, когда я из-за них зацеплюсь за что-нибудь или кто-нибудь за них ухватится, это будет на твоей совести. Энн укладывает голову мужчине между колен, но он что-то не торопится. — Эй? — Ты это... давай-ка лучше спиной все ж.... А то будешь свидетелем того, чего мы с тобой все еще пытаемся избегать. «Как хорошо, что этих волос так много!» Она показательно громко вздыхает, закатывая глаза, но чувствует, как загорелись у нее уши. «Пошляк!» — Мы как обезьяны. Чур, не есть моих блох! — Это, конечно, хорошо, что я уже сыт, — Ниган тихо фыркает. Энн чувствует, как его пальцы шуруют у нее в гнезде. Она прикрывает глаза. «Черт». Он очень аккуратен, можно сказать – нежен. «Черт». Ей это нравится.

***

«ВОТ Я ЖЕ ПРЕДУПРЕЖДАЛА!» – думает Энн, когда ее вздергивают прямо за волосы и тащат куда-то. Она пытается брыкаться, от чего только сильнее натягивается кожа на голове (зато боль отвлекает ее от того, как звенит ее котелок). — Пусти меня ублюдок! Хэй! Отпусти! — Как же я могу отпустить тебя — такую крошку? В лесу опасно! Энн матерится по-русски, пытаясь вывернуться. Краем глаза замечает Мэл, которую удерживать мужчина. Другой — пятый — прижимает к земле Лилли. — Отпустите ее, твари! Хотите развлечься! Ну хер ли, давайте ко мне! А то что вы все по одному, да по одному! Хер не дорос? Ее встряхивают как котенка. С треском рвется воротник рубашки. Она вновь пытается найти взглядом Нигана. «Только не геройствуй. Не надо. Мы разберемся. Мы же команда. Мы что-нибудь придумаем». — Сейчас сама узнаешь, как дорос. Вспышка боли в плече, когда ее ногой толкают на землю. Но боль больше не туманит ей разум. Ричард хорошо ее научил. Боль придает силы и злости. Слева — кричит Лилли. Справа — мужчина навис над Ниганом. Энн выпрямляет затекшие руки — «а узлы-то вы вязать не умеете, и веревка — дерьмо трухлявое», — тянется пальцами за пояс брюк. Там как раз припрятан выкидной нож. «Оружия ведь никогда много не бывает?» — Когда тебе в последний раз делали приятно, крошка? Он рвет на ней рубашку, хватается за ремень. «Нет! НЕТ! НЕТ! И ПОШЕЛ ТЫ!» — Могу сказать одно: мне точно будет очень приятно, когда вы все сдохните. Прям оргазм словлю. — А ты забавная. Посмотрим, как ты будешь шутить, когда тебя пустят по кругу. «Не паникуй. Дыши. Дыши. Дыши». — БЕС. ВЗЯТЬ! — Ниган повышает голос, бросаясь, как пес, которому и отдали приказ, в ту же секунду, срываясь, сбивая с ног ублюдка, которого действительно знал еще со времен Святилища. Ниган не помнит, чтобы он давал ему свободу после того, как своими же руками наказал за изнасилование одной из девушек, что только-только попала в Святилище. Ниган подобное никогда не спускал и наказывал так, чтобы после на весь остаток жизни помнилось. Он бросается на Билла, снося того с ног, вгрызаясь зубами в его глотку, чтобы не позволить тому больше подняться. Отплевывая кусок вырванной плоти, он видит, как Бес рвет на части того, кто секунду назад находится сверху Энн, а Мэл, схватив его биту, ударяет со всей силы того, кто насиловал ее сестру. Энн ошалело оглядывается. Одна секунды. Две. «Дыши. Оцени обстановку». Она не знает, чей это именно голос в ее голове. Ее, Ричарда? Мэл бьет битой того, кто насиловал Лилли. Бес продолжает рвать того, кто попытал удачи с Энн. У Нигана лицо в крови. Он отплевывает кровь, какие-то ошметки. Тот, кто откликается на имя Билли, катается по земле, зажимая рану на шее. Остается двое. Она делает один медленный вдох. Энн несется к Нигану. Разрезает веревки на его руках. — Помоги им, — она кивает в сторону Мэл и Лилли, сама же судорожно старается найти, куда делся пятый ублюдок. Никто из них не покинет поляну. Она подбирает с земли автомат. Тяжелый. Никогда ей не нравился огнестрел, и стрелок она паршивый. В сердце Нигана клокочет такое бешенство, что оставаться человеком удается с трудом, когда он перехватывает из рук младшей сестры свою биту, толкая ногой от нее одного из ублюдков. В следующую секунду с замахом Люсиль он разносит ему голову, забрызгивая все вокруг мозгами. Так хочется не останавливаться. Хочется, чтобы от черепа вообще ничего не осталось, хочется в ярости бить и бить, получив быть может даже удовольствие от подобной жестокости. Или хотя бы отвлечься от пожирающего страха, который запрятался пока в темный уголок, но стоит взгляду выцепить в царящем хаосе вокруг Энн, как страх вновь огрызается, показывая свои белеющие зубы из темноты. Пятый — с ножом в руках — вырастает у Нигана за спиной. Энн помнит его. «Тот, кто ударил Беса». Сердце пропускает стук, когда мужчина делает замах. «Нет!»

6.

— Сука!!! СУУУУУКААААА! Ты мне колено прострелила!!!!!! — Я целилась в голову, – шепчет Энн, опуская автомат (гребаная удача, что вообще попала, и не попала в Нигана — он бы ей это до смерти припоминал). Она идет быстрым, размашистым шагом в сторону девчонок, где Мэл пытается успокоить Лилли. «Вот только истерики нам сейчас не хватает». Балбес бодает башкой Нигана, поскуливает грустно. «Мой хороший мальчик». Знать бы наверняка, кого она имела ввиду. «Да двоих, чтоб их». Ниган знает, что не стоит думать о том, что могло бы произойти, если бы Энн была без сознания — но не может до конца заглушить в себе эти мысли, пока смотрит на Лилли, что не сдерживая слезы, скрючивается на земле. Ниган смазывает кровь с лица и губ, отплевывая грязные слюни в сторону. Сейчас бы хлебнуть воды и прополоскать горло, чтобы не ощущать в глотке вкус чужой крови — только времени у них и так не осталось нихуя. Они своей возней (криками) наделали столько шума, что и без финального выстрела, который сделала Энн (с его коротким «епт твою мать, ребенок»), собралась бы вся округа из мертвецов. У них от силы минут десять на то, чтобы очухаться, собраться и убраться, если все же хотят выжить. Сил биться еще и с толпой мертвецов — уже не осталось. Из стоящих на ногах бойцов: он, да Энн. Лилли бесполезна, Мэл будет переживать за сестру, так что и шага от нее не сделает. У них не остается времени даже на то, чтобы он полноценно осмотрел Беса, кровь которого осталась на пальцах Нигана, когда тот запустил пятерню в шерсть пса, аккуратно поглаживая и нашептывая тому: молодец, мальчик. — Лилли, — Энн подходит к старшей сестре, щелкая нервно пальцами, — вставай. — Она не может… — Лилли…. «Твою мать». Мертвые не любят шум, но им определенно нравится идти на шум. «Можно хоть небольшую передышку, а??» — Лилли! — Я….я…не….могу….больше… не могу…. — Черт. Тебе это не понравится! Мэл, отойди к Нигану. — Но… — Быстро! Иди! Собирайте живо, что успеете. У нас нет времени! Энн садится перед Лилли на колени и резко, но вполсилы бьет наотмашь по щекам. Раз. Другой. Зеленые глаза смотрят с недоумением. — Соберись, блядь! Я знаю! Знаю! Знаю! Шрамы видишь? По-твоему они от хорошей жизни?? Я знаю, да! Но жалеть себя будешь потом. Нам надо идти! Ты слышишь? Слышишь эти звуки? Это мертвые! У тебя младшая сестра, о которой ты обязана заботиться. Так что поднимай жопу с земли, помоги собраться и пошли! Истерика Лилли совсем не удивляет (раздражает), рано или поздно ломаются все. Ниган понимает, что не будь здесь сейчас Энн, он бы никак не сумел деликатно (более мягко) успокоить девчонку, заставляя ту очнуться и вспомнить, что от нее зависит жизнь ее сестры. Ниган наблюдает пару секунд за сценой с мрачным взглядом. «Если бы на ее месте сейчас была Энн» стучит с болью в висках так, что хочется зажмуриться, отгоняя оживший, очухавшийся страх, от которого начинает знобить. Он бы выгрыз глотку каждому. Если на месте Лилли была Энн, ему стало бы абсолютно похуй на свой человеческий вид, которого он бы лишился, вгрызаясь в очередную глотку. — Малая, пойдем, мне нужна помощь, — Мэл шмыгает носом и трет глаза, но все же послушно идет за ним. Она ловит рюкзак, который Ниган кидает, чтобы та в него собрала хотя бы часть из необходимого, что было в палатке. Саму же палатку они оставляют. Ниган наспех сворачивает один из спальных мешков, чтобы если не найдут общину, Мэл было бы в чем спать на следующем привале. Он ударяет подошвой ботинка последнего из выживших ублюдков, чтоб тот заткнулся и перестал орать. Под ногами дребезжит несчастная кастрюля. Она так и останется брошенной на этой ебаной полянке, в компании трупов, которую не пьют настоявшийся травяной чай. — А как же он? Лилли кивает в сторону выжившего мужчины, скрючившегося на земле. Он скулит и что-то бормочет. Энн вглядывается сквозь деревья. «Идут». — Мертвые о нем позаботятся. — Что?? Вы не можете меня оставить! Не можете! — Еще как можем. Ниган ждет Энн, запрещает Мэл отходить от себя, пока цепляет Беса к поводку. Он передает край поводка девочке, чтобы при необходимости, именно ее пес отбил от мертвых (он и Энн справятся сами). После — машет головой, чтобы сестры шли вперед, а сам перехватывает Энн, сцепляя пальцы на ее локте, не позволяя ей двинуться и разворачивая к себе лицом. — НЕ СМЕЙ БОЛЬШЕ ОТ МЕНЯ УХОДИТЬ! Голос на грани срыва на крик, да такой громкости, что его бы точно смогли услышать те мертвые, что до этого оставались за пределами досягаемости царящего здесь шума. Вдох через нос с шипящим свистом, и во взгляде лихорадочный блеск. — Просто в пизду тебя с твоей привычкой постоянно бежать! ХОЧЕШЬ ОРАТЬ — ОРИ НА МЕНЯ. ХОЧЕШЬ — УДАРЬ. А УХОДИТЬ. БОЛЬШЕ. БЛЯДЬ. НЕ СМЕЙ! Легкие как будто прокололи, и голос становится сиплым (но все таким же злым). — Ебал бы я все это дерьмо, — добавляет уже совсем тихо, и пальцы как будто не желают разжиматься, все так же удерживая Энн рядом с собой. Так хочется стиснуть ее в своих руках, прижав к себе как можно сильней, и признаться в том, что ему так страшно не было даже в тот день, когда они с Люсиль узнали о ее диагнозе, или, когда он впервые увидел ожившего мертвеца, желавшего его сожрать. Все то — оно блеклым пятном на фоне страха, связанного с Энн. — Ладно, — пожимает плечами Энн, поспешно вырывая свою руку и ускоряя шаг, чтобы догнать девчонок или… «чтобы он не видел, как тебя трясет». Потому что она до усрачки испугалась, когда человек за спиной Нигана почти ударил того ножом. Она стреляла не из желания убить ублюдка. Она стрелял от испуга.

***

— Это моя вина? — тихонько всхлипывает Мэл, крепче сжимая руку Энн. Она останавливается и кивает Нигану, который помогает идти Лилли. Ее колену за ночь лучше не стало, а долгая пешая прогулка ему точно на пользу не идет. Еще немного и возможно «кому-то» придется нести девушку на руках — на долгие привалы времени нет. — Идите. Мы догоним. Я обещаю, — у нее голос не осознанно становится мягче, когда она смотрит на Нигана. Странно, она думает, что должна злиться за то, что он на нее наорал. Только нихрена она не злится. «Ладно, шеф, будь твоя воля. В следующий раз я буду на тебя орать». — Что твоя вина? — Моя вина, что так все случилось, — девочка упрямо стирает с лица слезы. Она еще сама не знает, но она — будущее. Такие дети умеют выживать. Такие дети начали выживать, когда взрослые, будучи старше, терялись, замирали на месте, теряя драгоценные секунды. Энн, Ниган, да и другие — везунчики. Да, есть навыки, но, кажется, куда больше везения. Настоящие выживальщики — это такие дети, как Мэл, Карл. Как был Микки. — Лилли предлагала уйти ночью. Она сказала, что нам нельзя останавливаться. Это моя вина. И вы пострадали из-за меня. Если бы мы ушли, они бы может и на вас не вышли. — Так, ребенок, — какие знакомые нотки в ее голосе. Она представляет себе довольную ухмылку на лице Нигана и что-то в духе «эй! "ребенок" – это моя фишка, ребенок», — уясни прямо сейчас, чтобы мне не пришлось это повторять. Это не твоя вина. Виноваты те ублюдки. И только они. Усекла? Мэл всхлипывает и кивает головой. — Ну вот. Пошли дальше. А будет следующая остановка, посмотри еще раз на Беса. Кажется, у тебя неплохо получается раны обрабатывать.

***

— Ты другой… — Что? — он не сразу понимает, что это заговорила Лилли (у нее голос шершавый, наверное, каждое слово приносит боль, как и каждый шаг с больной ногой). Она всю дорогу молчала, тихо только сквозь зубы постанывая от боли, а Ниган был рад, что та хотя бы всхлипывать прекратила, окончательно успокоившись. — Ты не смотришь… ну…, как на кусок мяса: на меня или Мэл…. У тебя взгляд… нормальный… не как у…, ну ты… — Я пиздец, как хорошо тебя понял, — он хмыкает со злостью, что не утихла внутри даже спустя весь путь, что они идут. Бросает взгляд через плечо, чтобы убедиться, что Энн не слишком сильно отстала, слегка при этом притормаживая. Ниган возвращает внимание Лилли, продолжая двигаться вперед, — я за такое наказывал и казнил, когда стоял во главе своей общины, не позволяя хотя бы одной твари даже на секунду подумать, что если у тебя хер между ног, то тебе доступно обращаться с женщиной, как с вещью. В этом дерьме, что теперь зовется жизнью, мы все ж не животные, чтобы кто-то для кого-то был куском мяса, пока еще живы. Хотя и сам не сказать, что без греха…. Нет, я никого не брал силой и не насиловал, не напрягайся так, а то ебнешься со своей ногой…. Но в общем-то, гарем из жен, не сказать, что делает меня таким уж хорошим. Пусть они и сами пожелали быть со мной, но я всегда понимал, что в какой-то мере все это из-за отчаяния и усталости в попытках выжить. Я же давал им защиту… Он не любил, но оберегал. Для многих даже в прошлом этого было бы больше, чем они обладали в своей теперешней жизни. И он не тянул в постель ни одну из них, никогда против их желания, стоило только ему почувствовать напряжение, как он останавливался. Для этого и были другие жены, чтобы он трахался только с теми, кто его хотел. Он помнит, как ни разу так и не прикоснулся к Лизе, хотя она стала его женой со рвением показать, что она готова отказаться от всего и быть его — стоило же ему только коснуться ее, как она столбенела, и Ниган уходил, меняя ее на другую из девчонок, что ждали и были готовы: — Не ахти какое достижение, но все ж лучше. — А сейчас… ты как… — Как обхожусь без ебатории? — Ниган скалится в ухмылке, что из тяжелой и злой, на секунды обретает его привычный оскал непринужденности. Действительно, как он теперь? Хуево — первое, что приходит на ум, но хватает некой тактичности, чтобы этого не произносить вслух. А после он жмет плечом: — У меня было шесть лет, чтобы привыкнуть обходиться без секса, но эту историю я расскажу как-нибудь в другой раз. Это правда? Для себя же он никогда не думал, а действительно ли эти годы, проведенные в камере у Граймса, сделали его более остепенившимся и не таким голодным, и, может быть именно это помогает ему сейчас терпеть с Энн? Не только эти странные чувства, из-за которых крутит кишки и ухает что-то незнакомое в животе. Или же это все чушь собачья. Он ведь накинулся на Кори в Святилище, как истосковавшийся по капле воды беглец, что преодолел целую пустыню в поисках тени. И с Энн… он ждет, потому что это важно — так был готов ждать с Люсиль их первого раза, когда его девочка будет готова принять его, позволяя стать первым и после единственным мужчиной. Его никто не просил быть откровенным с Лилли, что вдруг заговорила с ним, хотя во многом он бы понял ее страх перед ним, как перед мужчиной. Может быть именно поэтому и заговорил: чтобы она или все же начала его бояться, или окончательно поверила в то, что он ее не тронет.

***

За время, что они идут, Ниган раз в сотый глотает вертящееся на языке проклятье: ОН ЖЕ БЛЯДЬ ГОВОРИЛ, ЧТО МАКСИМАЛЬНО ТУПО ИДТИ ПО НАПРАВЛЕНИЮ, ЧТО УКАЗЫВАЮТ ПЕРЕПУГАННЫЕ ДЕВЧОНКИ. У страха глаза велики, и община, которая «неподалеку», в итоге может оказаться вообще на другой части штата. И если это так, то хуй в таком состоянии они вообще хоть до куда-нибудь доберутся. Вдвоем — да, но не вчетвером, когда у них минимум продуктов, нет толком воды, еще и замедляющая их Лилли, что с каждым километром идет все медленней, вынуждая Нигана все же взять ее на руки, чтобы они двигались хоть немного, да быстрей. Вот только он тоже начал уставать, а вокруг не было ни то что заветного поселения с безопасными стенами, рядом не было вообще никаких стен в виде хотя бы полуразъёбаного домика, в котором они смогли бы укрыться на ночь. Энн устало стирает с лица пот. Она все это время пытается разглядеть хоть какие-то признаки того, что неподалеку можно найти поселение: ловушки, силки, заначки, отметки на деревьях, следы шин на дороге, но здесь давно никто не ездил. «Ни. Черта. Блядь. Спасибо, что хоть ходячих нет. Оторвались прилично». — Если так пойдет и дальше, то нам нужно будет искать место для ночлега. Лилли, ты помнишь что-нибудь еще? Может там есть какие-то знаковые места? Хоть что-то. Мы идет строго на север, но если так продолжится и дальше, мы до Аляски через всю Канаду дошкандыбаем. Что? Что такое, малыш? Бес принимается вертеться вокруг Нигана и лаять. Взгляд пса устремлен в лес, что граничит с дорогой по правую руку. — Мертвые? Ниган скидывает Лилли на первых же утробных звуков рычания Беса, перехватывая автомат и направляя на звуки шума. Если это мертвые, патроны, которых в магазине всего семь, он тратить не будет, с мертвыми они с Энн справятся и без лишнего шума, а вот с живыми — Ниган ебал бы сейчас любого из живых, желая сразу же начать по ним стрелять, а не выяснять друг им встретился на пути или враг. Он щурится, передернув затвором, когда из-за деревьев появляются люди — шаг в сторону, не отпуская автомат, так чтобы Энн и девчонки оказались у него за спиной. Они все слишком сильно устали, чтобы суметь хоть как-то отбиться, если все же… — Эй-эй, тише, мужик! Привет усталым путникам. Мы тоже вооружены, но не опасны. Надеюсь, и вы. Так что можем разойдемся мирно? «Какой знакомый голос…. Почему так?» Энн выглядывает из-за Нигана («когда только успел отодвинуть меня за свою спину?») Стоящий чуть впереди от остальной группы смуглый мужчина невысок ростом. Отросшие волосы убраны в хвост. У него на щеке шрам, которого она не помнит раньше. Заметно, что на нем одежда болтается мешком. Он говорил, что до начала конца света, он был жизнерадостным пухликом. Так и говорил. «А теперь я жизнерадостный скелет! Лучшая диета в моей жизни». Ниган хмурится, не планируя опускать оружие — приветливый голос нихуя не повод, чтобы он тут же поверил и доверился. Он яростно хочет броситься вслед Энн, дергая ее на себя, когда девчонка, вынырнув из-за его спины, с возгласом счастья бросается в руки неизвестного (или же известного, «хорошо блядь известного»). — Паоло!??! — Хоббит?? Энн бежит вперед, не обращая внимания на то, как синхронно остальные мужчины хватаются за оружие. — Всем отставить! Она своя! Своя! Она повисает у Паоло на шее, чувствует, как бьется его сердце. «Живой!». — Как у тебя оказывается много волос, Хоббит. А на пятках тоже кудряшки? Произнесенное имя, как пощечина, что заставляет Нигана очухаться. Теперь горит не только щека, а все внутренности полыхают яростью (ревностью), с которой он зло поджимает губы, наблюдая за воссоединением "семьи". Разве Паоло не должен был сдохнуть со всеми? Там. На той ебаной поляне. Мэл осторожно выглядывает из-за его спины, но ее тут же одергивает Лилли, и Ниган думает о том, что хоть у кого-то в их компании все ж есть мозги не доверять всяким… неожиданно «сука» воскресшим. — Эй, мужики, а вы всех незнакомцев тащите в свой дом или мы такие особенные из-за любимого тут всеми нами Хоббита? — Ниган зубоскалит. Ему не нравятся люди, одетые как солдаты, и он пытается разозлить их намеренно, довольно лыбясь, когда на свой сарказм получает гневный взгляд или недосказанную колкость, что рвется на полуслове, а он все продолжает. И если Энн думала, что он не услышал ее прозвище (хер он так быстро его забудет) или же не знает, кто такие хоббиты, из сраного среднеземья, то она нахуй ошибается. Он еще не раз ей об этом напомнит. Сейчас же он это делает еще и потому, чтобы она отвлеклась от ебаного Паоло, который, как и девчонка, светится словно начищенная монета так, что у Нигана зубы сводит из-за того, как стиснул челюсти. Только и радует, что хоть девчонки, в отличии от Энн, не пожелали, чтобы им помогали посторонние, оставаясь рядом с ним. Ниган вновь подхватывает Лилли на руки, а Мэл, гордо вскинув на плечо его биту, идет рядышком вместе с Бесом.

***

До общины в итоге доходят быстро. Они были практически рядом с ней, и, если бы не встретившиеся на пути разведчики, дошли бы до нее точно сами, может быть потратив на это чуть больше времени. Ниган отмечает вышки по всему периметру, что доступны взгляду, но догадывается, что они расставлены и на других сторонах с вооруженной охраной, что сменяется в определенное время. Внутри за воротами их тоже встречает охрана: две женщины и молодой парень, все трое в такой же форме, что и те, кто встретил их на дороге. Просьба сдать все оружие. Нигану это не нравится, но он понимает, что это вопрос безопасности общины, а они чужаки. Пусть Энн и признал Паоло, они друзья, но Ниган плевал бы на эту дружбу, если бы кто-то вот так же пришел в Святилище. Ниган вообще не хочет здесь оставаться. Они ведь хотели лишь довести девчонок, разговора о том, что останутся сами не было. Он смотрит на Энн. Она выглядит уставшей. Ей нужен отдых (им нужен отдых). Ему нужно, чтобы она была в безопасности. Хотя бы эту ночь. Он слегка кивает, а после укладывает свою биту, что забрал у Мэл, на стол, следом — автомат и топор, оставляет только при себе нож: — Сука только прикоснись к ней, — он бросает это для Паоло. Он узнал Нигана, в этом сомнений нет. Они стоят так близко, что слышать его может только сам парень, и может быть Энн с Лилли и Мэл, — вырву руки и хуй уже вылечишь или приделаешь обратно. Он скалится, давая Паоло понять, что видел его косые взгляды на биту, и слова — не пустая угроза. Нигану хотелось бы добавить еще и о том, что к Энн ему тоже не следует прикасаться, но он это сделает позже. Когда останутся где-нибудь наедине.

***

— Вам все вернут позже, а сейчас давайте мы вас расселим. Женская часть домов у нас с южной стороны, там живут одиночки: те, кто остался без своих мужей или подобные малышки вроде Мэл с Лилли. Энн, вам туда всем вместе, а Ниган… — Мы вместе, — Ниган не ожидает, что в его ладонь ляжет рука, сжав под собой, из-за чего он немного теряется, опуская взгляд на макушку Энн, что и взяла его за руку. Ниган не ожидает, что Энн не захочет, чтобы их разделяли, думая, что возможно, он ей надоел, да и после того, что произошло в лесу, ей захочется побыть подальше от него, чтобы переварить все случившееся (и тот его взгляд, с которым он смотрел диким зверем, когда на нее полез еблан, которому Бес после отгрыз половину хари). Ниган в ответ сжимает руку Энн в своей. — Вместе у нас живут только пары, потому что у нас с этим строго…, как и с подачей воды, что бывает только по расписанию и мыться приходится вместе, иначе оба не успеют, так же и со спальным местом. — Тебе что-то неясно в словосочетании «мы вместе»? Тебе на твоем амигос это повторить или ты не так туп, как кажешься? — ему, пожалуй, после влетит от Энн за то, что он так груб с Паоло, и он будет вновь огрызаться, но и похуй. Не нравится ему этот мексиканец. Что-то в нем заставляет Нигана желать вгрызться ему в глотку. И то, что пацан глотает все оскорбления в его адрес, Нигана не радует, позволяя взглянуть на Паоло с иного угла. — Паоло, — Энн хочет сказать Паоло, как же безумно рада его видеть, извиниться за то, что произошло, за свою тупую идею «потанцевать с мертвыми» напоследок, за то, что из-за нее погибли их друзья, их семья, за то, что не верила, что он остался в живых (она ведь не нашла тел Бекки и Паоло, «а вдруг она тоже жива?»), но она молчит. Слова не идут, а Ниган настойчиво тянет ее в сторону дома. Нигану не нравится Паоло. «Что ж антипатия у них взаимная». — Шеф, пару секунд. Пожалуйста, — она смотрит в мрачное лицо Нигана: глаза потемнели, губы сжались в прямую линию. Но он коротко кивает. Балбес, поскуливая, садится возле ног «папочки». Она догоняет Паоло. Так много хочется ему рассказать, столько всего надо спросить, но что-то все еще держит ее. Может просто ей все еще сложно поверить, что это он? — Все в порядке, Хоббит? — Дада. Я…Паоло…я «Почему я не могу вести себя, как гребаный нормальный человек!? Разреветься там от счастья! Или хоть на месте попрыгать!» Она неловко переступает с ноги на ногу. — Все в порядке, Энн. Серьезно. Я знаю. Честно говоря, я сам немного в ступоре. Я не думал, что кто-то из наших…. Ну ты понимаешь. Микки? — Нет. Потерял много крови. Бекка? Паоло качает головой, дернувшись лицом. Энн смотрит на кривой шрам на его щеке, похоже он от ножа с зазубринами. «Через какое дерьмо ты прошел?» — Нам необязательно говорить сейчас. Вы устали. Мне надо отчитаться и хочется успеть к подаче воды. Да и твоя «пара» так на меня зыркает, что я бы помер, если бы взглядом можно было убивать. Поговорим завтра, лады? Я найду тебя на завтраке. Кстати, в доме есть аптечка, но если вам нужна медицинская помощь, то врачи живут в синем доме по правую руку на центральной улице. Поймете, там площадь с фонтаном. — Мы поговорим завтра, — Энн неловко — не так, как в ту встречу на дороге — обнимает его. И также неуверенно Паоло обнимает ее в ответ. «Мы как парочка, которая встретилась после расставанья спустя тыщу лет, и теперь не знает, как себя вести». — Обязательно, — он чуть сильнее сжимает ее в ответ и шепчет на ухо перед тем, как отпустить, — я так рад видеть тебя, Хоббит.

***

Домик, что им выделяют, на первый взгляд кажется довольно обжитым и даже уютным. Один этаж, в духе лофта, где и кухня, и спальня: все в шаговой доступности. Ниган обходит каждый угол, осматриваясь, пока Энн еще на улице, прощается с девчонками. Он находит полную аптечку со всем необходимым для первой помощи. — Надо промыть хорошо у Беса раны. На загривке у него одна глубокая, я постараюсь зашить, но тебе, пожалуй, все же придется его держать, — Ниган предпочитает говорить о псе, который устало улегся на ковре возле дивана, уложив морду на передние лапы. Ниган не хочет слушать о том, какой он сука не благодарный, и что вместо того, чтобы огрызаться, лучше бы сказал спасибо за помощь, которую им оказали. И ему не хочется говорить Энн, что лучше он бы сейчас опасался за свою жопу среди леса, чем был обязанным кому-то… «кому-то кто сука Паоло», с которым он ссать рядом не встанет. Он снимает свою косуху, на которой засохшая кровь, как и на футболке, на горле (стер ведь только с лица, когда оторвались от мертвых и сделали маленький привал). Душ сейчас бы точно не помешал, но до времени, что включат воду, еще минут двадцать (хорошо, что дошли до общины к ночи, когда дают воду, а после спустя час объявляют общий отбой — ему быть может даже нравится подобный строгий распорядок дня, в Святилище ведь было что-то подобное). Эти двадцать минут им с Энн нужно чем-то занять. Помощь их «ребенку» — одно из подходящих занятий. — Они неплохо тут все обустроили. На первый взгляд, — говорит Энн, бегло оглядывая выделенный им дом. Им. «Новоявленный, блядь, паре. Черт меня только за язык дернул». Это был какой-то иррациональный страх. Стоило Паоло сказать, что их с Ниганом разделят, как она выпалила первое, что пришло в голову. Еще и в руку вцепилась, как…как…»блядь ребенок». Удивительно, что Ниган еще не начал над этим подшучивать. «Устал, наверное». Но когда очухается…. «Ох, он оторвется». Она кивает, когда Ниган предлагает подштопать Балбеса, хотя хочется просто упасть на пол, закрыть глаза и отрубиться. Все еще не верится, что у них над головой крыша, вокруг стены и люди — «живые люди». Все еще не верится, что они ночуют не посреди леса или в заброшенных домиках. Как бы она бы она не опасалась стен, людей (незнакомых людей), она устала. Охерительно так устала ожидать, что слева, справа, сзади, сверху — «да везде!» — поджидает опасность. Им нужна эта передышка. К тому же... «душ». Все еще не верится в горячую воду. Мысли о последнем заставляют ее улыбнуться. Перспектива смыть с себя грязь, кровь и ощущение чужих, ублюдочных лап на голой коже немного бодрит. — Тише, малыш, тише. Ты ж наш герой, — осторожно удерживает пса, отвлекая его почесыванием боков. С его размерами порой забываешь, что он все еще щенок. Ниган сосредоточенно — аккуратно — промывает Бесу раны. Брови все еще нахмурены, и на лице все еще кровь того ублюдка, которому он порвал глотку. Зубами. А ведь ее это нисколько не напугало. Ни капли. Наоборот. Она почувствовала какую-то странную гордость что ли. Ее не взбесила даже та его тирада на стоянке, когда они собирались. Она не уверена, что дело было лишь в том, что она устала и у нее кружилась голова. Что-то такое было в его лице, что ей и в голову не взбрело взбрыкнуть. Энн встряхивает головой, сдувает с лица надоедливый завиток. Чем больше она об этом думает, тем сложнее разобраться. Еще и эти взгляды Нигана в сторону Паоло. «Что он так взъелся на него?» — Ты б еще поссал на меня, чтоб пометить, — со смешком говорит Энн, уже начесывая Балбесу пузо после того, как Ниган закончил зашивать рану. — Я к тому, что тебе не обязательно так мудачить с Паоло. Я не прошу долбиться с ним в десны, но блин, шеф. Он помог нам. Он мой друг. Он…он семья. Я думала, они все мертвы. Если ты сможешь перестать быть…, — она разводит руками, пытаясь подобрать подходящее слово, — НИГАНОМ, который расхуячил ему руку, буду весьма признательна. Пинать тебя, например, во сне перестану. Может быть. Она отводит взгляд в сторону на часы. Из ванной раздается шум. Она подрывается, на ходу начиная сбрасывать одежду: — Я в душ! Я никогда оттуда не выйду! Ниган хмыкает, продолжая сидеть на полу рядом с Бесом, что затих и перестал скулить. В след Энн Ниган после ухмылки закатывает глаза на наивность девчонки. Ну да, вся вода ей, а он, конечно, останется весь в непонятном дерьме, воняя не лучше, чем это самое упомянутое дерьмо. Он встает, сложив предварительно все использованные ватные тампоны, пропитанные кровью, в пакет, чтобы после выбросить. Собирает аптечку, закрывая ее и убирая на стол, а после идет в сторону ванны, откуда уже раздается шум воды. Ниган снимает футболку, еще не дойдя до ванной (обратно ее все равно уже не наденет), а после — намерено громко возится с ремнем на своих брюках, когда заходит внутрь, наблюдая за шторкой силуэт Энн. Ему нужно, чтобы она услышала его и поняла, что он собирается сделать. И он, пожалуй, готов даже остановиться (остаться грязным), если только ребенок попросит его это сделать. Он ведь готов соблюдать все ее личные границы, пусть они и стираются, когда они спят вместе. Но этот совместный душ — это как одна кровать на двоих. Необходимость (и лишь после — привычка спать вместе). — Поговорим на тему того, что мы теперь парочка, или помоемся молча? Что? Я не намерен вонять, чтобы быть тем самым вонючим в компании, — он застает Энн повернутой к нему спиной. Его взгляд скользит по ее спине, плечам (и почему-то он запрещает себе спускаться вниз, чтобы осмотреть ее ягодицы и бедра, пусть и хочется). Ниган замечает, как напряжены ее плечи, и это все же останавливает от шага ближе (пока останавливает). — А я была уверена, что ты из тех парней, что поют в душе, — она продолжает намыливаться, словно ни в чем не бывало. Энн рассчитывала, что Ниган не придаст значения ее словам. «Ну да, еще бы он мне так спустил», — я так сказала, потому что пожалела тебя. Представляешь, ты и сосичная вечеринка в общей мужской душевой? Я ж помню, как ты ценишь личное пространство, шеф. А так.., мало ли, кто еще решит, что ты мой папа. И ты реально воняешь. Я аж свою вонь почти не чувствую. Или наоборот...только свою, — она чуть оборачивается к нему и быстро всовывает в его ладони кусок мыла, который почти успевает выскользнуть из его рук, пока Ниган осмысливает собственное же поведение, с которым сейчас может наломать столько дров и все испортить, что есть уже между ними (пусть там и мало, но как минимум есть доверие). Он тихо вздыхает, начиная медленно намыливаться, подняв руку и подставив ладонь с мылом под воду. — Могу и спеть..., — жмет плечами, по которым проходится куском мыла, а после, все же делает шаг ближе к Энн, подставлляя лицо и волосы под струи воды (возможно, дело только в воде, а не в желании оказаться ближе к этой хрупкой спине), — только чтобы спел, моей женщине нужно об этом попросить. Он говорит, как будто и шутя, но в нотках этого юмора все равно есть что-то серьезное, потому что слишком много всего между ними, в чем он до конца не может разобраться. — Учту на будущее, что нужна "твоя" женщина, чтоб ты пел, — Энн льнет ближе к стенке, чтоб ненароком не соприкоснуться, пока Ниган делает вид, что его нисколько не раздражает, что девчонка намеренно то ли не понимает его слов, то ли так же намеренно все сводит к шутке (хотя и он не сказать, что сейчас категорично серьезен). Ниган хмыкает, слыша про личное пространство. — К твоему сведенью, я не боюсь мужских херов рядом с собой. Вроде как стесняться-то мне и нечего. Но если хочешь, то, конечно, спасибо, что избавила меня от битья морд из-за бесконечных вопросов, а можно ли к моему ребенку подкатить свои яйца. Хотя я уж подумал, что заслужил побыть твоим мужиком, и мы теперь правда парочка. Вот будь я им, предложил бы спинку помочь намылить, но раз это все лишь ради благородства, то и помогать видимо не буду. — Парочка…, — она так смешно фыркает, что у него неожиданно мурашки от этого смеха, а за ними и дрожь, когда задевает его волосами, взмахнув головой. Вся реакция для него новая, пусть и испытывал нечто подобное с Люсиль. Но с Энн… это почти завораживает в жажде испробовать еще. Однако, Нигана тормозит то, что видит, как она вновь отходит от него дальше, — тебя порнороманы не отпускают? Или ты любил смотреть подростковые мелодрамы? Что уж сразу не муж с женой. Тогда к "твоему" ребенку точно подкатывать не будут. Правда, боюсь, что встать на колено твои старые кости не осилят. — Мой порнороманчик стоит прямо передо мной, да и танцы у нас уже были, почти сопливые, — Ниган все же старается не приближаться слишком близко к Энн, понимая, что в подобная близость — это не то, что ей может быть комфортно, — мои старые кости и не на такое еще способны, даже когда их пытаются сломать. А вот поясница может подвести, это да, — на словах ссадины и ушибы напоминают о себе болью, что особенно сильно отдает в виске, где рваная рана зашита на скорую руку, Ниган так сосредоточен на попытках Энн дотянуться до участка на спине, что свою боль почти не чувствует (некогда ему думать о ней). Ниган хмурится, замерев, сдвинув брови к переносице так сильно, что ощущает, как их сводит. Он делает очень маленький шаг ближе к Энн: — Я к тебе сейчас прикоснусь, — считает, что должен ее предупредить. Он касается с осторожностью только до того места, куда у нее самой не выходит дотянуться, и только мылом в своей ладони, но никак не рукой, намыливая ее кожу, стоя так близко, что вся вода достается ему, ударяя по затылку, пока продолжает скользить мылом по ее спине. В какой-то момент он даже чувствует, что начинает слегка возбуждаться, боясь по итогу этим напугать Энн. Он глотает тяжелую, вязкую слюну, не двигаясь, замерев ладонью на женской пояснице. Ему нужно уйти. «Сейчас. Лучше уйти». Он торопливо склоняется к ее ушку в порыве, который и себе-то объяснить будет не в силах. — Ты очень красивая. Не нужно от меня прятаться и бояться меня. Я тебя не трону. Никогда не трону силой и никому не позволю тронуть. Больше нет, — губы почти невесомо оставляют поцелуй у правой мочки, а после он вкладывает в ее руки мыло и быстро делает шаг назад, скрываясь за шторкой, выбираясь из-под воды.

***

"Я тебя не трону. Никогда не трону силой и никому не позволю тронуть. Больше нет". Слова Нигана бьют по голове куда сильнее, чем струи воды. Энн прижимается спиной к стене, чтоб хоть не нагревшийся еще кафель остудил тот жар, который…. «Нет, вовсе не от воды». Она сцепляет руки в замок, прижимая их к животу, надавливая. Закрывает глаза и делает глубокий вдох. Выдох. Вдох. "Ты очень красивая". Надо было что-то ответить ему, отшутиться, как обычно, но она только сжалась вся, когда он склонился к ней, когда его губы…. Энн нервно кусает губы. Она не знает, чувствует облегчение от того, что он оставил ее в душе одну, или «блядь» разочарование. Сердце в груди предательски быстро бьется, и уши горят. Но она не готова. Не готова. Еще не готова переступить эту черту, что отделяет их от "не нужно от меня прятаться и бояться меня". От злости она бьет кулаком об кафель. «Черт тебя дери, шеф». Она вспоминает, как папа рассказывал ей о первой встрече с мамой. Они познакомились за игрой в настольный теннис. "Она меня раскатала почти всухую. Друзья подшучивали надо мной, а я думал о том, что эта девушка точно будет моей женой". Энн спрашивала, как так вышло, что они поженились спустя всего три месяца. Да, в то время не было принято "сожительство", подобное осуждалось, но все равно: разве не стоило подождать, притереться к друг другу. Ведь влюбленность — это не любовь, да и последняя частенько бывает слепой. Сколько родителей ее одноклассников развелось. Отец ответил: "время, Нют, непозволительная роскошь. Ты никогда не знаешь, сколько его у нас есть. Я не стал терять наше в сомнениях". Энн вздыхает, опуская голову под воду. Мама всегда говорила, что они с отцом — два сапога пара. Ей бы хотелось сейчас быть действительно похожим на него.

***

— Я принес вам чистую одежду, — на пороге Паоло. Ниган в одном полотенце вокруг бедер, с волос все еще капает вода. Тихонько за его ногами порыкивает Бес, и Ниган не запрещает это делать, хотя скажи он "фу": пес бы беспрекословно послушал его. За прошедшие сутки он убедился, что все тренировки, что у них были с Бесом, прошли не зря, и пес действительно не безмозглый дурень, виляющий хвостом. Паоло протягивает кипу вещей: — Это для тебя, а это для Энн. Вашу одежду заберут завтра для стирки. — А там у тебя что? Ниган кивает на третий сверток. — Там несколько женских платьев. Энн не носит такое, но девушки сложили, а я их сразу отобрал, чтобы не… — Давай их сюда. — Но Энн… — Я так понял, ты все ж тупой, хотя бил я тебя вроде не по твоей тупой башке, чтобы окончательно отбить то, что и так нихуя не думает. Что тебе все же было не ясно в том, что мы с ней вместе, и сделать сейчас быстро вывод, что мне видней, что Энн носит, а что нет? Ниган вскидывает бровь, а после забирает свернутые платья, не желая более разговаривать с Паоло, и захлопывает перед его лицом дверь. Он и без парня прекрасно знает, что Энн не слишком любит платья. Но на ферме же она одела сарафан (где был он и она, они вдвоем). Он отбирает одно из трех платьев, белое, что лишь чуть не дойдет до колен, а к нему черный кардиган, в который она сможет закутаться, если не захочет, чтобы на нее пялились (хотя он считает, что она действительно красивая — он ведь ей в этом не соврал — и ей не стоит прятаться). Он слышит ее шаги, обернувшись. — Тут чистую одежду принесли. А еще я нашел ножницы. Может быть…, ты хотела подстричь волосы…, — ему правда нравятся, какие есть у нее сейчас. Но да, она была права: — Ты была права. Не стоит давать возможность…, — он ведь прокусил себе щеку до крови, когда ублюдок тащил Энн за волосы. Ребенок должен быть рад. Он вслух признает свою ошибку. — Эмммм, ладно, – Энн, придерживая полотенце, с сомнением рассматривает лежащий на диване сарафан. «И кто меня так ненавидит?» Сарафан как сарафан. Пожалуй, даже симпатичный. «По земле волочиться не будет, и то хлеб». К тому же, у нее пока особо и выбора нет. Отстирывать брюки сейчас нет сил, да и к утру они не высохнут. Порванную рубашку она выкинет, вторую для начала тоже надо в стирку. «Окей-окей, сиротинушки не привередничают. Можно и посветить коленками. Подкопчусь еще. Вернее, покраснею». — Я возьму твою футболку. В полотенце я спать не буду, — утвердительным тоном говорит Энн, выуживая из рюкзака Нигана его футболку. Едкий противный голосок в ее голове говорит, что раз они принимали вместе душ, то можно уж и нагишом спать, но она советует голосу заткнуться. Она никак не реагирует на признание Нигана, что она была права. Во-первых, признавать собственную неправоту не просто. Она это знает. Во-вторых, вины Нигана в этом не было. Она могла и без него обкорнать волосы, но ее зацепило его "мне нравится, когда ты их распускаешь". В-третьих, «виноват только тот дохлый урод». Но все же с короткими волосами спокойнее и безопаснее. — Надеюсь, ты стрижешь лучше, чем я, шеф.

7.

Энн, запахиваясь в кардиган, на цыпочках выскальзывает на улицу. До завтрака еще часа два с половиной, и Нигана она будить не захотела (пусть так и тянуло ткнуть его под ребро из чистой вредности: «а какого хрена он такой…такой…славный во сне!»). Ей в очередной раз приснился кошмар. Наверное, она опять пихала его и кричала, потому что смутно помнит, как он нашептывал что-то успокаивающее и жарко дышал ей в макушку. Его руки, его голос успокаивали куда лучше, чем травяные настойки, дыхательная гимнастика и ее собственные заверения в том, что все («вот что все?») будет хорошо. Что она точно помнит: как прижалась к его паху задницей, и Ниган может и спал, да не весь. Так что она Энн приняла относительно взвешенное решение свалить на свежий воздух, дабы не накалять обстановку. Она не может дать ему того, чего он хочет («ну, наверное, хочет»). Нечестно провоцировать его. — Доброе утро, Хоббит. А ты рано. Думал, что будешь дрыхнуть до обеда. Я помню, когда ты находила возможность отоспаться, ты могла и сутки валяться, — Паоло (в уже свежей, но все еще военной форме) приветственно машет ей термосом. Энн думала, что сможет прогуляться и оглядеться, пока в городке тихо, но логично, что новеньких не оставят просто так без внимания. Иначе она бы не советовала сестрам оставаться в подобном халатном месте. Да и для такого раннего часа на улицах не так уж мало людей. Кроме парней в солдатской форме есть гражданские. Вот мужик повел куда-то корову.... «Корову??» — Проснулась и не смогла уснуть. Ты-то спать хоть ложился? — Ага. Покемарил пару часов, но как-то не спится. Все равно на смену пришлось бы скоро вставать. — Угу. Поговорим? Раз уж мы такие неспящие в Сиэтле. — Том Круз? — Том Хэнкс! — Черт. Ну ты знаешь: эти белые все на одно лицо. Пойдем на вышку поднимемся. Оттуда можно и на город посмотреть, и вид на реку охерительный. Им бы надо поговорить. «Да, надо». Но они сидят молча, свесив ноги с деревянного настила. «Вид и правда охерительный». Городок находится на небольшом возвышении, весьма удачное местоположение, чтобы наблюдать за любого рода опасностью (за мертвыми, за живыми). У них есть вода, электричество, школа, больница. Три раза в день все желающие собираются на общие завтраки, обеды, ужины. По вечерам в выходные устраивают что-то вроде ярмарок с песнями и плясками. У каждого есть работа, каждому находится занятие по душе и умениям. «Ну просто рай на земле посреди ада». Несмотря на все благолепие вокруг, она чувствует, как у нее ворочается внутри ее привычное: ТИКАЙ! Почему? «Оно просто говорит "тикай". Причина не объясняется». — Кофе будешь? — Энн, кивая, принимает кружку. Делает глоток, заранее готовая к мерзкому привкусу растворимой бурды или ядреной горечи старых, пережаренных зерен. — Твою мать, — шепчет она, делая следующий глоток. — О, да. Тут есть мужик, который сам выращивает кофе. Зерно, конечно, уже полежало, но черт… — Как вообще нашли это место? Извини…. Это вовсе не то, что я хотела спросить. — Я знаю, Хоббит. Все нормально. Мне тоже не верится. Весь извертелся в койке. Хотел снова прийти к твоему дому и проверить, что мне не снится, что это действительно ты…. Потому что… — Да. Паоло, — она накрывает его руку своей ладонью, — что там было? Что произошло, когда мы с Микки убежали? Паоло тяжело вздыхает, отворачиваясь. Энн следит за его взглядом, который кажется скользит по течению реки куда-то вдаль. Он похлопывает ее по руке, а затем мягко, но решительно убирает ее. Паоло складывает руки на коленях. Она никогда не видела его таким…задумчивым и… «нет, это не грусть, что-то другое, не могу понять». Он выглядит... «потерянным»? Она вообще не помнит, чтобы комик терял присутствие духа и тот гребаный оптимизм, который порой так страшно бесил. Даже в проклятом Святилище с искалеченной рукой он все равно отмачивал свои шутки. [Любого можно сломать, котенок. Главное — найти ключик] — Я думал, прошло достаточно времени, чтоб этом можно было говорить без желания сигануть с вышки. Но правда в том, Энни, что я не знаю, сколько должно пройти времени, чтобы я… — Я понимаю. — Наверное, удача решила, что баловала нас слишком долго и отвернулась от нас. — Но от не всех. — Да, не от всех. Почему именно они? Почему Энн и Паоло выжили, а остальные нет? Разве они не заслужили больше? Разве Микки не заслужил прожить дольше? Хотя бы до первого поцелуя, до первой влюбленности? Крис, Бекка? Анджела? Можно задавать тысячу вопросов о том, почему случилось так или иначе, можно трясти кулаком и проклинать неведомые силы за несправедливость, правда-то на самом деле в том, что они — Энн, Паоло — здесь. Они нашли друг друга. «Так ли уж важно знать о том, что было?» — Ты изменился. — М? — У тебя теперь крутой шрам плохого парня и борода, — смеется Энн, дернув комика за кончик бороды. — Эй! Осторожно! Это моя гордость и дополнительный магнит для цыпочек! Девчонки любит шерсть! — И не говори. Нам нравится, когда волосня попадает в воду, в суп, в глаза, в рот, когда на коже раздражение от этих ваших секси мочалок. Они смеются. Они не говорят о плохом, они вспоминают хорошее. Они вспоминают тот первый завтрак, который Энн им приготовила, как все жевали и старательно скрывали страдание на лице. Они вспоминают, как Микки с Паоло перевернули лодку на рыбалке, и мальчишке пришлось вытаскивать не умеющего плавать мексиканца на берег. Энн признается, что боится глубины. Они смеются, а на улице становится все оживленнее. «Скоро завтрак. Надо возвращаться». — Знаешь, ты тоже изменилась. — Да? — Ага. Ты разрешаешь мужику выбирать себе одежду. Ты правда с ним…ну того? «Мать вашу за ногу. Почему это всех так волнует? Почему всем так интересно, кто мы там друг другу?» Может потому что они сами до сих пор друг другу не могут признаться, а кто же они? — Не совсем. Типа как. Мы давно в дороге вместе. Он помог мне…. Помог найти наших на той поляне. Он спасал меня. Не один раз. Он… — Он мудак. Come mierda! — Ну не без этого. «Но он мой мудак». — Ты же в курсе, что ты не должна быть с ним из-за благодарности? Если тебя напрягает, что вы живете вместе, вас могут рассел… — Нет. Серьезно, не надо. — Черт, Хоббит, я не понимаю. — Тебе и не надо, Паоло, — Энн сама не ожидает, что ее голос прозвучит так резко и грубо. Но это так. Насрать ей с глубокой колокольни, что думают остальные. — Что было, то было. Наши поступки вчера остаются во вчера. То, что Ниган делал в прошлом, остается в прошлом. Я знаю его сегодня. Важно сегодня и то, что может быть завтра. Мы вместе, а уж под каким соусом и в каком виде, это уже дело второе. И не заставляй меня повторять, а то я сейчас прозвучала как типичный дневничок десятиклассницы. — Никогда не читал. Мне обычно нравились девчонки постарше. Хотя…может ты и права насчет вчера, — «он действительно изменился», и дело не в этом шраме, не в бороде, — Пойдем-ка, Хоббит. А то твой «вместе» еще заподозрит что-то и расхуячит мне вторую руку. А она мне нужна, пока не нашлась сеньорита, достойная всей этой красоты.

***

— Можно подсесть? — Конечно, Лилс. — Лилс? — Все нормально, Лилли. Я придумаю идиотские прозвища, когда сыта, и когда во мне плещется четыре чашки кофе. — Я хотела спросить про…. Про то, что ты говорила в лагере. О том, что ты знаешь, что я чувствую. Эти шрамы…они? — Да. — Как ты это пережила? — Не хочу расстраивать тебя, но я не уверена, что я пережила. Иногда мне кажется, что это меня не колышет и никак не влияет на меня сегодня. Они все мертвы. А я жива, могу насладиться охренительным кофе, подставить морду солнцу, убирать дерьмо за Бесом, и только это важно. Но иногда они…возвращаются. Я не знаю, как это забыть. Как перестать вспоминать. Как не дать им портить сегодня и завтра. Поэтому меня успокаивает мысль о том, что я все еще жива, а они нет. — Он знает? — Лилли кивает на Нигана, возле которого вьется Мэл и Балбес. Он нравится детям и подросткам. Ниган, а не пес. От пса все просто в восторге. — Он знает. — И как вы….? — Muha blyadskaya. Мы не сериал, почему всем блин так интересно, как и что мы, кто мы, зачем мы. — Я не это хотела знать. Извини…. Просто. Я знаю, это звучит глупо. Но я хотела семью. Я хочу семью. Я хочу верить, что однажды смогу быть женой, матерью. Хочу верить, что когда у меня появится любимый человек, я не буду смотреть на него, как на врага, не буду бояться, что он прикоснется ко мне. Что если…что если я больше никогда не смогу...быть с кем-то? — Когда появится тот человек, ты поймешь, что он — не они. Поймешь, что он не причинит тебе вреда, что его не надо бояться, от него не надо прятаться. «Ну или будешь динамить его, как я, потому что я гребаная трусиха». — И тебе удалось?

***

Ниган хочет привыкнуть: к мирной обстановке рядом, к наличию людей, к тому, что может своими глазами наблюдать теперь за тем, как Энн общается не только с ним, но и с другими (наблюдать за тем, как она становится частью жизни, в которой есть не только он и дорога). Ведь если в Святилище ему было глубоко похуй на нее и то, где она, с кем она, когда не выполняет свою работу, то в Александрии он был лишен возможности видеть ее за пределами подвала и собственной клетки. Он пытается не быть Н-И-Г-А-Н-О-М с Паоло, но, или хуево старается, или просто он и этот чертов мексиканец не созданы для существования в одном пространстве, еще и в том, где у них абсолютно равные права (или же где у Нигана как раз этих прав намного меньше —он же гость, которого могут хоть через минуту попросить на выход). Или мешает не это. Мешают, например, ебаные чувства. Те, о возникновении которых, он и думать не думал, когда только впервые увидел Энн: зачуханную, грязную, блюющую ему под ноги, и спасибо, что в ведро, которое он успел впихнуть в ее карцер, а не на его ботинки. Она была всего лишь дикой девчонкой, что смотрела на него без страха, с дерзостью, даже когда он готов был сделать ее лысой, так сильно ухватившись за волосы на затылке, желая вызвать в ней хоть каплю послушания, но все же — довольный тем, что она не одна из десятка жителей Святилища, что срутся в свои штаны от его полоумной улыбки. Вот только эта ревность — эта дикая жажда переломать Паоло все его пальцы, все кости в руках, а после и во всем теле, когда он касается Энн, обнимая — разве возможно такое принять как данность? Как то, что было неизбежно. Как то, что зародилось искрой в тот самый момент, когда Энн блевала у его ног. Любовь с первого «сука» взгляда. Так ведь конечно же и влюбляются. Особенно он. Особенно в этом безумном мире. Ему хотелось бы, чтобы было смешно. От всей это ебанутой иронии, с которой судьба решила над ним посмеяться в отместку возможно за все жизни, что он отнял, пытаясь выжить, пытаясь прикрыться защитой людей, и за десятки масок, что примерил, сживаясь насмерть с маской психопата убийцы. Ниган хотел бы смеяться в голос со звучным смехом собственной судьбы, только смех в глотке, как лезвия, что полосуют его до ошметков. Вместо желания смеяться приходит потребность в диком оре с единственным вопросом: «какого хуя происходит?». Он почти боится этой жажды жестокости, с которой он, смотря на Паоло, перебирает один способ за другим, как будет причинять тому боль, если он еще раз коснется Энн, если еще раз заставит ее улыбнуться. Это что-то больное — ревновать улыбки, смех — то больное, что он помнит с Люсиль, только сейчас, спустя годы в новом мире, где за тобой уже в открытую шагает смерть, это желание более черное, более затрагивающее остатки души. В итоге ему не по себе. В этой общине: где стены; где горячая вода, пусть и по расписанию; где дети, и люди тебе улыбаются, а не падают на колени в страхе, приклоняя голову. Это не Александрия, где даже спустя годы и голову Альфы, которую он принес, давая Рику шанс на победу над Шепчущимися, он все равно был врагом. Возможно, вот он шанс — осесть, найти дом для себя и Энн. Дом, в котором им будет вдвоем хорошо, и из него уходить не захочется не только ему, но и девчонке, что все эти годы в дороге убегает то ли от прошлого, в которое она его посвятила, то ли пытается бороться за себя настоящую (ту девочку из России, которая пытается найти дорогу домой). Все же ему неспокойно. Он не может найти логические объяснения, но весь этот сюрреализм из мира вокруг как будто не настоящий. Дело даже и не в Паоло, что раздражает, вызывая в Нигане дикое желание взять биту и довести начатое много лет назад дело до конца. Точно, дело не в ревности, а совершенно в другом. Он чувствует, как за ним и Энн следят. Это должно быть объяснимо тем, что за ними, как за новенькими, просто приглядывают — но он возглавлял Святилище, он знает, в чем различие между присмотром и тщательным отслеживанием каждого шага. Ниган чувствует, что им здесь не место. Просто не место. А наличие Паоло, до смешного, до нелепого, делает эту убежденность только еще более въедливой, до чесотки, с которой хочется разодрать себе кожу. И даже если эта банальная ревность, «а не похуй ли?» Лучше пусть это будет тупая ревность, чем обнаружится, что он был прав насчет пацана, когда видел в нем гниль, которая погубит, но не его, ведь говно всегда по итогу всплывает. Ниган хотел бы попытаться объяснить свои подозрения Энн, но он вроде как старается не быть мудаком, и ему кажется, что стоит только заговорить про Паоло, как Энн пошлет его нахуй, решив, что он просто бесится на пустом месте. Наверняка, еще раз предложит поссать, раз ему так важно пометить территорию. Может ему и важно, но та территория, которую он бы желал пометить, все еще под запретом. И вместо того, чтобы объяснить, он старается лишний раз не сталкиваться с парнем, аккуратно при этом обходя территорию общины, чтобы отметить возможные ее слабые стороны и те зоны, откуда может прийти угроза. Хотя Ниган должен признать, что его вполне устраивает то, что он видит. Дисциплина среди дозорных и дежурных на вышках, и сама территория: укрепленные стены там, где заведомо проигрышная позиция, как для защиты от мертвых, так и от живых; разделения общины на зоны, с порядком и графиком, в которых входит все (от подъема и выхода на работу до отдыха и караула на ночных улочках). Он чувствует внутри больше жесткую руку в управлении общины, чего нет в той же Александрии, где сколько бы Рик не старался, все равно по итогу все идет по пизде, потому что люди не боятся своего лидера, а на одном уважении далеко невозможно уехать (и раньше-то было невозможно, а в дерьме, в котором теперь приходится барахтаться, и подавно). К его собственному удивлению у него даже не возникло никаких пререканий и высказываний недовольств, когда его позвали на беседу с теми, кто управляет этим местом. Он слушал и отвечал на вопросы, без подробностей о Святилище или своем заключении у Граймса. Ему было похуй на себя, но в своих ответах он максимально обходил все острые углы, что могли бы стать причиной того, что их с Энн выставят из этого места в ту же секунду, и выставят именно из-за него (или выставят его одного, а Энн решит, что он ей нахуй не сдался, здесь у нее есть Паоло, а он ее семья — ведь именно этого на деле он испугался больше всего). Он боялся остаться без нее. И пока сидел на стуле напротив пятерых из Совета общины он все сильней, все больше, осознавал эту истину. А все его бахвальство в душе, что ему в общем-то похуй: быть в душе с Энн или пялиться на чужие члены — пшик, потому что ничерта ему не похуй. Ему плевать было бы на члены вокруг (стыдиться лично ему и правда нечего), но он бы каждую секунду думал о том, все ли у Энн хорошо и там ли она еще, в этих стенах, или уже куда-то ушла. Чертов страх. Он засел внутри Нигана с тех пор, когда тот в ярости бил кулаком по бетонной стене в своей камере, ненавидя себя за то, что привязался к чертовой девчонке, а затем и выместил очередной всплеск на физиономии Граймса.

***

— Ты меня на танец что ль приглашаешь, серьезно? Она оглядывается, замечая танцующие парочки вокруг. Кто-то пытается поймать тот сумасшедший ритм, что задали музыканты, кто-то просто веселится, прыгая вокруг друг друга. МЭл вот увлекла в общий танец сестру. Пожилая пара в отдалении от остальных медленно кружится под какую-то свою музыку. — Раз уж мы парочка, — она тихонько бурчит, снимая кардиган (все равно станет жарко, да и он только мешать будет). Ей кажется, что все на них пялятся. Но разве это вообще важно? — Если у тебя потом разболится поясница, чур, потом не ныть! Когда Ниган смотрит в ее глаза, когда Энн смотрит в его глаза, в этой круговерти незнакомых лиц и света, в этом шуме музыки и смеха, ей кажется, что они совсем одни, как на той поляне до того, как пришли сестры. Она начинает думать, что может вовсе и нечего бояться. "Никогда не трону силой и никому не позволю тронуть. Больше нет".

***

Ниган ковыряет ложкой в тарелке, без особого аппетита пережевывая еду. Мог вернуться в дом, который им с Энн выделили, но не хотелось оставаться там одному. Пусть за ним хвостом и таскается Балбес, но пес — не Энн (пес не бесит, не раздражает, не заставляет на себя засматриваться, и в присутствии пса у Нигана не едет крыша на фоне ревности). Поэтому он решил остаться на ужин в общей столовой, где собралась, кажется, большая часть взрослого населения общины, пока детвора звонкими голосами, как сиренами, созывали всю мертвечину округи на свою вечеринку (или точней — на игру в бадминтон). Энн была там же (ребенок), и хотелось из вредности (кто тут еще ребенок) оставить ее без ужина, чтоб знала, как менять его на эту сопливую толпу детворы. Аппетита не было не только из-за частого отсутствия Энн, но скорей еще и от того, что за второй порцией он не пойдет, а ужин для девчонки он все же хотел бы оставить, чтобы та не была голодной. И без того одни кости, взглядом по которым он скользит, замирая то на коленях, что не прикрыты из-за выбранного им сарафана, то на выделяющихся косточках ключиц. Зато уже точно потом ей не говорить, что он заботящаяся только о себе, эгоистичная скотина. Он все продолжает ковырять ложкой в тарелке, стараясь понять еще и то, что делать дальше. Чем он может заняться здесь, в общине, если с Энн они все-таки решат остаться, чтобы быть полезным и в конечном итоге стать здесь не гостем, а таким же полноправным хозяином. Если постараться чуть лучше, через несколько месяцев он будет в состоянии занять одно из мест в совете — это как минимум то, где он хотел бы себя видеть, но точно не на грядках с помидорами. Если же Энн может пригодиться в рейдах, в охоте (он уже убедился, что девчонка в этом намного полезней его, во втором так уж точно), то готов ли он отпускать ее одну, оставаясь за стенами? Ждать здесь. Через сколько он превратится в того психа, каким стал на мгновение в камере, когда понял, что Энн больше уже не придет? Он хмурится, всматриваясь напряженно в тарелку с едой, как будто там пытаясь найти верный ответ. Такой же хмурый взгляд Ниган дарит пожилому мужчине, что садится напротив, опускаясь аккуратно, придерживаясь одной рукой за край стола. — Старость — вчера танцевали, а сегодня я с трудом могу пройти и десяток метров, — он улыбается в ответ на хмурый взгляд. Улыбается с таким понимающим спокойствием, что пальцы на ложке сжимаются сильней, потому что не понять Нигану это спокойствие, и он почти чувствует укол зависти. Мужчина садится удобней, укладывает руки на стол с локтями и смотрит на бывшего лидера Спасителей своим внимательным, выцветвшим взглядом: — Ты меня и не помнишь, я прав, парень? Ниган молчит, откладывая ложку, всматриваясь в лицо напротив теперь скорей с большим вниманием, чем делясь своим недовольством в глазах. — Когда только все началось, мы с моей Еленой застряли в машине. Двигатель сломался не в самое подходящее время, нас окружили, у Елены был жар, и я не смог оставить ее одну там. Да и чтобы отбиться… — Я помню, — Ниган слегка кивает головой. Он действительно вспомнил. Это были первые дни, когда он ушел от Люсиль. Одичавший и убитый горем. Он просто шел (заставлял себя идти, хотя хотелось сдохнуть, вернуться к своей мертвой жене и дать ей себя сожрать), плевав на то, что может случиться. Ниган на секунду отводит взгляд, — я думал, что ошибся. Вчера. Когда наблюдал за тем, как вы танцуете со своей женой. Мне доложили, что вы с Еленой погибли, когда ушли из Святилища, а я послал за вами, поэтому я посчитал, что… просто показалось. Последнее время, слишком много прошлого, поэтому…, — он жмет плечами, возвращая взгляд на мужчину. Старик был одним из первых врачей в Святилище, и с Ниганом они пробыли не один месяц, пока не нашли безопасное место (ту фабрику, в которой он построил свое королевство). Леонард и Елена, одни из немногих, кто выжил, пока другие рядом с Ниганом умирали. — Нам помог Дуйат. — Ну, разумеется. Везде сученыш поспел побыть хорошим. — Не сердись на него, Ниган. Он сделал то, что ты и сам сделал, когда, рискуя своей жизнью, спас меня и мою жену из той толпы мертвых. Я понимаю, ты был рассержен, когда мы ушли, ничего не сказав, но ты бы не отпустил нас, а там… Елена слишком переживала за тебя, того, кем ты стал. А когда появился страх, то… Ниган тихо хмыкает. Смотрит внимательно на мужчину. — Я был тогда не рассержен, скорей, я пребывал в бешенстве и когда вернулся Дуйат с группой, сказав, что нашли ваши тела, я почувствовал некую радость, что мне не пришлось… вас наказывать. Я был очень зол на вас, но вы одни из немногих, кто… — Поэтому мы и ушли, Ниган, — мужчина замолкает, опуская руку вниз, чтобы почесать загривок Беса, который подбежав к столу, принимается шумно обнюхивать ноги старика (особый интерес уделяя карманам). — Эта девочка… — Не надо…, — нотки в голосе звучат с предостережением. Они сейчас не в Святилище, и он за эти месяцы с Энн как будто растратил все то, что лепил на себя, пока был лидером спасителей, но темное внутри него — оно никуда не делось (это темное теперь просто зациклено на девчонке, ради которой он готов рвать глотки своими зубами). — Но я все-таки скажу, — старик вновь улыбается, той же улыбкой, с которой сел за стол, как будто увидел того старого знакомого, которому действительно рад. — Держись за нее, мальчик. Не потеряй себя вновь, потому что сейчас… ты это ты. Бесу достается еще пару минут ласки, пока Ниган, вновь нахмурившись, пытается переварить услышанное. Ему хочется спросить у старика, какого хуя он имел ввиду, что означают его слова, но понимает ведь все и без дополнительных разъяснений. Все он прекрасно понимает.

***

Энн влетает в душ стрелой. Оттесняет Нигана в сторону и подставляет пылающее лицо под горячую воду. Плевать, что после нескольких часов на свежем воздухе, сначала поучив детей танцевать, а потом позорно проиграв в бадминтон, ей бы умыться прохладной водой, чтоб унять охреневшие мышцы и вскипятившуюся кровь. «Не-не, я буду вариться в кипятке, пока есть такая возможность!» — Да-да, я опоздала на ужин. Надеюсь, ты что-нибудь оставил для голодного ребенка. Мэл откопала сетку и ракетки для бадминтона. У меня утром отвалятся к чертям руки и ноги, зато все родители города смогут спать спокойно, потому что даже самое гиперактивное чадо будет дрыхнуть без задних ног. Но дети прикольные. А ты…вы хотели когда-нибудь детей с Люсиль? Она прикусывает язык, вспоминая картину в подвале. Она так и не спросила, кто был тот мальчик на его руках. Ниган отступает назад, делая маленький шаг, когда Энн влетает в душ, дает ей видимость пространства и отворачивается, чтобы не светить перед девчонкой своим членом. Он немного удивлен тому, как Энн быстро адаптировалась к факту общего душа и голым телам (ее телу рядом с ним, с его возможностью видеть все более неприкрытые одеждой шрамы). Хоть он особо и не пялится с бесцеремонной наглостью, что позволял себе ранее с другими женщинами, плевав на их комфорт. С Энн же он скорей украдкой любуется, каждый раз для себя замечая что-то новое, и на удивление — ему это нравится. Это как было впервые прикоснуться к Люсиль с интимной нежностью, под ее кроткий стон. Ниган смывает со своих волос остатки шампуня, стараясь игнорировать факт наличия Энн, чтобы не выдать очередное, от чего она там вся зажмется, боясь, что он отымеет ее прям тут у стены. У нее опять полыхают уши, не прикрытые им же и обстриженными волосами. Ниган вскидывает бровь, когда уже готовится выйти, чтобы позволить Энн спокойно помыться в одиночестве, но его останавливает ее. Хочет ли он ей отвечать? Подобная тема не самое простое, о чем он способен говорить. Ниган лучше поговорит о старике из своего прошлого. В том подобии откровения для Энн уже не станет неожиданностью его мудачество, а в теме детей — он ведь и в этом подвел Люсиль. — У тебя минут десять, чтобы успеть смыть с себя все труды няньки. Ты опоздала не только на ужин, — «не сейчас». Сказать просто "да", этого Нигану кажется будет не совсем достаточно. Поэтому он решает, что для начала, им нужно закончить водные процедуры и быть одетыми. — Да. Мы хотели с Люсиль детей, но из-за меня мы не могли их иметь, — или все-таки сейчас. Этот чертов порыв. Как поцелуй в бальной студии. Его всякий раз как будто сбивает с ног, и пока падает, ничего не в состоянии контролировать. Может просто окончательно сдаться?

***

Ниган ждет Энн, сидя за столом. Он двигает в ее сторону тарелку с едой, когда она появляется — чистая, с растрепанными мокрыми волосами, в его футболке, превратившейся в ее футболку для сна. — Остыло, конечно, но тут большая часть моей порции на ужин, — сам он так по итогу толком и не поел, просидев в общей столовой после разговора со стариком недолго. Почему-то чувствуя стыд, когда ускользал от взгляда Елены, в глазах которой, посмотри на нее Ниган, увидел бы лишь тепло и ту же заботу, с которой она в прошлом помогала уже ставшему лидеру группы с раной, ругая его за неосторожность. Он не был еще готов подойти сказать, кажется, очень простое, а главное безумно короткое «простите», хотя многое переосмыслил из того, что делал, и каким стал в Святилище. Но это как заговорить с Энн о их планах с Люсиль. Все еще очень непросто. Ниган наблюдает за Энн, которая уплетает холодный ужин. Он сидит полубоком, опираясь локтем об стол и об сжатый кулак на щеку, водя большим пальцем по щетине. Он не видел Энн большую часть дня. Устраивает ли его подобное? — Ты хочешь здесь остаться, ребенок? — Мы можем попробовать.

8.

Ниган просыпается, потому что рядом слишком спокойно. Даже через сон он ощущает, как постоянно во сне крутится Энн, а стоит этому пропасть, как он тут же открывает свои глаза и ищет девчонку. Не находя ее рядом, допускает, что просто захотела пить, поэтому и встала. Ждет пару минут, прикрывая пальцами глаза, повернувшись на спину, но между пальцами замечает, что Бес лежит возле входных дверь. — Энн? — он зовет ее, не сильно повышая голос. В ответ на его зов реагирует только пес, резко подняв голову от пола и начав шевелить ушами, — и где же наша мамочка, а, Балбесина? — неоправданное волнение толкает его вверх, заставляя выбраться из кровати. Мог бы подождать. Не думать тут же, что Энн сбежала, как это было у них раньше. Сейчас, это ведь не раньше. «Так?» Но все же он, не найдя ее в пределах дома, выходит в ночную темноту. Оглядывая улицу рассеянно-взволнованным взглядом, он ищет фигуру Энн. Ниган успевает выйти на дорогу между домами, уже набирая в легкие воздух, чтобы заорать, перебудив всю округу и привлекая к себе внимание караула, но он намерен найти эту чертову девчонку, которой не лежится в постели ночью. Свист где-то над головой перекрывает воздух, заставляя Нигана начать вертеться, пытаясь определить откуда свистели, и кто это был. — Шеееф, эй! Да, голову подними. Ты чего шароебишься среди ночи? — под тонкой футболкой легкая дрожь. Возможно от ночной прохлады, а не от появившейся паники, но когда Бес тихо подает голос, гавкая, Ниган еще и вздрагивает. Не хватало только подскочить на месте от испуга, но заметив все же Энн, его как будто отпускает. Он чувствует, как тело буквально начинает расслабляться. — Проснулся от того, что никто не лезет меня душить. Хули ты там делаешь, на звезды решила глянуть? — Ну извини, скоро вернусь и продолжу тебя душить, раз ты без таких извращений плохо спишь. Составил бы список того, что тебе нравится, — ребенок снова скрывается на крыше, распластавшись по ней. Проходит не более пары секунд, как она вновь высовывается, смотря на Нигана сверху, — вообще-то здесь действительно круто смотреть на звезды. Забирайся. — Скажи еще, что ты его прочитаешь и учтешь все мои пожелания, — он приказывает Бесу вернуться в дом, чтобы не привлекать лишнего внимания и не создавать шум. — Блядь спускайся. Эти домики — сраные коробки, чтобы на их крышах можно было играть в астрономов, — он закатывает глаза, когда она вылезает обратно, показываясь ему, и потом еще стоит с минуту внизу, понимая, что она спускаться не намерена. — Энн, ну блядь, серьезно. Спускайся. Пошли спать, — он ждет еще немного, задрав голову, но его присутствие внизу уже никто не желает почтить своим вниманием. Ниган бросает несколько матов и продолжает ругаться сквозь зубы все то время, что возвращается дом, захватив с собой плед с дивана и теперь придумывая, как ему все же забраться на эту чертову крышу. Он видит дерево, предполагая, что именно благодаря ему у Энн получилось забраться наверх. Но он-то не Энн, не «блядь сраная маленькая обезьянка». — Надеюсь, падая, я все же сверну себе шею, чтобы сука закончить всю эту ебаторию с твоей тягой к приключениям на жопу. — Не ссыте, sudar, тут не высоко падать, — Энн протягивает ему руку, крепко держась другой за козырек, чтобы они не свалились все вместе. Она замечает плед, что он захватил с собой, но молчит, придерживая свои дурацкие остроты, пока Ниган, все же сумев забраться, накидывает этот плед ей на плечи. — Ты меня сейчас назвала сладким? — он смотрит с прищуром внимательно на нее. Да, ему действительно в этом "sudar" слышится сладкий (или же он просто хочет поиздеваться над Энн за то, что она опять втянула его непонятно во что, хотя должен признать, с крыши и правда открывался отличный вид). — Чего? — недоуменно переспрашивает Энн. — Не сладкий, а sudar. Это типа уважительно. Что-то близкое к "сэр". Сладкий.... Соленый, блин, — бухтит она, греясь под пледом и прижимаясь к его плечу, пока Ниган устраивается удобней рядом. — То есть ты меня не считаешь сладким? Даже чуть-чуть? Вот даже самую такую крошечную маленькую долечку не считаешь меня сладким? — он ведь пытается намеренно, все еще намеренно, вывести ее из равновесия, заставить начать немного смущаться. Ему нравится, когда у нее есть это смущение, и она невольно начинает с ним нести всякую чушь. Он, замечая ее движение к нему (то, как жмется ближе), сам подвигается к ней, аккуратно подставляя плечо, чтобы ей было удобней. Он держит руку у нее за спиной, только опасается ее спугнуть, сделав последнее движение, чтобы обнять. — Я бы на твоем месте начала волноваться, если бы я считала тебя сладким. Съела бы и не заметила, как персики, — поддельно равнодушным голосом отвечает Энн, по привычке пытаясь скрыть вспыхнувшие уши волосами. Только они же их специально укоротили. Она украдкой ведет по губам, вспоминая. Может и считает, но кому-то об этом знать не обязательно. «Засранец». Ниган улыбается яркой улыбкой на ее заявление про персики, можно сказать, что улыбка очень такая плотоядная, с пошлой шуткой на языке, которым проводит по нижней губе. Может и пошутил бы, однако улавливает перемену настроения Энн даже в ее смущении, поэтому просто ухмыляется в этот момент, становясь серьезней. — Ты знаешь созвездия? — Нет, никогда подобным не увлекался. Даже не сказать, что как-то смотрел на сами звезды, желая ими любоваться, — он смотрит пару секунд на Энн, ничего не добавляя, а после вытягивает ноги удобней, облокачиваясь на ладонь, заведя вторую руку назад и задирая голову к небу, — но по моему скромному мнению, вон тот кусок звезд похож на мохнатую жопу какого-нибудь невиданного зверя. — Хм. Может и похож. А вон те звезды, по-моему, посылают нас по известному адресу. А вот это... я не помню, как это, по-вашему. Kovsh. Большой Медведь. Папа знал созвездия. В детстве хотел быть астронавтом, — на какое-то Энн время замолкает, продолжая метаться взглядом со звезды на звезду. Вздыхает, будто не решаясь спросить. — Мне кажется, я все забываю: дом, родителей, сестру, друзей, даже свою комнату. Может это значит, что я смирилась? Стоит Энн только обмолвиться о семье, об отце, как Ниган становится абсолютно серьезным, стирая полуулыбку со своего лица. Эти их откровения: его — про Люсиль, про прошлое, ее — про семью, про такое же прошлое — все еще оголенный нерв, чтобы сметь шутить и не воспринимать это серьезно. — Просто мне кажется, что я их предаю, забывая. глупо, да? Ну да. Тупо. Энн склоняет голову к его плечу, ежась, но не от холода. — Смириться с тем, что их уже нет или с тем, что тебе туда не вернуться, не значит отказаться от себя, своей семьи, людей, которые тебя любили. Просто... это необходимость, чтобы суметь жить дальше, Энн, — голос его чуть приглушенный, звучит с еле заметным надломом, но он, как и раньше, не допускает ни капли жалости. Энн, как и он, ненавидит жалость. Ниган смотрит на звезды: — Расскажешь о них? О том, почему отец так и не стал астронавтом? — Ну..., — Энн взъерошивает волосы, прикрывая глаза и вспоминая. — Папа...Misha...Майкл... Он. Мама всегда говорила, что мы похожи. Из огня, да в полымя. Он передумал. Сначала хотел быть пилотом. Потом — и я до сих пор не могу себе это представить — танцевать в балете. Затем была любовь к космосу. Любовь к космосу перебила любовь к машинам. Отец рассказывал, что ждал деда возле гаражей. Они должны были пойти на футбол. Дед с соседом копались там в..., не заставляй меня вспоминать, как там называются эти штуки в тачках. У них все что-то не получалось. Папа наблюдал, наблюдал за ними, подошел, покопался там и все — заработало. В детстве мне нравилось спать с его комбинезоном. От него воняло машинным маслом, но мне жутко нравилось, — она поворачивается к Нигану, хмурится задумчиво. — Вот тоже так странно. Я подробно помню детство. Какие-то отдельные случаи. Помню старое кресло, которое давно выкинули, потому что я на нем скакала, и мне пружина в пятку воткнулась. Но, если пытаюсь представить лица родных, они... знаешь, как мираж. Вроде видишь, а когда начинаешь концентрироваться, он исчезает. Ниган, слушая ее, немного хмурится, сжимая губы в линию, но с задумчивостью осмысливает ее слова, пытаясь представить все это живой картинкой в своей голове. Ему нравится то, какой он может по рассказам Энн представить ее жизнь до всего этого дерьма. И он ничего не говорит на ее "глупо" или "тупо". Ниган ведь не считает, что эти слова подходят под то, что воспоминания о прошлом уходят. И он не согласен с тем, что она предает родных, забывая их лица. Ведь скажи он подобное, то это было бы лицемерием. Он тоже когда-то себя ругал, потому что, засыпая каждую новую ночь, все больше и чаще забывал какие-то мелочи в лице Люсиль. — А твоя мама? Кем была она? Со всей непостоянностью увлечений твоего отца она должна была быть потрясающей, раз остановился и уже больше никуда и ни к кому, — он разглядывает лицо Энн, повернув к ней голову, почувствовав движение. Ловит ненужную мысль, что сейчас не к месту, понимая, что все же любуется Энн в этой ее хмурости, грусти, тоске, и это для него такое же откровение, как и ее рассказ в том старом, заброшенном бальном зале. — Я каждый день после смерти Люсиль перед сном пытался думать о ней, чтобы не забыть. Начинал всегда с ее улыбки, сейчас по итогу только ее и помню. Помню, что она во мне вызывала, и... запомни что-нибудь самое любимое от них, Энн.... То, что никогда не забудешь, сколько бы лет и времени не прошло. Энн отводит взгляд, потому что от того, как пристально он нее смотрит (не пристально, а внимательно, как будто пытается что-то запомнить) становится теплее, чем от пледа и его плеча. Она теребит кисточки на пледе: — Мама...Виктория. Вот уж точно Виктория. Мама из тех, кто победитель по жизни. Без всякого там сарказма. Она отучилась на радиоинженера. Защищала диплом, когда была беременна мной. Получила второе высшее. Юриспруденция. Помогала молодым ученым получать гранты, патентовать изобретения. Рулила проектами. Да, блин. Она всеми рулила. Такой знаешь — мини генерал. Папа говорил, что она всегда была выше его, хоть и едва до плеча доставала. Она...как океан спокойствия. Правда, если взбурлит, то все, всем пизда. Сидите потом тихо и не шевелитесь по углам, пока шторм на океане. Наташка похожа на маму. Была...? В пять лет решила, что хочет быть ветеринаром. Он очень тихо смеется, когда Энн рассказывает про маму, про то, какой она была. Она ошибается, что только сестра переняла черты их матери. Ниган замирает с приподнятыми уголками губ в легкой улыбке. — Не только твоя сестра переняла черты твоей мамы, — он еще разок тихо хмыкает. — Помнится мне не один уже случай про пиздец, пока наша с Бесом мамочка бушевала. В нем вроде и есть легкое веселье, но с грустинкой все равно в глазах. Он мягко улыбается: — Мне нравятся они. То, что ты о них рассказываешь. Энн вновь поднимает на него взгляд, когда он замолкает: — Спасибо, что напомнил. Возникает какая-то секундная заминка, когда не говорит ни он, ни она. Как будто оба чего-то ждут. Как будто он ждет, что она еще не договорила и не хочет (все еще не хочет) ее спугнуть. — И за мохнатую жопу зверя, спасибо. Кем бы ни было это созвездие на самом деле, теперь оно в голове навсегда останется жопой. Им бы сейчас встать и уйти, заканчивая на этой ноте беседы о прошлом, которое продолжает кровоточить, но все меньше и меньше. Ниган как будто живьем видит, как рана потихоньку затягивается. Но вместо того, чтобы встать, сказав, что им все же пора спускаться и спать, Ниган смещается, удобней оказываясь ближе к Энн. Он ждет, что она сразу сбежит. Он не скрывает в своих движениях то, что ищет ее близости. Не интимной. Ему просто хочется быть ближе. Коснуться свободней. Поцеловать. Он ждет, что она отстранится, со всем этим откровением, спрячется от него в своих новых шуточках и браваде о том, какая она самостоятельная и вообще, нахуй вот оно все сдалось. Он протягивает руку, мягко ведет по ее щеке кончиками пальцев: — Ты ведь помнишь, что я тебе сказал, Энн? Я никогда тебе не причиню вреда, ты ведь помнишь это, Энн? — А? — только и успевает спросить Энн, слишком завороженная мягким теплом его глаз, чтобы отвернуться или сморозить очередную глупость. Нигану же важно, чтобы она помнила. Черт возьми. Ему пиздец, как это важно. Важно, чтобы она перестала его бояться. Он дает ей секунды прежде, чем податься к ней еще ближе и с мягкостью в поцелуе накрыть ее губы своими, держа кончиками пальцев ее подбородок, приподнимая ее голову выше к себе. Целует медленно, с легким напором давя на губы. Энн тянется к нему, не думая, немедля. «Сладко», — думает она, едва касаясь его щеки ладонью. Тугая спираль в животе простреливает ее болью от макушки до пяток. Она сжимает пальцы в кулак и отстраняется: — Я ... я не могу. И там завтра урок в школе. Танцы. Пошли спать? Ниган бежит языком по своим губам. Там лишь тень вкуса, который ему так и не дают полноценно распробовать. Он чуть опускает голову. Смотрит в глаза Энн, но через секунду уже не в них, скользя по крыше и верхушкам других домов. — Да. Пошли, — он пытается. Он ведь черт возьми пытается.

***

«Ну как обычно». Энн просыпается, поняв, что снова завертелась ужом вокруг одеяла и закинула на Нигана ногу. А еще у нее болит шея, потому что каким-то макаром его рука оказалась у нее под головой. «М-да. Представляю, как у него свело руку». Сквозь щели между занавесками пробивающийся свет подчеркивает морщины на его лице. Энн всегда нравились живые лица у мужчин и женщин, не те обколотые ботоксом и всякой дрянью, за которыми так сложно прочитать человека. Он больше грустил? Радовался? Злился? Она смотрит на расходящиеся от внешних уголков глаз лучики. На линии рта. На переносицу. Он грустил. Смеялся. Злился. Был в ярости. Когда он так спит, читать его (или бесстыдно разглядывать?) куда проще. Она смотрит на щетину на его лице. Уже куда больше соли, чем перца в его растрепанных волосах. Не до конца отдавая себе отчет в том, что она делает, Энн ведет рукой от его живота к груди, к губам (с этим странным напряжением внутри она вспоминает, как он первый раз ее поцеловал), к закрытым глазами. Она почти и не касается его, но помнит, как ощущалась под руками его кожа в ту ночь в бальном зале. Она едва успевает провести пальцами по его виску, как вдруг видит открытые глаза (ооочень внимательные) и вопросительно вскинутую бровь. «Ох, это твоя чертова вскинутая бровь!» — Смотрю, как твоя башка заживает, — шепотом говорит Энн, так и не убирая руки. Он заснул лишь под самое утро с успокоившейся Энн под боком, что прижалась к нему, а он не уследил за тем моментом, как его рука оказалась под ее головой. Он не стал девчонку лишний раз шевелить, чтобы высвободиться, боясь разбудить или навлечь своими действиями возникновение новых кошмаров. Это уже стало привычным — подобные беспокойные ночи, — и сколько бы он не ворчал на то, что она зажимает его на самом краю кровати, и еще чуть он просто упадет, или закидывает на него свои ноги, он ни разу ведь не обмолвился о том, что его заебало не только то, что ему приходится отвоевывать кровать боем (потому что это не так — как и бой за место в кровати). Настопиздь ему это на самом деле, уже давно спал бы отдельно. Ниган помнит, что ему даже начало что-то снится. То ли маленькая девочка, выкрикивающая "папа" (во сне он четко осознавал, что это зовут его), то ли с десяток мертвых глаз, в которых было осуждение за те сломанные жизни, на которые он плевал, поддавшись жестокости, чтобы спасти не всех, но кого-нибудь хотя бы точно спасти. Или было и то, и другое, п во второй части сна был взгляд мертвой Энн, а рядом стояла Люсиль (он ведь почти поверил, что все — уже больше никогда его мертвая жена не появится в его снах). Но был от сна не страх, а больше тепла от звучного детского голоса и этого "папа", от чего Ниган и проснулся с тихим спокойствием, столкнувшись взглядом с не спавшей уже Энн, которая его, по всей видимости, уже не первую минуту рассматривала. — Ты ж так и не дотащил свою задницу до больницы. Мой любительский вердикт: пациент будет жить. Если, конечно, не будет трогать мой шампунь. Это единственное, что не превращает мои волосы в воронье гнездо. Мне за него пришлось рассказать рецепт маминого борща, между прочим. Он так и смотрит на нее с этой — «чертовой» — бровью. А она не отводит взгляда. «Время непозволительная роскошь, Нют. Не жди». — Я тут подумала, шеф…., Ниган, и решила, что мы… Бровь скользит вверх (с долей легкой тени удивления), а после на губах появляется усмешка, когда Энн замечает, что он проснулся, и начинает ему пытаться донести, что нет, она не пялилась на него во сне, разглядывая, а всего лишь осматривала его рану. Он может спиздануть какую-нибудь херню, что мигом разрушит эти секунды некой неуловимой легкости, когда Энн замолкает, и они просто смотрят в глаза друг другу. Ему хочется протянуть руку и коснуться ее. Ему хочется, чтобы сухие губы после сна соприкоснулись с ее губами. Хочется повторить ту свою ночную попытку на крыше в надежде, что ну уж в этот раз (в третий-то раз) она от него не захочет сбежать, и он ее не напугает (он просто не знает, как быть еще осторожней). У него во рту пересыхает, а губы, кажется, начинают покрываться мелкими трещинками, с каплями крови, что соленым потоком разочарования после проникнет в глотку, когда она приблизилась к нему, но голоса за окном, разрушают все. — Энн! — Энн! — Энни! — БЕЕЕЕС! В след за детскими криками, среди которых она распознает Мэл и вроде бы Лилли, раздаются звуки стуков в оконную раму. «Я начинаю понимать, почему некоторые родители останавливаются на одном ребенке». — Энн, ты обещала показать…. — Я ПОМНЮ! — кричит в ответ Энн со свирепым лицом, а в следующий момент не может сдержать смеха. — Кажется, я попала и поздно говорить, что никого нет дома. Но…мы поговорим. Вечером. Ладно? Как резкий удар под дых, из-за которого ты больше не в состоянии дышать. Ниган не скрывает разочарования, что проскользнуло у него на лице. Он в силах только кивнуть (он не понимает, о чем им говорить), без желания играть в хорошее настроение. Желание у него скорей взять биту и отпиздить всю детвору, разгоняя ее как можно дальше в стороны, чтобы больше и шага не сделали к их дому.

***

Она ведь практически его поцеловала. Сама. Ему не могло это показаться. Шаг к нему навстречу. Чтобы после он глушил недовольные стоны в подушку, оставшись в одиночестве, ведь Бес убежал за Энн. Что поменялось? Что именно он сделал? Сказал? Что? Какой из нужных рычажков ему следует вновь потянуть, чтобы это утро повторило свое начало? Ниган думал об этом все то время, что блуждал по общине. Ему становилось скучно от безделья (из-за него же в голову лезла ненужная хрень) и это стало одной из причин, по которой он заглянул на конюшню, предложив свою помощь. Заодно может чему-нибудь и научится, что после им с Энн пригодится (хотя уборка говна за животными явно не тот навык, что Ниган хотел бы усовершенствовать). Он потратил несколько часов, выгребая стойла, помогая сгружать подготовленное сено, что нужно занести в сарай, чтобы то не намочило дождями, которые вот-вот начнутся с близким приходом осени. Ему даже нравится это подобие обычной жизни, как будто все идет своим чередом и завтра выборы нового президента, а ожившие мертвые — всего лишь богатое воображение, нехуй смотреть ужастики перед сном. Он вытирает пот со лба, а после взъерошивает слипшиеся волосы, устроив короткую передышку. — Наблюдая за тобой и примерно понимая, кто ты, думал, ты будешь проситься в караул или же еще куда-нибудь, где можно быть крутым чуваком с яйцами наперевес и с пушкой. Но ты выбрал конюшню для работы? — Ниган оборачивается на голос, находя у забора мужчину, опирающегося на него одной ногой. На бывшего спасителя он смотрит с тенью улыбки: — Ричард. Глава безопасности этого места. Нас не представили. Я был в отъезде, когда вас сюда привели, — мужчина не старше самого Нигана. Возможно им даже одинаковое количество лет, только выглядит тот более молодо, без исчерчивающих лицо морщинок, которые уже не первый год рисуют на лице Нигана свою историю. Он тянет руку, ожидая, что Ниган ответит на рукопожатие, что он по итогу и делает, правда без спешки, с прищуром разглядывая появившегося вдруг главу безопасности. — Пройдемся? Нам есть что с тобой обсудить, — рукопожатие первым разрывает Ниган, не сводя внимательного взгляда с лица мужчины, с дружелюбной улыбки, в которой скользит что-то от оскала хищника, но так быстро, что это практически невозможно поймать, если не быть на этом полностью сосредоточенным (внимательным). Ниган оставляет вилы, которыми до прихода Ричарда сгребал сено, выходит из стойла, равняясь с мужчиной и идя с ним после на одной скорости. — Ведешь меня в камеру для допроса или какого формата у тебя ко мне беседа? — Ниган не ждет ничего хорошего. Предчувствие. Как будто все эти дни затишья это обман, отвод глаз от беды. Желудок вдруг становится неспокойным, хотя еды в нем три ложки вчерашнего ужина, потому что от завтрака Ниган отказался, на обед влил в себя одну лишь воду, а до очередного ужина еще пара часов. И может, его подташнивает больше от голода, чем от какого-то там мифического странного предчувствия. — У тебя не самая хорошая репутация… — Расскажи мне что-нибудь новое или я все же предпочту вернуться к сену и говну, — Ниган останавливается, повернувшись так, чтобы вновь видеть лицо Ричарда. — Хочешь я тебе сам о своей репутации расскажу чуть более подробно? А то предполагаю, Паоло может и был очень красноречив в своем мнении, но многое из того, кем я был, все ж упустил. Был. Говоря так, Ниган будто и не замечает, что прошлого себя все же упоминает в прошлом, без "какой я есть". Ниган замечает только то, как подступает немного злость. Судить себя он никому нахуй больше не позволит. Судить его может только мертвая жена. И Энн. Они играют в гляделки с Ричардом, пока тот первый не сдается, меняя серьезное лицо на очередной смешок, как будто даже нервный, но это ложь. Ниган улавливает сорванную нотку, где правда превращается в умение играть. Он мастер в подобной игре. Его хуй кто способен в таком переиграть. Ниган отзеркаливает ухмылку: — Чего тебе именно от меня нужно, мужик? — Чтобы ты ушел, — а вот это уже честно. Улыбка все такая же фальшивая, но в глазах, то, что мелькнуло, промежуток между ложью и правду, честней даже самих слов. — Люди недовольны. Многие уже услышали о том, кем ты был и сколько убил. У нас в общине подобного не приемлют. И завтра Совет все равно будет поднимать тему о тебе и твоей девчонке, но, если к ней ни у кого нет претензий, тем более Паоло ее друг, часть ее потерянной семьи, в твой же адрес слишком много этих претензий, чтобы тебе позволили остаться. Я решил, будет правильней, чтобы ты узнал это до того, как вас поставят перед фактом, и принял верное решение. Ты можешь уйти сейчас, а она… — Хочешь я тебе назову точный адрес и координаты того самого места, куда тебе блядь стоит пойти самому? — улыбка напоминает больше оскал того психа, что ставил людей на колени, решая, кому сегодня жить, а кому быть примером для послушания остальных. Он придвигается к Ричарду ближе. Всего шаг — плавный, медленный, без нервов, как будто внутри нет огня, что полыхнул (так на горящую зажигалку направляют баллончик с газом и выпускают огонь): — Если я и уйду, девчонка уйдет со мной, — он проговаривает это медленно, чуть ли не по слогам, как объясняют ребенку, что отстает в развитии от своих одноклассников. Он смотрит в расширяющиеся зрачки и видит ту же маниакальность психа внутри примерного семьянина. Ниган расслабленно делает шаг назад. Он без Энн и шага не сделает из этой ебаной общины. В этом он уверен больше, чем в чем-либо, что делал за эти годы. Не уверен он только в том, что Энн захочет с ним уйти. Но слушать Ричарда более он не намерен, поэтому он без спешки разворачивается, чтобы уйти, планируя уже в своей голове разговор с Энн, в котором ему нужно будет придумать, как ее уговорить пойти вместе с ним.

***

— Ниган! — Да что вам всем сегодня от меня сука надо!? — он не снижает звук голоса, плевав на людей и их мнение о нем. К нему бежит Паоло, перехватывает Нигана за локоть, чтобы остановить, когда бывший спаситель сам того не пожелал сделать. — Я тебе на прощание точно, ебаный ж ты в рот, переломаю обе руки, если еще раз просто протянешь их ко мне или же к Энн, — он резко оборачиавется к парню, реагируя острей, чем хотел, сжав ворот чужой футболки под своими пальцами и дернув Паоло ближе на себя. — Там Энн… — Что Энн?! — Она упала с вышки. Она с девчонками решила побыть в карауле после обеда и… — Какого блядь…. Где она?! — Ее отнесли в госпиталь. У нее голова вся в крови. Там под вышкой были камни, и она на них… Ниган, постой!!! Он больше не слушает, что ему говорит Паоло, которого он от себя оттолкнул, срываясь с места. Они уйдут. Они точно отсюда уйдут. Он сейчас ее и заберет.

9.

— Ты хочешь здесь остаться, ребенок? «Мы. Мы можем попробовать. Мы могли бы. Могли». По грязному, в сколах, царапинах и пятнах (самого разнообразного происхождения, но, кажется, в основном все эти бурые разводы — кровь), кафельному полу бежит жирный паук. Даже не бежит — прогуливается. Прогуливается неторопливо, вальяжно, он полностью игнорирует все окружение, будто действительно выбрался подышать свежим воздухом и подумать (а дома жена, дети — там не до размышлений). Паук останавливается возле острой коленки и замедляется, испытывая судьбу. Впрочем, чего ему бояться? Он здесь чувствует себя как дома. Он здесь полноправный хозяин, а что до временных гостей? Ну в последнее время у них — даже у самых истеричных — – появились проблемы посильнее и пострашнее, чем много маленьких лапок, жвал, глазок. — Надо было тебя там оставить. Ты же ушел. Еще и пиздеть начнешь, когда очнешься. "На хера ты за мной поперлась", – едва слышно шепчет Энн, однако Бес ее слышит. Он поднимает морду и внимательно смотрит на ее. Выражение лица у пса выходит человеческим и укоризненным. — Ты знаешь, что я не смогла бы. Я бы его не оставила. Хотя мы имеем полное право злиться. И ты, и я. Он нас бросил.

***

Она скакала с девчонками по скрипучему полу класса, полная какого-то странного, необъяснимого воодушевления пополам с разочарованием. Наверное, не стоило ей просто так уходить. Дети могли бы ее и подождать. Она могла сделать вид, что их нет, что они спят. В конце концов, дети могли прекрасно выгулять Беса самостоятельно, без надзора "родителей". Вот уж точно не о чем переживать. Пес влюбил в себя большую часть населения общины (а те, которые не влюбились, всего лишь не успели с ним познакомиться). Балбес приковывал взгляд к себе так, что Ниган с Энн становились невидимками (не сказать, чтобы Энн сильно печалилась по этому поводу). Наверное, ей нужно было остаться. Нужно ли? Или момент был упущен? Она пытается вспомнить, что это такое было — вот то, что она почувствовала. Она точно помнит, что почувствовала, будто ее ничто больше не держит и бояться на самом деле нечего. Дело было даже не в его словах, не в том, что он не единожды говорил, что не причинит ей вреда, что ей не надо бояться — она и так это знает давно. Наверное, еще со времен Святилища, когда он не пустил погоню дальше по ее следу. Она это знает, так что дело точно не в его словах. «Тогда блин в чем?» Может в том, как он смотрел на нее на крыше и ждал, что она поверит ему, пытался увидеть это в ее глазах? — Tak ya Tebya i ne boyus, — говорит Энн шепотом, отмахиваясь от вопросительного взгляда Лилли. – Все нормально. Мысли вслух. — А что это за язык? — Русский. — Русский?? Ты знаешь русский? Он же безумно сложный. Моя мама преподавала зарубежную литературу, у нее был курс по русским писателям. Она немного говорила по-русски и пыталась меня научить. Это было сложнее, чем ... химия. — Нуу…я б сказала, что русский — да, посложнее английского, и …, наверное, химии. Но я сама из России, так что у меня есть преимущество. Правда, я все чаще и больше забываю какие-то слова. — Ты из России?? А расскажешь? — подскакивает Мэл, отвлекаясь от Балбеса. Они вытаскивают ее из круговорота мыслей и образов, где перед ней то и дело возникает лицо Нигана и ожидание в его глазах. Может дело было в нем? В том, как он замер, не пытаясь подтолкнуть ее, надавить, указать ей, что делать, или как-то зазывно подмигнуть, облизывая губы (ну как он умеет). Он просто ждал, и в его взгляде считывалось … смирение? Это выглядело естественно и как-то чарующе робко. А потом было разочарование, когда она отстранилась. «Наверное, надо было остаться». — А правда, что в России…? — Нет, — отвечает Энн, даже не дослушав. Она останавливается на месте, словно вляпалась в суперсильный клей момент. Ни пошевелиться, ни вздохнуть-ни выдохнуть. Клей в глотке, в легких, в желудке — везде. — Энн? «Нет. О нет. Нетнетнетнетнет». Она с силой вжимает ногти в ладони, чтобы проснуться. Потому что не может быть, что он здесь. Стоит на улице, живой, всего в каких-то пятидесяти метрах от нее, улыбается, разговаривая с патрульным. Волосы коротко подстрижены, как и обычно, но он отрастил себе короткую бороду. Глаза скрыты за солнцезащитными очками, но она помнит их цвет весеннего неба (как у ее отца, что всегда коробило ее). Рукава закатаны до локтя, и она видит, что левая рука у него обезображена шрамом от ожога, и у него вроде двух пальцев не хватает. [Здравствуй, котенок], говорит голос Ричарда — живого Ричарда! — в ее голове. «Беги!» — кричит ее собственный голос.

***

«Да, он не врал. Здесь действительно есть чем разжиться. Повезло», — с горькой усмешкой думает Энн, разглядывая банки с консервами. Она не помнит, когда последний раз ела. Ела ли она сегодня? Или вчера? Когда это было? В общине? Есть не хочется. От вида жирненьких, невесть чему улыбающихся свинок на этикетках тошнит. Она прислушивается к тихому дыханию. Вздрагивает каждый раз, когда перестает его слышать. Удивительным образом момент, когда дыхание прерывается связан с тем, как она закрывает глаза, проваливаясь в короткую дрему. Она пытается держать глаза открытыми, но все тяжелее. Она уже прыгала на месте, хлестала себя по щекам — помогает все меньше и меньше. Выйти размять ноги ей страшно. Что если пока она гуляет, он опять "уйдет" и в этот раз точно не вернется? Она трет руками красные, уставшие глаза, смотря на истертый постер над рабочим столом (над его остатками). На постере пудель с вытянутой лапой: "Кто здесь хороший мальчик? Ты!". Ей кажется, или лапа пудель вытянута в сторону кушетки, на которой лежит Ниган?

***

— Ниган! — Энн едва ли не выбивает дверь (нет, конечно, массы тела не хватает, но скрипнула та знатно), врываясь внутрь дома, в котором их поселили. — Ниган, мать твою, живо собирайся! Нам нужно сваливать отсюда! Я потом все объясню! Просто…просто доверься мне! Она начинает быстро запихивать свои скудные пожитки в рюкзак, чудом не падая каждый раз, когда на ее пути оказывается пес. Переоденусь, когда свалим отсюда подальше. Она раздирает подкладку рюкзака, в которой спрятан складной нож. Прям как знала, когда решила, что хоть что-то из оружия лучше оставить при себе и не сдавать в оружейную. «Впрочем, вилка и столовый нож тоже можно применить с пользой», — думает она с нервным смехом, мечтая о том, чтобы у нее наконец-то прямо сейчас появились суперспособности: невидимость или еще лучше — телепортация. — Ниган! Что? Что такое, малыш? Бес сидит на месте, поскуливая и смотря на входную дверь. Энн оглядывается. «Что-то не так. А где его куртка?» Нигана нет в спальне. Нет в ванной. «Вряд ли он решил позагорать на крыше». Она точно знает, что он не в восторге от безделья, так может нашел чем заняться? «Где его вещи?» Впрочем, он ведь мог пойти разведчиком. «Мог?» Не предупредив? Захлестывающая Энн паника отражается в безумном взгляде и в сжатых кулаках. — А это что значит? Эти два крестика? — Энн ведет пальцем по тетрадному листку: бейсбольная битая, обмотанная колючей проволокой — 1 шт. Он бы никогда ее не оставил. «Ну да. Ее-то он и не оставил….» Все же есть вероятность, что Ниган просто вышел на разведку, проверить стены, окрестность, а вдруг тут не безопасно, чтобы оставаться. И Энн, и Ниган в этом плане сходятся в своей паранойе: лучше перебдеть, чем недобдеть. «Только на кой черт ему с собой все его вещи?» — А это для тех, кто ушел с концами, милая. — С концами? — Ну да. Один крест — те, кто ушел на разведку и собирается вернуться. Два — те, кто решил, что хочет попытать счастья за стенами. Некоторым людям просто не сидится на месте. Раз в неделю мы обязательно ведем пересчет населения, чтобы знать, сколько пришло, сколько ушло. Потому что… Энн слушает вполуха, палец так и остался на строчке "бейсбольная битая, обмотанная колючей проволокой – 1 шт". «Он не мог уйти». Он ушел. «Но он не мог уйти». Он ушел. «Почему? Почему он…?» Бес жмется к ее ногам. «Он же не мог…. Он не мог нас бросить!» — А ты что хотела, милая? — Мммм…. Мне нужно за стену. Хотела прогуляться, может найду что-то полезное. Не люблю есть задарма. — Для этого нужно отчитаться перед кем-нибудь из совета. Сейчас посмотрю….. О, Ричард вернулся. Это глава безопасности. Может даже выберется вместе с тобой. По глазам вижу, милая, что ты снаружи бывала часто, но негоже девочку одну отпускать — Ричард может показать, куда лучше идти. Он много что в округе знает. Сейчас схожу …. — Да что вы, сэр. Сидите, сидите спокойно. Меня уже познакомили с Ричардом. Я сейчас сама за ним схожу. «БЕГИ ОТСЮДА!!!!!!» — в панике кричит внутренний голос. «КАК ОН МОГ ПРОСТО УЙТИ!!?!?!?» — в ярости кричит внутренний голос, раздирая голову, сжимая невидимой когтистой лапой сердце. Энн стремительным шагом удаляется от оружейной, крепко держа за ременной поводок пса. Ей кажется, что на нее смотрят тысячи пар небесно-голубых глаз. Ей кажется, что каждый второй смеется над ней и говорит: «а ты что думала, что вы будете жить с ним долго и счастливо? Надо выбираться». Ей срочно надо выбраться.

***

Энн припечатывает жирную тушку к полу ладонью. Раньше Энн верила, что паук в доме к деньгам, к хорошим новостям, к счастью. Никогда не убивала их. У них на даче было полно сенокосцев в доме — они ей нравились. Как-то, когда она была маленькой, она увидела паучка на кухне, когда ночью пошла налить себе воды. Потом на кухню зашел отец — он часто страдал от бессонницы и любил почитать среди ночи в кресле, — не заметил паука и наступил на него. Она точно помнит, что плакала и заставила отца посреди ночи выбраться на улицу, чтобы зарыть останки паука в спичечном коробке во дворе. Сейчас кажется, что это было так давно, в какой-то очень другой жизни, где она другой человек, который вряд ли бы оказался в подобной ситуации. Она смотрит на раздавленного паука с сожалением. «Глупо». Глупо возмещать свою злость на ни в чем неповинном насекомом. Но больше не на ком. Себя она и так уже испилила. Ниган без сознания. Бес — хороший мальчик. Энн переводит взгляд с паука на тело на кушетке и обратно. [Я нашел тебя, котенок] – слышит она в своей голове. [И я снова найду тебя. Это неизбежно, Энн] — слышит она из разъебанной рации на полу. — Почему ты все еще в моей голове!?

***

— Тише, тише, мальчик, — шепчет Энн Балбесу, когда машина останавливается. Она какое-то время еще металась по общине, стараясь выбирать тихие улицы, в поисках незаметного выхода. Если бы она была одна, она могла бы попробовать подняться на вышку и как-то спуститься по стене. Но Балбес — не горный козел, чтоб так скакать, а она — «в отличие от этого мудака» — не собиралась оставлять их пса. Ее пса, судя по всему уже только ее пса. Возле восточных ворот они нашли внедорожник с кузовом, затянутым брезентом. Ключи зажигания были на месте, и кажется, кто-то собирался выехать за пределы территории. Она укрылась в кузове, мысленно молясь всем известным ее богам, чтобы водителю не приспичило проверять кузов. Обошлось, хотя она едва сдержала удивленный возглас, услышав голос Паоло, но объяснять было некогда. Сначала ей надо выбраться, а там уже она объяснит, какого черта ей приспичило покататься в провонявшим мертвечиной кузове (кажется, в машине перевозили мертвецов, иначе откуда такой запах). Они ехали недолго. Тридцать две минуты по ухабам в полной тишине. В относительной тишине, конечно, потому что внутри Энн злобно рычала без остановки: на выжившего Ричарда, на Нигана и на себя. В основном — именно на себя. Она расслабилась, утратила прежнюю бдительность, поверила кому-то кроме себя, и вот он результат. Только себя и остается винить. Все же: ей безумно хочется увидеть Нигана, забрать у него его проклятую биту и треснуть его от всей души по коленям. «Он же обещал». Он обещал, что никогда не навредит ей. [Только я всегда был честен с тобой, котенок] «Почему блядь я все еще тебя слышу!?» Под ботами Паоло хрустит гравий. Никаких других голосов или шагов Энн не слышит. Она думает, что теперь можно вылезти и поговорить — аккуратно, а то еще подумает, что недоубитого мертвяка в кузове забыли, — как раздается треск рации: — Ричард, я на месте. Она замирает, крепко прижимая к себе Беса. Мысли скачут, как блохи в горящем блошином цирке. «Он знает Ричарда?» «Ну, конечно, знает. Он глава блядской безопасности и лучший сука парень на свете!!!» «Но как хорошо он его знает?» Справедливо. Вряд ли Ричард хвастался своей сбежавшей протеже и рассказывал всем и каждому о своих чудных методах воспитания. «Надо просто послушать. Может он его всего лишь отправил….» — Вы все еще не нашли ее? … Нет, она точно не могла видеть. Я знаю, Энн в это время была в классе. Лиллиан и Памела — новенькие, пришли вместе с Ниганом и Энн. Поспрашивай у них. Энн проводила с ними много времени. Да? Я помню. Не оставлять следов. Его никто не найдет, Ричард. Ниган — это прошлое. «Ниган. Лиллиан. Памела. Ричард. И я. Паоло…. Паоло, какого черта блядь???» Энн всегда знала, что затишье бывает лишь перед бурей. С того момента, как она едва не утонула, а потом заболела, ее жизнь была…сносной. Зачастую более чем. Ей было страшновато это признавать, но она чувствовала себя живой, почти прежней, почти счастливой. Да, оставался этот чертов тугой узел в животе, но она так искренне верила, что сможет с этим разобраться. Верила, что ОНИ с этим разберутся. Верила, что это не затишье перед бурей, а самый настоящий штиль, а уж если буря и случится, опять-таки ОНИ справятся. Они ведь выбрались из леса, помогли девчонкам, нашли место, где «мы можем попробовать». Она ошибалась. — Убери руки с кобуры, — тихим от ярости голосом говорит Энн, прижимая к боку Паоло нож. О, она прекрасно знает, что будет, если вонзить туда нож и провернуть. Ричард научил. — Хоббит, ты чего!? Какого черта!? Как ты здесь на хер оказалась?? Она ошибалась. Никакого штиля, никакого хэппи энда для нее, да и за какие услуги? Она по многим счетам так и не расплатилась. Те уроды в лесу были лишь началом грядущей бури. Если наступает пиздец, то по всем фронтам. — Веди меня к нему. — К кому!? Энн, блядь, я не понимаю, о чем ты вообще! Я приехал проверить нашу разведгруппу. Они два дня не выходили… Ай! Блядь! Энн! — Ты охуенный комик, Паоло, но хуевый актер. Веди. Меня. К Нигану. Или тебе хочется проверить, на что способны зубы Беса?

***

Она вновь вспоминает его вопрос и свой ответ. — Ты хочешь здесь остаться, ребенок? — Мы можем попробовать. Зачем он спрашивал? Зачем это покорное смирение и нежность? К чему все это было, если он свалил? Это все было извращенной игрой, чтобы "перекусить" перед долгой дорогой и возвращением в его настоящий дом, где каждая вторая (а то и первая) без соплей готова раздвинуть ноги? Она качает головой. Нет. Она не верит, что это было игрой. Не верит, не хочет верить. Может Ниган просто устал ждать. Может это утро стало последней каплей. Она снова стушевалась, а он устал. Устал, что она жмется к нему по ночам, когда спит. Устал от того, что, когда он пытается сделать ей шаг навстречу, она сжимается и отстраняется. Может его заебали эти метания между "отчаянной сорвиголовой" и "перепуганной недотрогой". Может он решил, что она его попросту динамит. В конце концов, он взрослый, половозрелый мужчина со своими нуждами. Она думает о том, куда он шел, куда собирался идти. «Наверное, на ферму — к своей усатой подружке». Она резко поднимает голову, когда ей кажется, что вздох справа был слишком прерывистым. «Нет, все в порядке. Дышит ровно». Она смотрит, как поднимается его грудь. Ниган напоминает ей спеленатую мумию. Она сделала, что смогла, но не уверена, что ее навыков хватило. «Почему ты учил меня только убивать?» Ей нужен врач, нормальный врач (или хотя бы гребаный ветеринар — «живой гребаный ветеринар»), который сможет подтвердить, что его гребаные внутренние органы на месте, что у него нет никаких внутренних кровотечений, а мозг не собирается вытекать через уши. У Нигана наверняка сломаны ребра. Она помнит, что костяшки пальцев его правой руки — сейчас забинтованной — цвета глубокого космоса (ну прям как в той песне, которую он ей пел). У него очень бледное лицо, разбитые губы и синяки под глазами похожи на жуткие черные провалы. Нужен чертов врач. «Почему я, блядь, не пошла учиться на врача?» Она знает правила оказания первой помощи. Знает, как перевязать раны, зафиксировать сломанную конечность, может остановить кровь, зашить, но когда всего так много…. Она растерялась тогда, не зная за что именно хвататься. В чувство привел лишь скулеж Балбеса, который лизал Нигану руку и преданно смотрел в лицо, того и гляди заговорит: "паапааа, очнись". Пес, как будто услышав ее мысли, подходит ближе и кладет морду ей на ноги. — Если он умрет, малыш, я его убью на хрен.

***

— Это Паоло. Дверь-то откройте, я телепортироваться не умею. — Без глупостей, — шепчет Энн. — Ты не справишься одна! Просто позволь тебе помочь, Хоббит, я… — Свисток свой блядь убавь на ноль! Иди вперед. Одного из четверых Энн убивает первым же выстрелом. Хорошо, что она разглядела, что они сделали с Ниганом лишь, когда затих последний. Если бы она увидела, что они сделали…. Она не уверена в том, чтобы сделала. — Блядь! Не стреляйте в нее!!!! Ричард… Крик Паоло тонет в криках, мате и пронзительном вое мужчине, которому она попала в пах. — Бес…. ВЗЯТЬ! Кровь. Вся избушка — сторожка, не важно, — залита кровью. Кровь на руках, на лице. Кровь на клыках пса, который больше не выглядит смешным подростком. — Не надо…. Я …. Я ничего никому не скажу. Просто…просто отпусти меня…. Пожа… — Не скажешь. — Что ты сделала, Хо….. Что ты наделала, Энн? Они просто выполняли приказ. Я мог договориться с ними! — Тащи его в машину. — Что? — Тащи его в гребаную машину, Паоло! — Но они…. Они вернуться. Дай мне хотя бы… Выстрел. Паоло даже не отпрянул. — Мне насрать. Тащи его в машину. Живо. — Ты знаешь округу. Здесь есть какой-нибудь поселок? Ближайший город? Что-нибудь? Мне нужна клиника, хоть что-то. Соображай быстрее. Ты не нравишься моей собаке. — Ветклиника. Сверни на следующем перекрестке. У меня там убежище. — Убежище? И на кой тебе убежище? — На всякий случай. — На всякий случай?

***

Энн дергается, просыпаясь. Она едва успела провалиться в очередной, короткий сон, где в темноте лишь крики, мольбы и алеющие пятна крови, как раздался надсадный кашель и старое доброе "блядь, ребенок….?". Балбес вскидывается на все четыре лапы и, — как ни странно не пытается прыгнуть на "папочку", чтоб оттоптать его возможно сломанные ребра, — старательно лижет очнувшемуся мужчине лице («возмещает водный баланс? Предатель!»). — Ты был без сознания тридцать два часа. Как смогла — подлатала. Это ветклиника. Кабинет доктора Малкольма Уорнера. Обезболивающее и бутылка с водой на тумбе слева, — монотонно бубнит Энн, даже не пытаясь встать с места. Она думает, если встанет, то рухнет обратно («если повезет — так приложусь об кафель башкой, что больше никогда не проснусь»). Она думает, если встанет и посмотрит в его глаза, то жахнет ему по морде первым, что попадется под руку, и все ее жалкие труды по спасению его жизни пойдут насмарку. В конце концов, он ведь спас ее, когда мог оставить. — Если ты определился со светом — тем или этим — я посплю. Захочешь жрать, ссать, прогуляться, свою ебаную биту под бочок — растолкаешь. И, Ниган, мой долг закрыт. «А захочешь разбить мне голову — не буди. Обойдусь без твоего пиздабольства».

***

— Скажи честно, Паоло, что тогда произошло? Что случилось, когда вы дали дорогу мне и Микки? Шрам на щеке — это ведь Бекка, да? След от ее ножа? Паоло пожимает плечами: — Разве это важно, Энн? Ты ведь уже все решила. — И все же. — Я хотел жить. Я очень хотел выжить, и я выжил. И прочая хуйня про "цель оправдывает средства". Ты знаешь, что ты мне нравилась, Энн? Наверное, я даже был влюблен в тебя. Я никогда не злился на тебя из-за того, что твой парень расхерачил мне руку битой. Ты нравилась мне и тогда, когда я был с Энджи. Правда, я все никак не мог понять, за каким блядь ты таскалась к этому психопату в подвал. Вот это — да, это меня злило. Я был так рад тебя видеть. Там — возле дороги, когда ты кинулась ко мне, я думал, что…. Да, в общем, не важно, что я думал. Только почему-то этот мудак снова был рядом. Почему, Энн, почему блядь он? Из всех сука людей — почему Ниган? — Потому что он всегда был честен со мной. «В конце концов, он не давал обещаний, что всегда будет рядом. Он не предавал своих». — Потому что я его знаю. — Но ты знаешь меня! Ты меня знаешь! — Нет. Оказывается, не знаю. — М-да. Ну и как ты хочешь это сделать? Мне встать на колени или…? Чуть выше бровей, ровно по центру — небольшое пулевое отверстие. Танцующие снова вместе. А что до Энн: если Ниган не — она все равно, что мёртвая.

***

— Фу…, Бес, … фууууу, — Ниган пытается увернуться от языка пса, который как-то слишком старательно лижет ему лицо. В то же время он старается сдержать очередной порыв кашля, хмурясь, когда слышит голос Энн с ее отчетом о месте, времени. О своем состоянии он в общем-то уже догадывается и сам, вспоминая, что произошло. Ниган не помнит всех подробностей, если только с момента, как все закончилось, и почему он вообще живой. Отключился. Только не на пару секунд, как до этого, а по всей видимости, он вырубился окончательно. — Ребенок…, эй…, Энн…, — он поворачивает голову, боль искажает черты лица, как и сдвинутые к переносице брови, когда хмурится чуть сильней, задерживаясь взглядом на девчонке, что лежит к нему спиной. Как будто бы уже даже спит (хотя возможно, она и правда спит, если все это время не позволяла себе отдохнуть, пока он был без сознания). Вот только — он вроде все же помнит тот момент, когда увидел Энн в проходе, после чего и потерял сознание с начавшимся вокруг него сумасшествием. Он вроде даже помнит рык Беса, а после чужой крик, и кровь, что брызнула во все стороны. Но пес ему не даст ответов. Не о том, как они с Энн нашли его. Не о том, как отбили. И уж точно не объяснит ему, какой еще ебаный долг ребенок имеет ввиду.

10.

Он тянется за водой, роняя бутылку, с которой падает крышка, и вода льется на пол, утекая под тонкий матрас, на котором Ниган лежит, лишний раз стараясь не привлекать к себе внимание Энн. В этот раз получается плохо. В этот раз он не сдерживает своих матов, а после и злого броска бутылки в соседнюю стену (воды в ней все равно уже нихуя не осталось). Восстановление дается ему не просто. Оно кажется ему слишком долгим. Его нервирует, что он не может встать. Его нервирует, что он зависим от другого человека. Его нервирует, что Энн, временами, как будто намеренно причиняет ему боль, меняя бинты и проверяя зашитые наскоро раны. Он матерится сквозь зубы. Он спрашивает у нее "какого хуя": какого хуя она злиться. Почему нормально с ним не может поговорить. Почему даже смотреть на него избегает и ведет себя, как совершенно чужой человек, которому абсолютно поебать, хотя ведь будь так, то ушла бы, разве нет? Ему не нравится. Совершенно не нравится, что он вынужден просить о помощи даже тогда, когда хочет просто поссать. И ему не нравится. Пиздец как не нравится понимать, что он вел себя вот так же (абсолютно так же), когда Энн упала с моста. Впрочем, осознание своих эмоций в сравнении с поведением Энн дают ему хотя бы малейшую надежду на то, что это просто страх, и ей нужно время, чтобы перестать огрызаться на него, желая придушить всякий раз, когда он в лихорадке теряет подушку и ей приходится ему ее поправлять) И даже черт с ней, с этой злостью Энн. Разберутся. Немного только придет в себя и будет в состоянии хотя бы нормально сидеть, не задыхаясь от боли, и они поговорят. Но вот что по-настоящему не дает Нигану покоя, так это слова девчонки в момент, когда он только пришел в себя. Может быть он просто не до понял ее. Ему было слишком хуево, и это возможно была горячка, даже не реальность, поэтому мозг нарисовал ему то, что он так всегда боялся услышать от Энн, которой настопиздело его общество (ведь теперь у нее был Паоло, была община, где если не каждый первый, то уж второй точно ее полюбил всего-то за неделю). Нахуй ей сдался старый маразматик, который постоянно ворчит у нее за спиной, каждый раз отговаривая или ставя под сомнения ее действия, называя их тупыми. Хотя с хуя ли ему куда-то пиздовать самому? Почему она сказала именно так? Бросая, как будто злясь на то, что ему самому неизвестно. Доносится цоканье когтей по полу, а после под зубами скрежет бутылки, которая через мгновение оказывается в раскрытой ладони Нигана. — Спасибо, мальчик, — Ниган дергает слегка в улыбке губами, — может, ты еще мне подскажешь, что с нашей мамочкой, мальчик? Балбес осторожно проходится языком по его ладони, когда Ниган протягивает руку в его сторону. Пес почти все время находится рядом, выходя на улицу только по необходимости. Ниган не возражает, догадываясь, что Энн специально оставляет пса с ним для защиты. Ниган вообще старается возражать по минимуму, играя в примерного пациента, хотя из него примерный пациент, как из Граймса святоша. — Не знаешь? Вот и я не знаю, и боюсь, если спрошу, она мне доломает оставшиеся целые ребра, — он чуть дергает губами в ухмылке, со слабостью в пальцах, путая их в шерсти пса на его загривке. Им бы хотя бы просто поговорить о том, что произошло.

***

Ниган только и чувствует, как колотится в груди сердце. Или скорей — оно в самой глотке, поднялось вверх, застряло там, как кость, из-за которой невозможно нормально дышать. Он даже не хочет понимать, что все это паника — чистейшая паника, при которой люди совершают наитупейшие ошибки. Или же не может этого понять, потому что с застрявшим в глотке сердце в башке долбится об череп страх. Опять чертов страх, от которого когда-то получилось избавиться, который получилось забыть. Теперь же он вернулся как будто с удвоенной силой, накрывая десятиметровой волной, а на дне голодные акулы, что тут же набрасываются на жертву, не позволяя ей очухаться, понять, что происходит и предпринять хоть малейшую попытку по спасению. Оно, кажется, всякий раз вот так, когда дело касается Энн (с ней страх и ожил, блуждая тенью и постоянно наступая на пятки). Пора бы вновь научиться с ним справляться, как умел когда-то еще при Люсиль, но с женой его от страха ни разу не парализовало. Ведь Люсиль ни разу не падала с моста вместе с этим чертовым мостом, просто потому что "я докажу тебе, что ты долбоеб", не лезла в толпу мертвецов, плевав на собственную жизнь, да на нервы Нигана. С Люсиль бояться было проще, с ее предсказуемостью, осторожностью, рациональностью — всем тем, что на глухо отбито у ребенка. И поэтому его, кажется, практически трясет, пока бежит в сторону лазарета, обгоняя Паоло, который что-то говорит, пытаясь то ли объяснить, то ли оправдать (или оправдаться), то ли просто несет какую-то херню, на которую Ниган физически не может обратить внимания. А если обратит, то в своей ярости вымещая свой страх на чертовом мексикашке, принесшему ему подобные вести. Он достаточно неплохо успел за прошедшую неделю изучить общину, чтобы без чужой помощи найти нужное ему здание, поэтому ему нахрен не сдался Паоло с его то ли помощью, то ли оправданиями. Пока бежит, давясь собственным сердцем, старается найти в себе и злость, ее островок, что поможет продержаться (устоять на ногах), когда увидит Энн в хуевом состоянии, с этими скорбными лицами людей вокруг, что будут ему объяснять, что теперь все зависит от времени и нужно ждать. Но он-то нихуя не согласен ждать (ждал уже когда-то — в пизду все это ожидание). — Ниган, — он все же вынужден остановиться, потому что на его пути вырастают еще двое мужчин, когда он уходит с главной улицы, решая пройти между домами, срезая дорогу до лазарета. — Свалили с дороги, блядь, — он пытается шагнуть в сторону, чтобы обойти, но ему вновь мешают, шагая вслед за ним, — что за ебаный детский…, — договорить не успевает, даже обернуться до конца не успевает, чтобы может хотя бы Паоло, который так и не отстал от него, ответил, что за ебанина тут происходит. Кажется, все, что он успевает, так это почувствовать, как у него треснул череп (то ли от удара по затылку чем-то очень тяжелым, то ли от удара башкой об землю, после не очень короткого падения с его практически двух метров роста).

***

Прошло немного времени, не более двух дней с того момента, как он пришел в себя и ему уже настопиздело лежать, будучи настоящим балластом, который самостоятельно не может даже подняться, чтоб поссать. Для себя же хочет доказать, что может справиться, поэтому пытается встать, не прося о помощи Энн, что задремала. Он сможет сам. Аккуратно. Вдоль стенки, за которую и держится, продвигаясь вперед, и у него это даже неплохо получается. Он почти дошел, но ноги цепляются за веревки (чертовы ловушки, что расставила девчонка — мог и догадаться, что без этого не обойдется). И вот он уже на полу. Падает с шумом. Будя всю округу разом. Когда пытается подняться, видит хмурую Энн, что выползла на шум, наверное, думая, что шум учинил Бес, которому не сидится на месте. — И на кой ты встал? Чтобы на полу поваляться? — Если бы не твои веревки, я спокойно уже ссал бы, а не валялся, — Ниган предпринимает еще одну попытку подняться, опираясь ладонью на стену. — Я сказала, чтобы ты будил меня, если что-то надо, — она несколько секунд наблюдает за ним. Затем подходит и подставляет плечо, — осторожно. Без резких движений. — Тебе нужен отдыха, а мне возможность самостоятельно хотя бы сходить в туалет, — он ворчит, сердясь на самого себя за то, что разбудил Энн, и на всю свою беспомощность. Не сразу, но он по итогу все же принимает ее помощь, продолжая так же опираться и на стену. — Сомневаюсь, что ты знаешь, что мне нужно, — она поддерживает его, помогая выпрямиться. Выражение лица мало что выражает. Оказывается, отсутствие нормального сна здорово помогает скрыть то, что чувствуешь: — Самостоятельно ходить будешь, когда сможешь пройти два метра не хватаясь за стены. Сортир там. Я подожду за дверью. — Хорошо. Ты права. Спасибо, — он не пытается смотреть ей в лицо или в глаза, как будто ему даже стыдно за себя, и то, что Энн из-за него совсем не отдыхает, так он ее сейчас лишь еще больше напрягает со своим нежеланием принимать, что бесполезен. — Я не буду пытаться вставать пока самостоятельно, но ты все же должна больше отдыхать, — он говорит это уже в проеме, кинув взгляд на Энн, а после скрываясь за дверью. Как же ему не нравится. Вот это пустое на ее лице. Как будто ей действительно совершенно похуй. А он не понимает почему. И ему настопиздело до чертиков быть мягким, с этим «спасибо» и «пожалуйста».

***

У него в глотке как будто застрял комок блевотины (там, где долбилось сердце — и все еще продолжает отдаваться чем-то фантомным), готовы двинуться вверх от нового движения и тряски, которую он чувствует с каждым новым кругом колес машины, что явно едет не по прямому шоссе, с новеньким, не успевшим остыть асфальтом. Он плотней сжимает глаза, отказываясь от попыток заговорить или хоть как-то осмотреться (с мешком на голове это сделать и без тошноты не так уж и просто). Он не сдерживает стон, когда машина наконец-то останавливается, и его тянут из кузова, ухватив подмышки и без особых церемоний скидывая вниз на землю. От нового удара в башке усиливается звон до сверхзвуковых частот, с которым тошнота не просто не желает уступать в попытках побороть ее, а внаглую, с ноги, пробивает путь себе на свободу. Нигана спасает от возможности подавиться собственным же завтраком повторно резкий свет со снятым мешком, и все, что было в желудке, оказывается на земле. — Парни… какого ебаного… хера…, — сложно оставаться крутым, когда ты блюешь под чужие ноги с перекошенным то ли от боли, то ли от гнева лицом, хуй пойми где, и со связанными руками, с мешком на пробитой башке. Сложно продолжать быть тем охуенным мужиком, у которого яйца с кулак, когда тебя продолжают тащить, как мешок с говном, затаскивая по лестнице, особо не парясь о том, что ты сбиваешь свои колени то об землю, то об гнилое дерево. Сложно, когда тебя бросают на грязный пол, заставляя давиться пылью, что забивает легкие, когда пытаешься сделать вдох, но получаешь по легким пинок, и вместо кислорода в них проникает резкая боль, из-за которой ты скрючиваешься, заходясь кашлем. Выдох: — Может быть вы все же, блядь… объя…, — он опять не успевает договорить, только чуть приподнявшись, упираясь лбом в сгнивший пол, скрипящий под каждым шагом, движением. Новый удар приходится по спине, только уже не пинком ноги, а кочергой, которую секунду назад один из мужчин крутил в своих руках. А за первым ударом, следует тут же второй, чередуясь, меняясь один за другим, от которых было не укрыться, спрятав хотя бы голову и лицо (руки, что помогли бы с этим, плотно держит веревка за спиной, стирающая под собой кожу запястьев). Вместо рвоты уже во рту кровь, которая накапливается быстрей, чем Ниган успевает ее сплюнуть, захлебываясь ей в попытках проглотить, чтобы через глотку вобрать в свои орущие болью легкие воздуха. Он не понимает, что за хуйня. Да, он много хуйни натворил и не отказывается от того, что на территории той же Джорджии, со всеми ее общинами, со Святилище во главе, ему,чуть ли не каждый второй мечтал въебать, но что он сделал за эту прошедшую неделю такого, чтобы довести всю ситуацию до абсурдности, при которой он сдохнет. Захлебнувшийся собственной же кровью, из-за отбитых легких и сломанных ребер. Он не думает с сожалением о прошлом, о том, что был полнейшей мразью, поганя жизни другим. Он думает только об Энн, до которой так и не добрался, дрожа на этом грязном полу, задыхаясь не только от боли, но и от не отступившей паники — ведь он нихуя не знает, что с девчонкой: жива ли. И если жива — что последует, когда она очнется, а ей скажут, что его больше нет в общине? Может ей под ноги бросят его труп? Хотя он в этом очень сильно сомневается. Будь все это показательным наказанием, подобием того, что он сам устраивал в Святилище, все это происходило бы на главной площади, там, где в выходные они с Энн танцевали, смеялись, и ему показалось тогда, что за месяцы, проведенные вместе, он впервые увидел ее настолько свободной, расслабившейся — безумно красивой. Он пытается думать. Пытается понять. За всеми чередующимися ударами словить хоть одно слово, что дало бы ему ответ, а не с его догадкой о том, что все это последствия его отказа после разговора с главой ебаной безопасности общины. Нигану даже становится любопытно, а с каждым ли после ведется столь "веселая" беседа, если сказать "нет"? Или это он такой уникум, которому просто пиздец, как повезло?

***

Он наблюдает за сидящей на полу Энн, что зажала между пятками своих ботинок консервную банку. Он наблюдает за ее попытками орудовать ножом. Наблюдает так внимательно, что буквально может разглядеть всю ее тоску по открывашкам, что облегчали задачу. — Да блядь, — тихо ругается она, слизывая кровь с ребра ладони. Зацепила за острой край, — держи. Края острые, имей ввиду, — предупреждает она, протянув банку Нигану. Из банки пахнет неплохо, но есть все еще не хочется. А он ведь предлагал ей свою помощь с этой чертовой банкой. Уж держать нож он точно в состоянии. Как и сидеть. Вон, сидит же он, даже не чувствуя настолько сильно боль. Но Энн так посмотрела на него, что Ниган представил себя всеми теми мразями, что насиловали ее, так что он почти сразу и сдался, молчаливо продолжив наблюдать. — Когда ты сама в последний раз ела? — он смотрит на кровь, потом на банку, после вновь на руку Энн. — Поешь сначала сама, я не так сильно хочу. От таблеток больше тянет блевать. И давай я помогу тебе с рукой. — Я не голодная, — качает головой Энн. Она с равнодушным видом льет на руку перекись. На разрезе тотчас появляются пузырьки, на что Ниган морщится, поджимая молча губы (он все еще нихуя не понимает, что между ними происходит). — Просто ешь. Не хочешь, отставь в сторону, — она кидает быстрый взгляд исподлобья на Нигана. Его лицо еще цветом напоминает чернильно багровую кляксу, но опухоль хоть спадает. «Что бы мы делали сегодня, если бы он не ушёл? Что бы делал он, если б не попал в переплет?» Она встает, чтобы перестать уже пялиться на него: — Я на улицу. Обойду территорию, — уходит, оставляя его в недоумении. В непонятных сомнениях и с новым недовольством, с желанием уже наконец-то напрямую у Энн спросить, с какого хуя она ведет себя так, что ему все больше и больше кажется, что она намеренно избегает то смотреть на него, то говорить с ним, или даже просто находиться рядом. Банку он все же отставляет, надеясь, что Энн съесть хоть что-нибудь, когда вернется.

***

Ниган, пожалуй, и сам от себя не ожидал смех. Сиплый. Харкающий. Вместо стона боли, под новый удар, что заставляет его на пару секунд зажмуриться, нагоняя тьму, мешающую видеть. Он улыбается рядом окровавленных зубов, выворачивая голову так, чтобы увидеть харю хотя бы кого-нибудь из тех, кто решил, что он сегодня сдохнет. — Тебе весело? И что же тебя так веселит, а, пидар? — Да хотя бы то, что я примерно представляю, что будет с вами обсосами, и мне пиздец… ух, ебать меня не переебать, как нравится то, что рисует мое воображение, — он продолжает скалиться широкой улыбкой. Настолько широкой, как будто губы уже свело от боли, и у него не получается перестать улыбаться именно из-за этого, а не из-за безумия, что прошлось по остаткам нервов, орущим о том, что он сегодня сдохнет. — Серьезно? И это сейчас, что, угроза от будущего мертвеца? Так может расскажешь? Ну, напоследок. Вместо исповеди. — А я может был бы не против исповедаться, но вот быть той мразью, что сливает концовку, нет уж, хуй, — он хмыкает и перестает скалиться. Ниган, наверное, в какой-то мере начал мириться с мыслью о том, что для него осталось на этой земле всего пара лишних минут, но что он точно понял за эти месяцы рядом с Энн: она его найдет даже среди толпы мертвецов или же в могиле, наскоро для него вырытой, а после — он не хотел бы оказаться по ту сторону ее теперь уже не слишком длинного списка друзей. Или ему так хочется думать, аерить, что хотя бы для одного человека в этом мире он важен, он дорог и его действительно будут искать (хотя быть может не заслужил — и вот его расплата за все совершенное им зло). Улыбается он грустно, но эта грусть настолько мимолетно отразилась в глазах, что необходимо хорошо его знать, чтобы ее уловить, хватаясь за миг ее появления. Ублюдкам, стоящим над ним, он не позволит понять (увидеть), что эмоции, испытываемые им сейчас, напоминают разбитый калейдоскоп, с рассыпанной радугой на грязном полу. Ниган скользит языком по разбитым губам. Язык, кажется, единственная часть тела, от движения которой он не чувствует боль, хотя ощущения такие, что болят даже зубы, на удивление все до единого уцелевшие. Он почему-то не чувствует уже злость или хоть какую-нибудь из ярких эмоций, которые дали бы ему эту искру, зажигая желание бороться. Ждет, когда все закончится (тихо прося о том, чтобы с Энн все было хорошо, и о случившемся с ней Паоло бы ему соврал). Он как будто устал. За все-все-все-все годы, в течение которых все продолжал и продолжал бороться, меняясь, перестраиваясь, боясь и из-за страха становясь лишь злее. Сейчас ему словно дают возможность перестать париться обо всякой хуйне. — Скотт, дай нож, — от просьбы до момента как нож ложится в руки говорившего, Ниган успевает моргнуть раза два и еще раза три, как его руки оказываются свободны, а веревки срезаны тем самым ножом. — Держите его, — одну его руку выворачивают, ударом под ребра заставляя успокоиться, когда Ниган пытается вырваться, бросаясь на одного из мужчин, успев того даже сбить с ног. Вспышка ярости придает силы, отрубая все рецепторы и нервные окончания, с орущей болью под кожей — он как сорвавшийся с цепи голодный пес, перед которым, дразня его, вытанцовывал на задних лапах заяц. Его оттаскивают трое, скручивая, придавливая к полу, а после обрушивая на него разом с десятка три непрекращающихся ударов, под которыми Ниган отключается. На несколько минут или может меньше, но точно отключается из-за боли, которая настолько сильная, что у него отнимает колоссальную энергию, затмевая рассудок, из-за чего он по итогу даже не в силах проорать во всю глотку от новой боли, когда его руку вновь выгибают, вытягивая вперед, а после по пальцам проходятся ударом, опуская на них кочергу. Он бы оценил иронию. Даже посмеялся бы над ней, поняв весь посыл данного действия. Он бы даже посмеялся, а после дал пару дельных советов о том, как нужно правильно бить, чтобы одним ударом сломать кости руки (советы от мастера, который за годы практики отточил подобное умение до совершенства). Тот, кто бил, смазал под конец удар, из-за чего ущерб конечно же нанес, но не такой существенный, каким бы он мог быть, ударь он с большей точностью. Жаль, сил уже нихуя не осталось: ни на шутки, ни на самоиронию.

***

Он попытается поднять руки, в попытке снять футболку, но с первого раза у него самого это не получается. Он смог вытащить одну руку только на середину и застрять, почувствовав, как резанула боль под ребрами, так что ему пришлось прикусить губы до крови, чтобы не издать лишних звуков. — Я же сказала, что помогу. Не двигайся, — ровным, почти безэмоциональным голосом говорит Энн, заходя внутрь кабинета. Она садится на диване, запускает холодные после быстрого купания в ледяной воде руки под футболку и медленно тянет её вверх. Сначала одна рука. Затем вторая. — Сниму бинты. Надо посмотреть, что с ребрами. — Ептвою мать, Энн, — он сипит через сжатые зубы, когда к боли добавляется еще и неожиданный холод. Ниган даже вздрагивает, немного отстраняясь от нее, и смотрит на нее с чуть ошалелым взглядом, — если это так ты помогаешь, то может просто уже добьешь? Он хмурится, бесится еще сильней, потому что на лице Энн вновь никаких эмоций, как будто они два чужих человека без общего прошлого (пусть и короткого) — Пожалуйста, хотя бы согрей руки прежде, чем осматривать мои ребра. — Если бы хотела добить, мне было бы достаточно просто ничего не делать, — с тенью досады она прикусывает губы. Если бы он знал, на что он был похож, когда она притащила его в клинику. Если бы знал, что она... — Представь, что это ледяной компресс, — она разматывает бинты. Вздыхает, глядя на синяки, разукрашивающие его грудь. Лучше, но до звания живчика года Нигану ещё явно далеко. Она не спрашивает болят ли те места, которые чутко ощупывают пальцы. Конечно, болят. Энн достает банку с мазью. Пахнет травами и ментолом. — Сейчас смажу и снова забинтую. — Вот и не делала бы. Ты ведь могла пострадать... тогда, — он это говорит на выдохе, прикрыв глаза, неосознанно морщась от прикосновений и прикусывая губы, почти переставая дышать. Он был уже готов тогда сдохнуть, но не был готов увидеть Энн. — Нельзя всякий раз вот так, Энн, — говорит на резком вдохе, с шипением выпуская после воздух, но терпит, пока ребенок втирает мазь, хотя от каждого прикосновения к ребрам чуть ли не звезды перед глазами. — Не волнуйся, Ниган, — Энн оставляет банку в сторону и берёт новый бинт.» Какой смысл переживать из-за него, если все равно свалил? Чисто на рефлексе?» — Больше и не буду, — последняя ее короткая фраза перед тем, как она протягивает ему рубашку. Клетчатую. «Как у тех лесорубов». — С ней будет проще. — Что за хуйню, ты несешь все эти дни? Энн!? — почему она опять от него куда-то уходит? И он пытается подняться, чтобы пойти вслед за девчонкой. Какого просто хуя бежать, когда вся проблема была бы уже решена, скажи она о ней ему в лицо.

***

Стекла такие грязные, что через них практически не понятно, какое же время суток. Состояние, в котором пребывает Ниган все эти дни, никак не помогают в ориентировании, но сейчас он каким-то образом все же угадывает, что за окном ранее утро. Утро, когда Энн наконец-то вернулась обратно. Ее не было практически двое суток. «ДВОЕ ЕБАНЫХ СУТОК». Ниган все это время от беспокойства не находил себе места. Ведь мало того, что Энн так долго нет, так еще и все то время, что он лежал, она так с ним разговаривала, что он тем более нихуя больше уже не понимает. За эти пару суток он начал даже допускать мысль, что они были друг с другом, все куда-то идя, только потому что Энн действительно придумала себе какой-то долг, и поэтому "я просто не люблю оставаться должной, шеф", она терпела его. Подыгрывая. Со всей это откровенностью, что они допустили. За время пока нет Энн, он осмотрел уже кажется каждый угол клиники, чуть ли не забираясь в клетки, покрывшиеся от времени ржавчиной, найдя записи о бывших клиентах с их ненормальной, периодически больной любовью к непонятным животным, которых было законом запрещено держать в домашних условиях. Он уже собирался идти искать Энн, давая ей еще часа три, пока не взойдет солнце. И вот она. Вернулась. Вся взъерошенная. С раной на ноге и ебаными синяками на шее, что видны даже в полумраке помещения. — Ты с оленем ебашилась или решила там колодец выгрызть собственными зубами? Где ты нахуй была? Что происходит, блядь, Энн? Это из общины кто-то? Ты туда ходила? Мы же с тобой говорили на эту тему! Я же тебе запрещал! — он повышает голос. Неосознанно. На нервах. На психе. И не только потому что Энн не было двое суток, и она вернулась в состоянии, как будто действительно ебашилась с оленем или медведем, а может кабаном. Причем вручную, без использования какого-либо оружия. А еще и потому, что он просто не понимает. ОН НИХУЯ НЕ ПОНИМАЕТ: ни в ее поведении, ни в том, что было после того, когда его вырубили, и как Энн нашла его. А теперь она просто молчит, игнорируя, избегая. И может оно и не время сейчас затевать всю эту разборку, но настопиздело уже. Даже пусть он видит, как она устало, тяжело подтягивается, умудряясь как-то принять сидячее положение, прислоняясь к стене, но возможно он как раз хочет воспользоваться этой ситуацией, когда она от него точно не сбежит. Нигану действительно кажется, что она его игнорирует. Только у нее от злости горят уши, и руки нервно дергают пропитанный кровью бинт. Она рвет брючину и смотрит на рану на голени. Энн морщится, закусывая губу. — Подай мне спирт, иглу и нить. — Я кажется тебе вопросы задал, или мозг твой так растекся, что в ушах образовались пробки, и ты меня не слышишь? Или что, моя твоя не понимать? Резко разучилась? — он же видит, что Энн не просто игнорирует, и что там на ее лице не одна боль, только за эти дни так и не разобрался, на что она все злится и сейчас продолжает. Он тянется к аптечке и с ней уже подсаживается к Энн, тяжело опускаясь и морщась от боли, которая заебала. Она снова вздыхает. Делает глоток воды, с трудом глотая. Нервно трет шею, будто проверяя, на месте ли она. Энн поднимает взгляд на Нигана, криво усмехаясь: — Нет, не с оленем. Нет, не колодец. Была нахуй по личным делам. Происходит не твое дело. Да, из общины. Нет, не ходила. Мне насрать, что и кому ты там запрещаешь. Удовлетворен? А теперь дай, пожалуйста, блядь ебаную аптечку. У меня болит нога. В меня никогда раньше не стреляли. Вернее, не попадали. — Дай посмотреть. Я тебя сейчас вырублю, если ты блядь будешь мне включать дуру самостоятельную, — не сильно, но бьет ее по рукам, отгоняя от раны, на которой сосредотачивается, коротко бросив злой взгляд на ее очередное нежелание с ним нормально разговаривать. — Развлекайтесь, сестра. Лекарства принимал? — По твоей логике не твоего ума дела, принимал ли я это ебаное лекарство или нет, — он недовольно огрызается, выдыхая через зубы, прячась за злобой, когда на деле слишком переживает и волнуется за Энн, и то, что в нее стреляли, никак не упрощает все то, что внутри. Он осматривает рану, убеждаясь, что пуля прошла по касательной, льет аккуратно перекись, прочищая. — Тебя не было более суток, блядь, ребенок, ты возвращаешься с простреленной ногой. Что за хуйня? Что это за личные дела? О каких личных делах может идти речь, когда мы в полной жопе? — Отдай мне иглу! — Сиди блядь СПОКОЙНО! — Не указывай мне! Отдай мне грёбаную иглу!! Кажется, на его попытки удержать Энн на месте, она лишь сильней начинает злиться, как будто внутри у нее сорвали последние пломбы со шкафчика, за которым скрывается безумие. Нигана практически пугает (обезоруживает) то, с каким гневом она сначала пытается вырвать из его рук иголку, а после уже бросается на него. Но Ниган не сдаётся. «Ну конечно он не сдаётся! Он же тут самый главный, самый сильный, самый блядь ахуенный Лидер грёбаного святилища! Или кто он там мать его сейчас!». Она пытается выхватить иглу, но вместо этого толкает Нигана в плечи и падает на него. Энн мельком думает, что, наверное, ему очень больно, только он снова забирает из её пальцев чертову иглу. — Отдай мне блядь иглу! Я сама справлюсь! Не нужна мне твоя сраная помощь! Справлялась как-то до этого и справлюсь сейчас! ОТДАЙ! Нигану это все напоминает ту блядскую ночь в домике, когда их спокойная, практически душевная попойка превратилась по итогу в кучу малу на грязном полу. Вот и сейчас они катаются по полу. И дело ведь не в игле, которую Ниган так и не отдает Энн. В другом. И может, оно вот сейчас ему и станет доступно. Со стороны все это выглядит нелепо и смешно. Энн слышит, как тревожно скулит Бес, который, наверное, думает, что его родители окончательно спятили. Им бы блядь остановиться и подумать, что они творят. Ниган оказывается сверху. Энн пытается вывернуться, но ничего не получается. Ей нечем дышать. Ее сковывает страх, паника. Перед глазами лицо Ричарда: эти его небесно голубые глаза и эта его улыбка. Он держит её за горло и шепчет ей в ухо: Я же говорил, что найду тебя, котёнок. Энн чувствует, как что-то подступает к глазам. Такое очень забытое ощущение, она не помнит, когда последний раз это чувствовала, и что это за херня. Она смотрит на Нигана, но не видит его. — СЛЕЗЬ! СЛЕЗЬ! СЛЕЗЬ С МЕНЯ!! Энн задыхается. «Хотя нет. Все это отличается. Совершенно отличается от того, что было в том домике», - думает он. Там он не видел слез. В ее глазах. — Да, что с тобой такое. МАТЬ ТВОЮ! Он растерян. Из-за вот этих блеснувших слез в глазах. — Успокойся! Он просто не знает — не знает — не знает, как поступить иначе и именно поэтому замахивается и дает Энн пару пощечин, пытаясь привести ее в чувства. У него как будто и у самого начинают из-за этого гореть щеки (хотя горит только ладонь). Он ждет секунду, вглядываясь в лицо Энн, но с этой секундой огнем полыхнули еще и легкие вместе с ребрами под чертовыми бинтами от удара кулака Энн. Быстро, резким движением он скатывается с нее, хватая ртом воздух и колотя ладонью по грязному полу, желая начать скулить уже от этой боли. — Сука. Энн!

11.

Ниган нихуя, нихуя не понимает. Он пытается перебрать в голове причины, по которым Энн может вот так себя вести с ним: что он сделал, почему он увидел в ее глазах помимо злости еще и панику, когда он вот так придавил ее собой, как будто она буквально могла подумать, что он сейчас что-нибудь с ней сделает. Он так лежит минут может десять, а потом все же встает и идет на улицу за Энн, находя ее сидящей на земле возле бугра с крестом. «Кого она там похоронила?» — Что происходит с тобой? Я не смогу... без тебя разобраться. Что случилось после того, как меня ебанули по голове и увезли? Что произошло с тобой в общине? Она как будто и не обращает на него внимания, пытаясь установить ровно крест, криво сколоченный на быструю руку. По ее ноге течет кровь, падает на траву. Горло саднит, любая попытка сглотнуть заставляет ее морщиться. Энн не оборачивается, когда слышит Нигана. «Он серьезно не понимает, что он сделал? Может его слишком сильно по голове ударили? Или он считает меня идиоткой? А разве это не так? Может он поэтому и ушел. Потому что я идиотка». — Это Паоло. Я убила его. Потому что он хотел убить тебя и работал с Ричардом. Из-за него погибли Крис, Энджи, Бекка. Он просто хотел выжить. И они умерли. Ниган хмурится, продолжая стоять за спиной Энн, хмурится, потому что переживает и по поводу ее настроения, и по поводу раны. Он и сказать-то не знает что. Потому что Паоло ему точно не жаль, а говорить о нем дерьмо — не сейчас, ведь все же он уважает чувства Энн. Поэтому стоит, кусая свои незажившие губы. Хотя внутри это черное с «я был прав по поводу этого говнюка», но даже Ниган немного в ахуе, что Паоло настолько оказался мразью. Не думал он, что у парня настолько могут в вопросе жажды жизни отказать тормоза. Он тихо вздыхает. — Ты хочешь, чтобы я попросил прощения за то, что тебе пришлось его убить из-за меня? Скажи мне, что ты хочешь Энн? И дай мне тебе помочь. Тебе нужно зашить рану. Энн. Черт. Ребенок! КАКОГО ХУЯ! Он хмурится, опуская взгляд в землю. Он хмурится еще сильней. До него неожиданно медленно доходят очевидные вещи. «Ее слова». — Ричард — это тот еблан из общины, глава их безопасности? Что он сделал? Я уже понял, что именно он приказал разобраться со мной. Что он сделал с тобой, когда меня уже не было? — Я ничего не хочу. Я хочу спать. Хочу проснуться дома. Хочу, чтобы это все было охуенно долгим блядь кошмаром, — Энн встает, покачиваясь. Собирается уйти обратно в кабинет, потому что рану действительно надо зашить. Потому что тупо сдохнуть из-за инфекции, когда Ричард так старался аккуратно ее подстрелить. Он всего лишь напугал ее. Собственно, он и душил ее "понарошку". У него как обычно есть план, о котором она не знает. Она собирается пройти мимо Нигана, но все же останавливается. — Ричард — этот тот, благодаря которому я знаю об СВУ, рассчитываю только на себя, боюсь глубины и не люблю смотреть на себя в зеркале. И так удачно совпало, что он глава…ха…безопасности. Мне надо зашить рану, а тебе надо принять ебаное лекарство, Ниган, — она говорит тихо. Не потому что горло болит, а потом что боится, если еще раз поднимет голос и закричит, ее накроет. — Что… ты... О чем она? В каком смысле? Ублюдок, что требовал от Нигана уйти, та мразь, что сделал все вот это с Энн? Породил в ней отторжение, страх (породил и в нем самом некую неуверенность в том, что он все правильно делает, чтобы она уже сумела перестать бояться хотя бы его). «Он стоял напротив». НАПРОТИВ БЛЯДЬ НЕГО. Он смотрит на Энн ошарашенно, растерянно, пытаясь до конца собрать ее слова в единую картинку, но злость, которая тошнотой поднялась к глотке, мешает думать теперь хоть каплю здраво. Он сжимает пальцы в кулаки тву, что зажившие раны трескаются, только боли Ниган нихуя не чувствует. И взгляд — в нем должно быть то, что может напугать по-настоящему. — Почему? ПОЧЕМУ ТЫ МНЕ О НЕМ НЕ РАССКАЗАЛА, КОГДА МЫ БЫЛИ ТАМ? — она не виновата, но так хочется, что бы была, так не хочется ощущать эту вину внутри себя. Она как та кочерга — в ударах безжалосто, ломает кости. «Но почему...?» Что было между промежутком от того утра, когда она сама его чуть не поцеловала, до момента, когда он очнулся в этой ебаной ветклинике, еле живой, с ее злостью на него. Он помнит момент, когда она появилась в доме, где его пиздили, но из-за своего состояния запомнил крупицы, а теперь же она не смотрит на него, а если смотрит, то с постоянной яростью. Она не говорит с ним, как будто он стал изгоем. Так с ним говорили в Александрии, видя в нем только монстра, но почему монстром он стал и для нее? Он не хочет позволить ей уйти, но подняв руку, так и не прикасается к ней, как будто правда отпугнула его (но пугает не правда — пугает то, что Энн боится его). И синяки на ее шее. Рана. Он понимает, что не он причинил ей эту боль, но следы на шее, как будто от его рук. От его пальцев. — Ты вернулась в общину? ПОЧЕМУ ОДНА!?— он, конечно, он. Нашел. Или Энн его нашла. Возможно ходила специально, желая разобраться с ним. «Дура. Одна» — Синяки на шее. Рана. ЭТО ЕГО РУК ДЕЛО!? Энн не хочется об этом говорить. Не сейчас. Не хочется говорить, что она облажалась (в какой там раз?), ей надо было убить его ночью. Ей не стоило полагаться на огонь и мертвецов. Надо было сделать все самой. Все это время Ричард был жив. Все это время. Скольким людям он причинил боль? Скольких искалечил, как её? Она облажась, и Ниган чуть не умер. Её лицо перекашивает от ярости и боли. — Да он, и что? Это не самое хуевое, что он делал. Я искала его возле общины. И нашла. Хотела закончить все! Просто взять и наконец-то закончить, закрыть эту гребаную дверь! Только блядь, Ниган, не говори, что тебе это непонятно! Что ты не понимаешь желание отомстить! Она говорит про Рика, она говорит про Шерри. — Уж кто-кто, а ты охуенно понимаешь, что это: чувствовать такую слепящую ярость, что отключаются мозги! И вот ты уже в полном дерьме. У тебя нихуя: только решетки и запах сырости подвала. — Дело не в том, понимаю я или не понимаю! Даже если и понимаю! Ты пообещала мне. Блядь. Там на ебаной поляне. Больше не уходить. НИКУДА. ОТ МЕНЯ, — он говорит ей это в спину, потому что сказать что-то сразу ему не хватает смелости, ибо начнет нести хуйню. Пусть и понимает ее. И знает, что это такое — жажда отомстить, закрыть свое прошлое и сделать все самостоятельно. Но, он это он, а Энн же.... Он не тупица, он понимает, насколько она сломана Ричардом, насколько перед ним слаба, чтобы вот так принять ее желание пойти и сделать все самой. Поэтому и повышает голос, когда она от него уже отходит. Поэтому сразу же идет за ней: — И именно потому что я понимаю, ПОНИМАЮ, я и спрашиваю, какого хуя, Энн?! — он заходит внутрь, наблюдает за ней: — Сядь уже блядь. Игла у меня. Я все сделаю. «Обещала. Ну правильно. Я обещала, а он ведь такого не обещал! Мудила!» Энн пинает тумбу больной ногой и тут же жалеет об этом. — Сука, — сквозь зубы ругается она. Она устала. Она охуенно устала, она хочет спать, она хочет биться головой об стену из-за своего бессилия перед тем, кто сделал её такой — неполноценной, ожидающей ножа в спину от любого, даже от того, кто ей, кого она.... «Сука». — И если понимаешь, тогда какого хера тебе надо? Тебе не все равно, Ниган? Ты же свалил. Вот подлечишься и уебывай на все четыре стороны, я сама разберусь, — она падает на кушетку, вытягивая ноги. Она не хочет в этом быть одна. Не хочет. Она так блядь устала и так хочет перестать ругаться. Ниган матерится сквозь зубы, когда ощущает, что между ним и Энн сейчас словно целая пропасть из того, к чему она так и не желает его до конца подпустить. Он шагает ближе к кушетке. Нужно и правда зашить ей эту чертову рану или она свалиться от потери крови, а им этого не нужно. Он подтаскивает стул, берет аптечку, на удивление оставшуюся целой. Он пытается настроиться на то, чтобы зашить рану Энн как можно осторожней, с трудом от боли сгибающимися пальцами. Но его цепляют ее последние слова. — Ты о чем блядь? Куда по-твоему я ушел? С какого ебаного хера, мне куда-то уходить? — он растерян, взгляд напряжен, бегает по лицу Энн. Взгляд ошарашенным выражением выдает всю его растерянность. «О чем она?» Они виделись утром и после — ничего. С какого она решила, что он куда-то ушел? — Не двигайся, — он отдает ей последнюю команду, после чего Энн практически и не смотрит на то, как Ниган зашивает её рану. Энн смотрит в потолок и видит ещё одного паука: поменьше и живого. Она смотрит на него и думает: «Надеюсь, я не убила твоего мужа/друга/брата/ сына или дочь, и так далее. Двоюродную бабушку. А если так, то.... Ну знаешь, вряд ли кто-то будет сильно переживать, если я сдохну. Можете отхуярить меня всей своей местной паучьей армией». Энн склоняет голову к плечу, уставившись на Нигана. Она хрипло смеётся. — Серьёзно блядь? Ты сейчас серьёзно? Я понимаю, что тебе нехуево так досталось, но делать вид, что ты не помнишь, что ушёл? — взгляд Нигана говорит о том, что он действительно не понимает, о чем она. Если бы Энн заткнулась на секунду, перестала злобно пыхтеть и фыркать, она бы услышала внутренний голос, который просит прислушаться к нему и услышать: подумай, здесь что-то не так, что-то не сходится. Но Энн не может остановиться: — Ладно, я тебе напомню. Ты собрал свои грёбаные вещи, взял свою Любимую девочку-всех отхуевочку и съебался. Ты оставил меня..., ты оставил нас там блядь! Ладно я, но блин какого хуя ты оставил пса? Бес чем провинился? О'кей я не предел грёбаных мечтаний или.... Не знаю, тебя заебало местное общество, все слишком…. Не знаю! Не такие?? Я не знаю, какого хрена произошло, ты ни хера мне не сказал, просто взял и свалил, не махнув ручкой. Может ты просто заебался ждать — я без понятия! Но если так, мог просто сказать об этом! Мы могли забыть об этом, двигаться дальше! Господи, мог трахать, кого угодно там. Но ты блядь просто ушёл. Это месть, Ниган? За Александрию? Если так, то мои поздравления! Прости, статуэтки или медали, которую можно вручить за твои охуенные старания у меня нет. Ты закончил? Он замирает, когда у Энн начинается этот словесный поток, смотрит на нее из-под нахмуренных бровей с темными, расширенными зрачками. Ее слова кажутся ему абсолютной дичью, которую возможно действительно отбитый мозг, в котором, хуй знает, слишком сильная гематома от того, как его приложили башкой об стену, вырубая, что он не в состоянии сложить слова Энн, ее обиду, ее злость, во что-то единое. Он просто не понимает, не понимает, как она блядь могла решить, что он ушел. Как она блядь могла все то, что случилось, уложить на их отношения, на то, что у них все еще сложно с близостью. Он опускает взгляд на почти уже до конца зашитую рану, на совершенно неровные стяжки. Кривит губы, и будь сейчас не так все дерьмово, пошутил бы, что вот и он стал тем, кто оставил ей шрам. У него даже получается спокойно взять ножницы, чтобы закончить попытки помочь Энн. У него даже получается спокойно отложить иголку и ножницы в сторону. У него даже получается не думать о том, как в голове звучит «а ты думал, что с ней все будет по-другому?» — По-твоему то, что было после, как ты придумала для себя, моего ухода, такое веселое стечение обстоятельств? Шел я по лесу в веселой пешей прогулке, как наткнулся на ебаных уебков, с которыми после решил попиздиться? О, да, и они по такой великой случайности оказались из общины? Видимо решили так меня проводить? Без фанфар и салютов, но с пиздюлями и сломанными ребрами, да разбитой башкой, — он смотрит на Энн чуть опустив голову к плечу. — Я по-твоему кто, Энн? Уебок, для которого секс и вот это все настолько важно, чтобы психануть? Я по-твоему врал в том, как старался быть с тобой осторожным? Или у тебя так сдвинуло в башке из-за уебана, что ты меня поставила с ним в один ряд? Я. НЕ. ОН. И если для тебя это не ясно, то может мне правда стоило уйти, а не думать, что могу быть нормальным после стольких лет в Святилище. Он поверил. ОН БЛЯДЬ ЕЙ ПОВЕРИЛ. Расслабился за эти месяцы. «Долбоеб». — И чтобы ты сука поняла: не я уебал себе по голове, не я пытался внушить себе, что должен уйти, подумав о безопасности "своей девчонки", не я соврал о том, что ты упала, разбла голову и оказалась в лазарете, куда я и шел до того, как твой обожаемый ебаный Паоло и его дружки снесли меня. И знаешь что: запихай в свою ебаную пизду вот этот свой долг, который ты погасила, и им же себя можешь выебать, переебав так, что может быть мозг наконец заработает не как у тупой бабы. Его ярость окончательно отключает все разумное. Ярость в желании уйти, найти Ричарда и сделать то, что был должен, когда стоял напротив него и смотрел в эти голубые глаза полные фальши. Его ярость отключает всю его нежность, с которой ему так мечталось прикоснуться к Энн, из-за чего он давит до новой ее боли, когда прикладывает тампон и бинт к ее ране. Он думал, что заслужил ее доверие. Энн поднимает глаза на Нигана, и его взгляд делает, куда больнее, чем пальцы, что давят на рану. Его куртка, его вещи, его рюкзак, бита — она нашла всё это в кузове машины, в которой ехал Паоло, и она ведь не хотела верить, что он ушёл. Эна хотела верить, что он не мог уйти. — Кто упал? Какой лазарет? — шепчет Энн в пустоту. «Он не уходил?». Её внимание привлекает скулящий Бес, он царапает лапой дверь. — Я выведу его. Мне надо. Выйти. — Пиздуй куда хочешь. Утром мы все равно разойдемся каждый в свою сторону. Тебе не сильно уж будет грустно, — он не смотрит на Энн, хотя и стоило ей сказать, чтобы просто посидела на месте. Но злость не позволяет быть нормальным. Злость только больше внушает ему желания найти Ричарда и убить эту мразь, а после действительно уйти, чтобы и Энн было без него лучше, — Тебе ж тоже не привыкать. Уходить. Даже сейчас. Вместо того, чтобы просто признать, хоть что-нибудь уже признать.

***

У него внутри столько ярости — того самого чувства, которым он должен был гореть, когда выблядки пиздили его, решая, что могут распоряжаться его жизнью, — что его трясет так, будто он не один час провел на морозе, который пробрал до самых костей. Ниган злится: на Энн, на себя. НА УБЛЮДКА, ЧТО СТАЛ ПРИЧИНОЙ ВСЕГО. И если разобраться (успокоиться), то Ниган бы понял, что злится он как раз-таки только на Ричарда, и эта злость обрела реальные размеры, без размытых границ, что была, пока тот был лишь "рассказом" без имени — мертвецом, которым ему лучше было и остаться, не воскрешая вдруг в месте, где у них с Энн все могло получится. Он больше не обращает внимание на боль в руке, в которой только каким-то все-таки чудом не были сломаны кости. Сжимает руку в кулак, заставляя лиловый синяк под бинтами играть новыми красками. Ниган ведь пиздец как жалеет о том, что Энн не рассказала ВСЕГО. Хотя бы имя. Он бы возможно сумел все сложить воедино, когда этот еблан возник перед ним, требуя уйти (уйти именно ему). Хуй бы он тогда сдвинулся с места, пока ублюдок продолжал бы дышать (пока бы его тело продолжало сохранять тепло). Ниган ведь сразу уловил в глазах мужчины гнилое вранье, на которое так легко повестись, если только не посмотреть чуть внимательней, глубже. Он ведь сука сразу почувствовал, что с ублюдком что-то не так, и все его улыбки — это игра, которая позволяет быть правильным для места, что стала домом. Внутри ярость: знай он правду в момент, когда его пиздили, принял бы он свою будущую смерть с тем смирением, с которым ждал, когда все наконец-то закончится? Оставляя Энн одну в том же мире, где продолжает жить этот ублюдок? — Ебаный ж в рот…, — рычит сквозь зубы, шипит через них же, когда проходится пальцами по ссадинам на лице, забывшись на мгновение, желая по привычке, что выдает его нервное состояние, коснуться лба. Как Энн только могла подумать, что он ушел? Ушел от нее? Может ему и настопиздело дрочить самому себе всякий раз, когда девчонка вытворяла какую-нибудь несусветную хуету во сне своими руками, обвиваясь вокруг него или подставляя свой зад, но с хуя ли она вообще решила, что для него это повод? Сколько раз он для нее повторял, что готов ждать? И он не восемнадцатилетний сопливый недотраханный пацан, для которого ожидание, возводится в ряд трагедий, и нахуй ему по итогу ждать: в классе всегда найдется та девчонка, что с готовностью раздвинет ноги. Когда между ними все дело стало в сексе (или же точней, в его отсутствии)? Как же он ненавидит свое нынешнее бесполезное состояние, когда чтобы поссать, как на гору взобраться, а ведь так хочет подорваться и пойти за Энн, чтобы не вздумала бежать, а ответила ему нормально. Смотря в его глаза. Чтобы если и злилась на него, то не этой своей холодной отрешенностью, а лучше бы въебала ему. За эти дни, пока он тут лежит полуразобранной куклой, могла бы с десяток раз сама его отпинать, а после поорать. Все было бы проще. Гораздо. СУКА. ПРОЩЕ. И то, что даже сейчас притихла уходя (еще и он со своим "съебись куда твоей душе угодно") уводит их все глубже в жопу, а они в ней и так уже по самые уши.

***

На подстреленной ноге стоять больно. Кажется, только сейчас Энн начала осознавать, как же — «сильно блядь!» — у нее болит нога. Ближайшее похожее ощущение — укус шершня (папа браво размазал мерзавца по столу). С одним, правда, условием: ее словно ужалили сразу несколько тварей. Изначально боли не было. Вернее, была, конечно, но мозг был слишком занят другими сигналами. Сначала было удивление: как? что? почему? кто? Затем пришел страх. Он же гнал Энн прочь от того места, где она попала в засаду (как последняя полная «ИДИОТКА!»). Она думала, что "охотится", а в это время выслеживали ее (ей даже невольно вспоминается сцена из первого "Парка юрского периода" с рапторами). Энн просчиталась: в себе, в своих силах. Ниган ошибался. Она все же сломленная. У нее ведь был шанс! Еще в первый раз! Но она "позволила" огню и мертвецам выполнить ЕЕ работу. У нее был шанс и сейчас, но она…струсила. Надо было добить ублюдка, надо было вложить всю ненависть, всю ярость — сознание затопил страх того, что случится, если она все же не справится. Страх гнал ее дальше, страх подарил ей "крылья". Гребаные трусливые крылья.

***

Энн уже сутки с чертовым хером кружит по лесу неподалеку от места, где нашла Нигана. В самой избенке было пусто (не считая темных пятен крови, въевшихся в пол). Трупы забрали. Вокруг самой ветхой постройки — следы. Сложно сказать, насколько они свежие и скольким людям они принадлежат (в следах разбираться она не шибко-то научилась). Один раз за все это время ей попался поисковой отряд. Четверо, мужчины. Лица напряженные. Одного она даже знала. Его отшила Лилли на вечере танцев, а он повел себя как нормальный пацан. Улыбнулся ей, понимающе кивнул и пошел пытать счастья с другой. К Энн тоже подходили, но разворачивались, так и не пригласив (сдается ей, что шеф глазами показывал, куда и как быстро им следует свалить — почему-то присущее Энн «я и сама разберусь» не подало голоса, ей даже понравилось это ощущение: чувство, что она…его?). То, что за все это время она так и не встретила людей, ее беспокоило с одной стороны, с другой — это было логично. Ричард не любит делиться. «Только…только паранойя моя кричит громче разума». Разве там в общине заправляют круглые идиоты? Разве они не могут сложить два и два? Исчезает один человек. Затем второй (вообще втихую), хотя до этого она крутилась возле склада. Потом и вовсе несколько бойцов. Как минимум — подозрительно. Энн даже подумывала о том, чтобы вернуться в общину и рассказать, как есть: все историю. Поведать им, какой "прекрасный" человек отвечает там за безопасность. Да, это ее слово против его слова. Да, у нее в целом есть шансы убедить людей в правдивости своих слов («да на кой хрен такое выдумывать?»). Она бы сдала ублюдка главным и скатертью дорога. Но «я должна, я должна сама это сделать, должна убедиться в ЭТОТ раз, что ублюдок сдох, я должна». Громкий, резкий хлопок заставляет стайку мелких птиц с сердитым чириканьем разлететься в разные стороны. То, что это выстрел, Энн понимает сразу. А вот то, что стреляют в нее — нет.

***

— Ты думаешь, он действительно не уходил, малыш? — шепотом спрашивает она у Беса, присаживаясь на колени. Пес рассеянно лижет ее в лицо, взгляд его все так же направлен куда-то вглубь леса через дорогу. Между заброшенными домами бродит мертвец, возможно дальше еще есть ходячие, вот Балбес и беспокоится. Странно, но в Энн нет желания отвести душу на мертвых. Обычно это помогало, когда ее грызло чувство вины. Посносишь трухлявые бошки, и в собственной наводится порядок (относительный, конечно, но это лучше, чем мысли и чувства, которые тащат в разные стороны). «То есть он прав, и это я тут говно?» Признавать, что Ниган прав, ей не хочется. Хочется спорить до хрипоты, что у нее было полное право думать, что он ее кинул. Ей не привыкать. Люди уходят — Энн остается одна. Это нормально, неприятно, но ничего такого. Ее друзья из дома — ушли. Люди, с которым она выживала — ушли. Танцующие — ушли. С чего бы Нигану быть исключением? К тому же уйти на своих двоих — это не то же самое, что случилось с остальными. Он, можно сказать, везунчик — пережил общение с Энн. Думать о том, что Ниган не прав, лучше, чем видеть его взгляд всякий раз, как она моргает. Если бы там только был гнев — с этим было бы можно справиться. Наорать друг на друга — это в их стиле. Поорали бы, да успокоились. Но Энн увидела в потемневших глазах обиду, разочарование, боль. Как справиться с этим дерьмом? Как блядь разложить в голове по полочкам все вопросы, чтобы окончательно не поехала крыша? Почему Нигана так задел ее вывод? «Ой, да ты же знаешь, твою мать, ответ. Уже давай признаем, что…да что-нибудь уже признаем!» Как объяснить этому величественному придурку, что она почувствовала облегчение, не увидев в доме его вещей, потому что лучше так, чем Ричард. Энн знает: если Ричард все это время был в общине, если наблюдал, да, черт возьми, ему хватило бы и пяти минут, чтобы увидеть их вместе, он бы убил Нигана. Как объяснить, что этот гребаный, липкий страх — как страшное чудовище, которое… — Так…стоп…. Поэтому его и избили? Это все Ричард? Твою-то…, — кто-то сегодня соображает на редкость долго, «черт!» Следующую мысль — неприятное осознание того, что ей, наверное, стоит извиниться, — обрывает взбудораженный лай Балбеса. Щенок — с грациозностью пьяного пони — срывается с места, выдергивая поводок из рук Энн, и скрывается в пролеске. — Бес! БЕС! — громком шепотом зовет она, не желая привлекать излишнего внимания мертвых. Где один, там обычно и второй, и третий. Ни она, ни Ниган сейчас не готовы к изматывающей обороне, так что лучше силы беречь. — Бес! Мальчик, я все папочке расскажу! Ну же, малыш! Мы не будем больше ругаться, я обе…. Мы постараемся делать это цивилизованно. Бес…. Бес? Балбес лежит на земле, лапы все еще дергаются. Он напоминает Энн персонажа из мультика, который побежал напрямик с обрыва и даже не понял, что уже в воздухе. — Бес? — Не переживай, котенок. Я одинаково люблю и котят, и щенят.

***

Ниган садится, когда с улицы раздается короткий лай Беса. Он достаточно много времени потратил на его дрессировку, чтобы пес был не просто плюшевым развлечением для детворы, а именно тем, кто будет вгрызаться в глотки чужакам, защищая Энн и его самого при необходимости, поэтому Ниган хмурится, отлично зная, что пес не издаст никогда лишнего звука, подвергая опасности себя или Энн, если она рядом. Он пытается посмотреть через окно, вытянув шею, но стекло грязное, и за ним видны лишь мутные очертания деревьев. Прислушивается. Бес замолк. И иных звуков, что говорили бы об опасности, Ниган не слышит, но он все равно поднимается, выходя из комнаты, в которой пролежал все эти дни, и шагает в полумрак коридора к ведущим на улицу дверям. Все еще вынужден иногда придерживаться за стену, но все лучше, чем было несколько дней назад, когда упал блядь просто споткнувшись об ловушки, а ноги предательски подкосились, ставя жирную точку в его попытки в самостоятельность. — Энн, все, хватит гулять, Бес обоссал уже всю округу, возвращайтесь, — он оглядывается, щурясь от солнца, пытаясь отыскать девчонку с псом. Они не могли далеко уйти, даже со всей любовью Энн с "ходить подумать" с пропажей часов на пять или всю ночь. Сейчас он чувствует, что она бы не ушла. Не сейчас. У них ведь еще дохуя всего не выяснено. Ниган цепляется за перила, спускаясь с лестницы по крыльцу, проходя вдоль здания, заходя за него. Если ему до конца не отбили весь мозг, делая его тем еще дегенератом и дауном, то лай Балбеса доносился именно со стороны тех деревьев, что были по правую сторону здания. Туда Ниган и идет, внимательно высматривая Энн и их совместного "ребенка", что мог тем еще танком выскочить из кустов и снести его с ног, забывая, что "папочка" вообще-то все еще не совсем здоров (или скорей совсем нихуя не здоров).

***

— Я ведь обещал, что найду тебя, котенок, — Ричард вылетает на нее, как хренов Хищник (она бы сейчас не отказалась быть Арни или чтобы Арни был где-то рядом). То ли от ощущения крови, стекающей по ноге, то ли от страха, то ли от неожиданности Энн замахивается кулаком (хотя нож или пистолет были бы эффективнее). Он уходит от удара легко, с доброй насмешкой мол "правда что ли, дорогая?". Уводит ее руку в сторону, перехватывая в запястьи, и подсечкой роняет — нет, даже не роняет, а чуть ли не аккуратненько опускает на землю. «Соскучился, видать», — нервно дернув уголками губ в безумной улыбке, думает Энн. «Годы тренировок, а толку-то?» Он словно и не замечает ее сопротивлений (да и что утаивать — дерьмово она справляется, дерьмово). — Ты огорчила меня. Сильно огорчила. Ты должна была или остаться, или убить меня, Энн. Она бьет пятками по земле, пытаясь выкрутиться ужом из-под Ричарда. Пальцы стальными тисками на ее шее. Он может и сильнее, да он может сломать ей трахею, но такой милости она от него не дождется. «Интересно, он будет меня искать?» Ей надо дотянуться до пистолета, до палки, до камня, до чего угодно, а вместо этого: «Наверное, решит, что я кинула его. Он меня, я — его. Все по-честному». Какого хрена ее отбитая голова (может в этом проблема? в отбитости?) занята мыслями о Нигане? Он оставил ее в этой гребаной общине с гребаным Ричардом, ведет себя так, словно не понимает, на что она злится, так не насрать ли, что он там подумает? Она должок вернула — дальше сам. «Не насрать. Тебе блин не насрать». — Ты думаешь о нем? О…Ни-га-не? Неужели ты так и не поняла, котенок, только я всегда о тебе заботился… — О, да..я чув…чувствую…забо…ту, — хрипит она, пытаясь разжать его руки. «Почему он так медлит? Уже мог сто раз вырубить меня или убить». — Я сделал тебя сильнее. А он — он тащит тебя назад. Он делает тебя неосмотрительной, слабой. Но не волнуйся, я все исправлю. Ниган — он уже мертв. Я сам — Нет! — позабочусь о том, — Не смей….мать твою, — перед глазами уже вовсю плывут цветные круги.» Если Нигана кто-то и убьет, то только я!» — Чтобы между нами Ее пальцы сжимаются на камне (все-таки камень — всему голова, нет лучшего оружия, чем то, что придумал Каин), договорить Ричарду Энн не дает. Бьет по голове: один раз, второй. Поддает ему коленом, пользуясь тем, что он ослабляет хватку и уже не так сильно давит на нее телом. Энн не оборачивается, когда оказывается на ногах, она даже не задумывается, когда стартует с места, словно позабыв о раненой ноге. — От этого нельзя убежать, Лиз! «Что за нахуй Лиз!?»

***

— Ребенок, реально! Хватит выкобениваться. Ну погорячил… — Я думаю, твой "ребенок" сейчас немного занят своим реальным "папочкой". Ниган замирает под мужской голос, ощущая, как по позвоночнику прошелся холод, а все мышцы сковывает страх, в котором он вновь сейчас как разобранный конструктор. Он чувствует адскую боль от движения на голос, чтобы увидеть его хозяина. Ричард не прячется, выходя вперед то ли ведя, то ли таща Энн за собой. У нее открытые глаза, но она как безвольная кукла в чужих руках, которые прижимают к себе, сжимая одну из рук на горле девчонки. — Какого хуя, мужик. Тебе не сидится на жопе в своей теплой, уютной общинке? У Нигана глаза горят огнем той ярости, с которой он дрожал на старом матрасе. Со сжатыми кулаками он поворачивается, рассчитывая расстояние между ним и Ричардом. — Отпусти ее. Ты достаточно с ней позабавился и лучше бы тебе было тогда сдохнуть, потому что я тебе настолько медленно буду выпускать кишки, что у тебя не хватит сил даже жалеть о том, что ты тогда выжил, — ненависть сквозь зубы. Шаг ближе, но расстояние все такое же большое (слишком сука большое, чтобы у него получилось сбить ублюдка с ног, не навредив Энн). — Уууу, какие мы страшные. И это ты сейчас что-то путаешь. Это ты должен ее отпустить, потому что эта девочка моя. Я ее создал. Слепил. И ты думаешь, я отдам ее вот так, без дивидендов, в твои-то руки? Нет. Тебе лучше остановиться, если ты не хочешь, чтобы я свернул ей шею. Ричард усмехается, подтянув Энн вверх. Кожа на шее становится бледней под давлением его пальцев. — Или ты думаешь, я ее не убью, потому что она мне настолько дорога? Я буду … опечален, но я это переживу. Она — нет. — ОТПУСТИЛ ЕЕ. БЛЯДЬ! — Тише, тише ты. Для тебя у меня тоже есть роль. Тебе всего лишь и нужно сейчас успокоиться, а после смириться с тем, что она никогда и не была твоей. Ведь это так? Я. Только я был всегда в ее голове. Вот тут, — он стучит по виску Энн, улыбаясь сильней. — Я то знаю, что мой котенок никогда обо мне не забывала. — Энн…, — Ниган отводит свой взгляд от Ричарда, он ведь видит, что Энн в сознании, тогда почему не сопротивляется? Почему позволяет к себе прикасаться мрази, что зародила в ней столько страхов, из которых его голос вырывал ее, пряча от всего. — Что ты с ней сделал?! Почему… КАКОГО ЕБАНОГО ХЕРА ТЫ С НЕЙ СДЕЛАЛ?! Ниган делает рывок вперед, за два прыжка (что болью отражаются на его лице) сокращая расстояние до минимума между ним и Ричардом. — Еще хоть шаг, и я сверну ей шею! Ричард рычит теперь уже без улыбки, делая шаг от Нигана назад, вновь увеличивая расстояние. Ищет что-то в своем кармане, убирая одну из рук с тела Энн, из-за чего та почти буквально повисает на той руке, что давит на горло (пальцы как петля — сколько у висельника есть времени, пока воздух окончательно перестанет поступать в легкие через пережатое горло?). Но это длится недолго, Ричард кидает под ноги Нигана шприц, а после возвращает вторую руку под грудь Энн. — Тебе понравится, когда очнешься, тебе точно понравится то, что ты увидишь. ДАВАЙ! Я считаю до трех. РАЗ! Или это, или у тебя под ногами окажется ее труп. ДВА! Разве Ниган не улавливает ложь? Чертову ложь. БЛЯДЬ. ОН ЕЕ ЧУВСТВУЕТ. КАК БОЛЬ. В СОБСТВЕННЫХ ЛЕГКИХ. Но он не желает проверять. Сомневается. Впервые чуть ли не за всю свою ебаную жизнь, он начал сомневаться в собственном предчувствии. В том, как колет сердце. Смотрит на то, как Энн вновь болтается в воздухе, как у нее расширяются зрачки. Он ждет, что она вот-вот начнет отбиваться. Обратиться к своей ярости. Но она все также болтается безвольной куклой в чужой руке. — ХОРОШО. МАТЬ ТВОЮ! ХОРОШО! Прекрати! — он не хочет, чтобы Энн было больно, но Ниган нихуя не знает, что с ней будет, если сейчас он поступит так, как требует от него Ричард. Что если пока он будет в отрубе (а он не сомневается, что в шприце именно какое-нибудь снотворное), этот ублюдок сделает с Энн то, что уже ничто после не сможет исправить: ни время, не его ожидания с попытками убедить, что он для нее никогда не будет опасен. В глотке моментально пересыхает, и ощущение подобны тем, когда он блевал от сотрясения мозга. Но он все-таки подбирает с земли шприц. — Когда все это закончится, я тебя уебу. Как я и обещал, вскрою и скормлю тебе твои же кишки с гавном, — он отбрасывает колпачок в сторону. — Ребенок, ты слышишь меня, я знаю. Мы справимся, — Ниган больше не думает, боится, что одна еще секунда, и он откажется, и Энн погибнет. На его глазах. Сейчас. Без попытки все это исправить. Он втыкает иголку от шприца в шею, спуская поршень.

12.

— Мелликтин, ксилазина и секретный ингредиент. Миорелаксанты и седативные — если тебе интересно, и ты понимаешь, о чем речь. Энн не интересно, она сидит на полу, наблюдая за тем, как Ричард привязывает Нигана к стулу. Наверное, это хорошая новость. Если бы Ниган был мертв, стал бы он привязывать мертвеца к стулу? Мысленно Энн хмурится. Ее не хватает даже на такое элементарное движение, как нахмурить брови. Она переводит взгляд на мысок правого ботинка. «Давай, будь как Ума из «Убить Билла». Шевельни большим пальцем. А лучше всей ногой». Она ни хрена не уверена, что Ричард не стал бы привязывать мертвеца к стулу. «А если…если он хочет, чтобы я увидела, как он превратится?» — Знаю, тебе сейчас некомфортно и тяжеловато дышать, так что постарайся дышать ровнее. Ты ведь понимаешь, что ты меня вынудила. Иначе ты могла пораниться или вынудить меня поранить тебя. Беспокоишься о нем? Он прослеживает ее взгляд. «Жаль, что я не могу прожечь тебя взглядом, ублюдок!» Очень хочется сказать это вслух, она пытается шевельнуть губами — ни черта. — Он жив, скоро проснется. Я бы не стал его травить. Яд — оружие трусов. Нет, когда придет время, я убью его сам — своими руками, у тебя на глазах. Только сначала покажу ему, что ты никогда не была его. Человек не должен уходить в неведении. Даже такой человек, как он. «Когда он очнется, он тебя убьет. Ты серьезно думаешь, что сраный стул и веревки его остановят? Это гребаный Ниган! Он не сдохнет вот так просто!» Изо рта вырывается мычание, впрочем оно получается на слух злым. «Хоть что-то!» Ричард оставляет Нигана, подходит к Энн и садится напротив нее. Как же она ненавидит эти его небесные глаза, как же ненавидит эту больную псевдолюбовь и понимание! «КАК ЖЕ Я ТЕБЯ НЕНАВИЖУ, ТВАРЬ!» — Я знаю, о чем ты думаешь, котенок. Я вижу это в твоих глазах. Этого не будет. Он умрет, а ты снова будешь там, где должна быть — со мной. Я знаю, что тебе все равно, но я простил тебя. В конце концов, мы же нашли друг друга. Я понимаю и то, почему ты связалась с ним. Понимаю. Паоло рассказал мне о Нигане, о том, что он за человек. Ты ведь осознаешь, почему ты с ним? Потому что решила, что он похож на меня. В какой-то степени это даже льстит мне, и все же: я — не он. «Да. Ты — не он. А Ниган — не ты! Ты и дерьма его не стоишь, гандон! Чтобы ты ни делал, чтобы ни говорил, чтобы ни сделал со мной, он убьет тебя». Энн дергает губами, напрягается изо всех сил, пытаясь подчинить расслабленные мышцы, и ей удается (нечетко, тихо, но Ричард поймет): — Не…не…ты. Лу..луч..ше. — Нужно тебя подготовить, котенок, – он улыбается ей, а ей бы хотелось сделать что-нибудь идиотское и суицидальное. Например: плюнуть ему в лицо или спросить, как ему живется без пальцев, и как больно было, когда горела рука — да хоть как-то довести его, чтобы он рассердился и уже убил ее. Умирать Энн не хочется, совсем не хочется, но так у Нигана есть шанс. Так он не увидит, что сделает с ней Ричард. Она же понимает, что он запланировал, когда он начинает снимать с нее ботинки. — Начинаешь потихоньку приходить в себя? — Ричард смотрит за тем, как подрагивают у Энн пальцы на правой ноге. «Он убьет тебя. Или я. Ты умрешь, Ричард». – Хорошо. Мне бы не хотелось, чтобы ты совсем ничего не чувствовала. Я постараюсь быть осторожным, но многое зависит от тебя, — вслед за ботинками Ричард расстегивает ремень на ее брюках, стягивая их. Голая кожа покрывается мурашками — не от холода, от ужаса. Если бы она сделала, что должна была в ту ночь, когда сбежала, то ничего бы этого не случилось. — Не бойся, котенок. Я не собираюсь ничего делать. Сейчас. Он должен знать, что ты моя. Должен увидеть. — Не…нет…я не…ся, — еле ворочает языком Энн. «Нужно хоть что-нибудь сделать. Давай, давайте, ебаное тело, приди в себя! Ну же сраный ты кусок мяса!!» Пальцы Ричарда с нежностью проводят по свежей ране на ноге, им же оставленной. Прелюдия началась. Самая кошмарная прелюдия в ее жизни. — Ты похожа на нее, — Ричард поднимает ей руки и снимает с нее футболку, оставляя ее в нижнем белье. Он не торопится, Ричарду нужен его зритель. Ему мало отнять жизнь, ему нужно сломать. Он собирается показать Нигану, что…. «Тварь! Тварь! Тварь!» — Лиззи — моя младшая сестра. Мой ангел-хранитель, мое спасение. Когда меня уволили из войск, у меня отобрали смысл. Жизнь пуста, когда ты не исполняешь свое предназначение, когда все сводится к одному лишь удовлетворению физических потребностей. Лиззи спасла меня. Она указала мне мою цель. Она была моим маяком. «Ебаный ж психопат, что ты несешь!? Мне насрать на твою сестру и на тебя!» Пальцы медленно сжимаются в кулак — слишком вяло и медленно. — Лиззи была сталью внутри, но снаружи…. Она погибла в первые дни, — он достает из рюкзака белый сарафан — тот самый, в котором Энн была в общине, тот самый, в котором она танцевала с Ниганом. Ричард не просто ебнутый на всю голову, он еще и отличный манипулятор. «Тебе бы спектакли ставить в театре с таким талантом». — …Ты похожа на нее. Я увидел в тебе потенциал и новую цель. Смысл. Воспитать тело — не так сложно, ты хорошо училась, хотя так долго сопротивлялась. А вот закалить дух — это труднее. Нужно было убрать все лишнее, слой за слоем, — Ричард надевает на нее сарафан, легко подхватывает на руки, чтобы после опустить на операционный стол. На запястьях фиксируются ремешки, — отсечь шелуху, все ненужное и найти тебя настоящую, найти твой внутренний стержень. Признаться, я был разочарован, когда ты сбежала от меня. Мне показалось, что я не смог, провалился, не помог тебе. Но мы нашли друг друга. Паоло много о тебе рассказал о том, что ты делала, как делала. Тогда я понял, что на правильном пути. И я тебя на нем не брошу, котенок. Мы пройдем его вместе. Со временем ты поймешь, «Боже…нетнет…он окончательно спятил. Твою мать. Что же мне делать, что мне делать…, нет». Она слышит, как натужно скрипит стул, на котором заворочался просыпающийся Ниган. И Ричард тоже это слышит, потому что на его лице вновь эта страшная улыбка. Он поправляет подол сарафана, чтоб тот лежал ровно. Его ладонь ложится на ее щеку: — … я твоя семья, котенок. Он тебе ничего не даст кроме иллюзий. Я дам вам время попрощаться.

***

Этот новый мир перемолол и выплюнул им в хари все дерьмо, что копилось десятилетиями, прячась под лицемерием, правилами и законами, что теперь вызывают усмешку, да и только. Оскал на лице некогда примерного семьянина, что изо дня в день прикидывался, играя роль благодушия, доброты и порядочности, а теперь он выпускает кишки с лихорадочным, заливистым смехом психопата, что наконец-то пробил себе путь на свободу. Больше не нужно было бояться, что поехавшая крыша станет причиной ареста, страха тех, кто беспокоился о тебе, перед кем ты все старался запрятать своих демонов. Больше уже ничего не нужно было бояться, а мертвые — они ведь и не были главной проблемой никогда. Мертвые всего лишь фон, с шумовыми эффектами. Стадо, которым можно управлять, как и раненым животным, к которому просто не нужно подходить. Мертвые несут в себе предсказуемость, с одной потребностью, чего не скажешь о живых, с их проснувшимся безумием. Маниакальностью в желании владеть. Ниган понимает все это, может быть, даже чуточку лучше, чем кто-либо, кто все пытается держаться за свою человечность, потому что принимает в себе и дерьмо, которое не прятал, выставляя его в форме своей жестокости, благодаря которой выживали люди. Поэтому ругает себя за то, что не услышал орущий внутри голос, когда стоял напротив Ричарда в общине, видя темное в свете небесных глаз мужчины. Это маниакальное желание владеть, зацикливая на себе, перекрывая воздух к свободе — в этом ведь все дело. Он именно это и проделывал с Энн все то время, пока она была с ним. Пока он ее "учил". Сколько раз его голос звучал в ее голове? Смог ли сам Ниган пробить хоть маленькую трещину в этом заслоне безумия, которое было вложено в ее мозг, создавая хаос в принятии еще кого-то рядом? Все его попытки. Вся ее беззащитность с его прикосновениями к ней, как огонь, ползущий по сухому лесу, вытесняющий жизнь и оставляющий все меньше и меньше шансов на возможность хоть что-то спасти. С отмирающими органами внутри, с полностью атрофированными чувствами, потому что так хотя бы больше уже не винишь себя, что ты попался, ты поддался, ты захотел поверить в доброту, проявленную к тебе. Он чувствует, как внутри него ярость создает собственную форму безумия. Как в мозгу как будто лопаются сосуды, взрываясь, но не убивая почему-то его, а зарождая потребность уничтожить слабость, которая привела его (ее) к этой точке, где Энн вновь досталась роль тряпичной куклы в руках безумного кукольника. Пытаясь держать глаза открытыми, моргая через силу, чувствуя, как начинают слабеть мышцы, как будто атрофируясь из-за долгого отсутствия движения, Ниган думает о том, что был обязан уберечь Энн, только нихуя у него это не получилось сделать. Он был обязан. Еще в лесу, когда они спорили об общине, он мог надавить. Заставить. Плевать на ее обиду. На то, что это могло бы перечеркнуть разом все, к чему они пришли. И не было бы ночи на крыше. Танцев. Не было бы утра, когда она самостоятельно подалась к нему, и он, ощущая ее дыхание на своих губах, боялся даже моргнуть, чтобы только не спугнуть или не упустить момент. Пусть бы ничего не было. Но он бы уберег Энн от кошмара ее прошлого. Теперь уже настоящего. Теперь уже общего. — Энн..., ребенок, — язык шевелится с трудом, в глотке все пересохло, и из-за этого голос Нигана больше напоминает скрип, — ты можешь двигаться? Сказать что-нибудь? Энн..., дай хоть какой блядь знак. Энн хлопает глазами в ответ, жмурится и медленно шевелит пальцами: то на ногах, то на руках. Слегка удается сдвинуть в сторону коленку. Со слабо проявляющимся удовлетворением на лице она замечает, как нарушилась та идеальная линия, по которой Ричард укладывал подол сарафана. — Потерпи еще немного.... Энн..., ребенок. Я вытащу нас. Обещаю. Только еще немного потерпи, — он дергает руками, пытаясь высвободиться от веревок. — Сука. ПИДАР. Я ТЕБЯ ПОРВУ ЗУБАМИ! — он повышает голос, прекрасно же понимая, что уебан где-то рядом. Энн наблюдает за тем, как Ниган бьется в веревках, и с отчаянием понимает, что Ричард убьет его. Он наверняка хочет, чтобы Ниган сходил с ума от ярости, может даже умудрился выбраться, тогда ведь получится «типа честный блядь бой». Она знает, что Ричард умеет пользоваться людскими слабостями, страхами. Он сыграет на этом, он подловит Нигана и убьет его. Она не может его потерять, она должна хоть что-то сделать, должна как-то помочь ему, ему нужно проваливать отсюда, бежать, бежать и не останавливаться. «Только как ему блядь помочь!? Я как сраная медуза! Когда же это дерьмо меня отпустит??» В панике она начинает громче дышать, задыхаться. Она не может его потерять. Не может, не может, не может, потому что… «твою-то мать, Ниган». — Шееф…, — тихо зовет Энн (даже голосовые связки ее предали), — Ни…ни…ган. Ух...ухо...ди. Лицо Нигана дергается, как от пощечины. Он вновь смотрит на нее тем взглядом, когда он понял, что все это время она злилась на него, думая, что он ее бросил. «Правильно. Правильно, блядь! Разозлись! Разозлись и уебывай отсюда». Ее правая рука дергается сильнее, заставляя ремень впиваться в кожу. — Пора, котенок, — вкрадчивым голосом говорит Ричард, запирая за собой дверь. — Дай…дай нам…время. Немно…немно… — Нельзя оттягивать неизбежное. — Не смей ее трогать, уебан! — Ниган дергает вновь веревки, рыча через зубы. — Я здесь! НЕ ТРОГАЙ ЕЕ! — Помнишь, Энни? Если что-то неизбежно, нужно идти этому навстречу, а не бежать прочь, – он игнорирует Нигана, рычащего словно раненый, взбешенный зверь. Рука Ричарда ложится на ее коленку так ласково, что Энн мутит от страха и отвращения. Скрип кресла и мат Нигана дополняет саундтрек ее кошмара. Ее прошлое, ее настоящее, ее будущее (в которое она поверила, пока они были в общине) встретились в одном помещении. Исход этой встречи будет кровавым. — Не надо…., Ричард. Он разводит ее ноги в стороны. — Я УБЬЮ ТЕБЯ, ПИДАР! СЛЫШИШЬ МЕНЯ!?!?!? Я ОТРЕЖУ ТВОЙ ХЕР И ПРОПИХНУ В ТВОЮ ГЛОТКУ ДО САМЫХ ЛЕГКИХ! — Ты моя, Энни. Всегда была моей. И я знаю, что… — Хвати …т, не нужно Его рука — ее всегда так удивляло, что для убийцы у него такие нежные руки — скользит под подол сарафана, вверх по бедру. — НЕ ТРОГАЙ ЕЕ! ОТПУСТИ ЕЕ, СУКА!!! Внутри липкий страх. Он делает кровь гуще. Темнее. Он сбивает дыхание. Не дает открыть глаза. Такой знакомый страх с чувством преждевременного горя, что будет грузом до жажды смерти, в объятия которой он с огромным желанием бросится. Он не смелый. Никогда не обладал этой чертой. Но все оттенки ярости в его характере намного сильней любой смелости. Ярость не позволяет сдаться, требуя вернуть свое (и он не лучше Ричарда — в жажде подчинить, владеть или же скорей именно обладать). Его передергивает, но Ниган не отводит взгляда от Энн, Ричарда. В ушах звенит, как если бы он бился головой, и это может даже хорошо. Он до конца не слышит то дерьмо, что несет Ричард. Он хотел бы еще и не видеть того, как мужчина прикасается к Энн. Как нож в его руках цепляет острием тонкое белье, разрезая так легко, без задержки. Ему не хочется видеть и этот чертов белый сарафан, который он же сам выбрал для нее, желая, чтобы Энн хотя бы на время, перестала стесняться своего тела (которое ему хотелось бы видеть вообще без одежды, с возможностью коснуться каждого оставленного на нем шрама, помогая Энн понять, что для него они часть ее, неотъемлемая часть, как ее характер, как ее беспрерывная болтовня с шутками в момент ее смущения). И он готов содрать с себя кожу в попытках вырваться, избавиться от веревок, что крепко держат на месте. — Ты моя девочка. — НЕ ТРОГАЙ МОЮ ДЕВОЧКУ! Я УБЬЮ ТЕБЯ, ГАНДОН! СЛЫШИШЬ!!???! ТЫ СЛЫШИШЬ МЕНЯ, ПАДЛА!?!?!? Скрип стула такой громкий и отчаянный, будто оно само молит о помощи. «Ричард убьет его…. Он убьет его. Он хочет, чтобы Ниган смог вырваться. И тогда он убьет его. Пожалуйста…. Там же есть что-то наверху, да? Пожалуйста, не дай ему убить Нигана». Энн зажмуривается в тот момент, когда Ричард склоняется к ее лицу. Его дыхание обжигает. От него вблизи вовсе не пахнет смертью и безумием. От него пахнет мятой, лесом, порохом и немного спиртом — ничего чудовищного. «Я могу вгрызться ему в глотку. Могу. Я перегрызу ему глотку, а там будь что будет». Она чувствует холодное прикосновение лезвия к коже (тот самый армейский нож, который столько лет служил ей верой-правдой –— нож Ричарда), он взрезает ткань нижнего белья. «Сейчас… сейчас….», и в этот момент с оглушительном треском стул с Ниганом заваливается на пол. — УБЬЮ! — Смотри внимательно, котенок… Ниган рычит в злости, забывая вбирать в легкие кислород, когда с треском костей в его собственном черепе от удара затылком об пол, раздается и треск дерева. Стул ломается, разваливаясь под ним на части, с веревками, что, ослабев, дают ему шанс высвободить сначала одну руку, а за ней и вторую — быстро, не путаясь в узлах, освобождая и ноги. Ниган зверем бросается вперед, сбивая массой своего тела мужчину, кубарем летя с ним вместе на пол. Тело стонет болью, застилая кровью взгляд. Боль, как десятки игл под кожей, но ярость в мозгу перекрывает боли доступ, срезав все нервы. Крик Энн (глотка просыпается моментально) тонет в шуме драки и дыхания: тяжелого — Нигана, и спокойного, сосредоточенного — Ричарда. Откуда-то у нее берутся силы — не иначе, как что-то там сверху услышало ее. Энн рвется на операционном столе, дергает руками, пытаясь освободиться. — Нож… НИГАН, у него нож! — Смотри внимательно, моя девочка. — Завали ебало ты, говно! Ты никогда больше… Она дергается из стороны в сторону. Перед глазами то и дело мелькают картинки: Ниган бьет Ричарда сломанной ножкой стула по лицу, а тот лишь хищно облизывает разбитые губы; Ричард наотмашь ножом задевает Нигана по предплечью, а тот и не чувствует — толкает противника с ноги в сторону стеклянного шкафа. Звон бьющего стекла. Она чувствует себя беспомощной, бесполезной, она ничего не может сделать, только биться на столе как рыба на берегу. Ричард издевается, он играет с Ниганом, позволяет ему наносить удары, чтобы тот чувствовал, что побеждает. Он оставляет на его теле не смертельные, но достаточно глубокие порезы, чтобы ослабить его. Ричард останавливается, замирает вдруг на месте, а Ниган с глухим, злым рыком бросается на него. — Нет, это ловушка! Ниган даже не замечает, как нож режет кожу. Как на полу с грязью смешивается под ногами его кровь. Как от удара по ребрам перехватывает дыхание, и раздается треск его костей. Как бьются стекла, с хрустом под чужой спиной, как мелкие осколки врезаются под кожу его ладоней. Ведь он не слышит и про ловушку. Сердце уже давно поднялось в самую глотку, а вместе с кровью, что застилает взгляд, она как будто попадает и в уши. Ниган, как лев, которому бросили вызов, желая забрать власть, корону, и эта схватка может закончиться лишь со смертью одного из мужчин. Он пытается скинуть с себя Ричарда, чувствуя, как чужое колено давит на гортань, и стоит надавить чуть сильней, как она будет сломана, продавлена внутрь, заставляя Нигана захлебнуться кровью, в попытках втянуть в себя воздух, который застрянет еще во рту, смешавшийся с паникой, с приходом по итогу неизбежной смерти. На кафеле разводы его крови, что смазывает сам же, ладонью в новом движении пытаясь найти то, за что можно будет ухватиться, используя как оружие. Он не готов сдаться. Он не готов принять собственное поражение. Он не готов отдать Энн. Девчонку, что непонятным вообще образом, вытянула на свет всю его человечность, прятавшуюся за масками эмоций. И по-другому он больше блядь не хочет. Не хочет лепить на себя безразличие, что будет искривлять его губы. Не хочет играть в жестокость, заставляя себя ей наслаждаться, уговаривая, убеждая, что только с ней возможно выжить. Он нихуя больше уже не хочет, что могло бы быть, не будь девчонки в его жизни. Ни гарема с десятком жен, где не приходилось ждать чьей-то готовности, не страха в чужих глазах от ебанутости его правил, что сохраняли чужие жизни, уничтожая при этом его собственную душу (те лохмотья, что еще остались после смерти Люсиль). Ниган на полу. Ричард давит ему коленом на горло. «Пожалуйста, блядь, ПОЖАЛУЙСТА!!! ПОМОГИ ЕМУ!!! Это моя вина. Моя!!!» Руки Нигана скребут кафель. Энн вспоминает, как он первый раз ее поцеловал — так удивительно осторожно, неуверенно. — РИЧАРД! НЕТ! — Мы идем навстречу неизбежному, — не поворачивая к ней головы, произносит Ричард с довольной улыбкой. — Я пойду с тобой!!! ПОЙДУ С ТОБОЙ! Липкие от крови пальцы цепляются за осколок стекла. — Я САМА ПОЙДУ С ТОБОЙ! БУДУ ТОЛЬКО С ТОБОЙ! Я никогда не сбегу, только оставь его. ПОЖАЛУЙСТА. Ричард ослабляет нажим на доли секунды, на его лице растерянность, в глазах удивление — в этих небесных глазах, так напоминающих цветом отцовские…. Энн опускает веки. В темноте она видит, как взрослый мужчина с широченной улыбкой чешет пузо щенку. В темноте она слышит голос Нигана: "Никогда не трону силой и никому не позволю тронуть". Чей-то короткий вопль стирает картинку звездного неба и ощущение тепла (это было его плечо). Энн поднимает веки, готовясь умереть: но это в глазнице Ричарда узкий осколок стекла. Из глотки раздается что-то яростное (вместе с бульканьем крови), слабо напоминающее крик, смешанный с рычанием и хрипом. Так орут умирающие псы, молящие пустить им пулю в башку, обрывая их мучения. Замах небольшой. Ниган чувствует вкус чужой крови на своих губах, как она горячими каплями жжет раны. Он толкает Ричарда с себя (орущего то ли от боли с осколком стекла в своей глазнице, то ли от неожиданности). Нигану похуй на причины крика, пока он сам пытается подняться на ноги, отползая на коленях по кафелю, с новым хрустом стекла. Взгляд загнанного зверя на Энн, что рвется из ремней. Он хочет ее освободить. Он хочет забрать ее отсюда и уйти. Ему уже похуй на смеющегося на срыве истерики Ричарда, что харкает в своем смехе где-то на полу (он все такая же угроза). Нигану настопиздела жестокость и то, что Энн видит его таким. Но он, как и Ричард, как и Энн, все же понимает, что из этой комнаты выйдут только двое: и Ниган не намерен отдавать свое место среди живых. Он дышит тяжело, а силы, как кровь, медленно уходят. Ниган тащит Ричарда за волосы, толкая того ударом об стену, сбивая остатки кафеля на пол. Он проталкивает глубже осколок, уничтожая полностью чужой глаз (без слов — хоть на какие-то звуки, что сложились бы в слова, уже не остается сил). Он кривит губы, когда его кровь впитывается в рукоятку биты, которую он взял, сжав с силой под своими пальцами. Сколько раз он красовался с этой малышкой в своих руках, делая так, что каждый ее взмах где-то рядом с жертвой, вводил ту в ступор в ожидании, когда же удар достигнет цели (но только не сейчас). Сейчас Ниган даже не наслаждается хрустом чужих костей в теле, что под ударами превращается в натянутый кожей мешок с перемолотыми органами. Он пинком ноги заставляет Ричарда оказаться на спине, вложив чуть ли не остатки своих сил в удар биты, что опускается на пах, вбивая чужой член внутрь, оставляя от него и яиц одну лишь смятку, что не собрал бы после во что-то целое ни один искусный хирург. Внутри полыхает каждый клочок обезумевших от боли (гнева, ярости) нервов. Что-то задетое Энн человечное в нем просит сейчас остановиться, но человечность проигрывает в пух и прах, под натиском бешено колотящегося сердца, в котором одна лишь потребность — уничтожить все, абсолютно все, что только может забрать у него Энн и возможность их будущего. — …покажи ей монстра, Ниган…. Давай! — ….я ведь обещал тебе, уебок… Их голоса тонут в ударах биты, в ее срывающемся дыхании, в громком стуке сердца. Кажется, Энн наконец-то удается раскачаться, потому что стол заваливается на бок. Острая вспышка боли в плече, на которое она упала. Он вздрагивает. Пальцы слабеют на бите, когда раздается удар упавшего стола и стон. Он резко оборачивается. Он немного заторможенно понимает, что произошло. Ниган как будто с ударом об пол металлического операционного стола, к которому была привязана Энн, очнулся. В глазах появляется хоть какая-то осмысленность, с разводами крови на лице, что он размазывает ладонью, смахивая остатки своего кровавого сумасшествия. Он должен помочь. Он должен увести ее отсюда. Но все еще продолжающее дышать тело под его ногами — как оковы на его лодыжках. Держат на месте. Заставляют дрожать в потоках гнева, что подхватывает из раза в раз, давая продлить полет, что начался в тот момент, когда его пинком в спину, скинули с обрыва. — Сейчас, ребенок, подожди…подожди…я помогу. Каким-то образом, у него получается. Шагнуть. Остановиться. Склониться к Энн, ослабляя ремни. Каким-то образом, у него получается понять, что закончить должен не он.

***

Ниган помогает Энн встать. У него руки в крови. Пол в крови. Ричард в крови, харкает кровью, тихо смеется, что-то шепчет. Пол пытается уйти из-под ее ног — пол как будто живой, — но Ниган поддерживает ее. Энн не уверена, что вообще жива, что это все реально. Она отталкивает его. Она идет вперед. Босыми ногами по полу, усеянному щепками, стеклом. Боль она больше не чувствует. Смотрит, как шевелятся разбитые губы Ричарда. «Это все наяву?» — Сможешь в этот раз сама? Это должны быть ты. Она не уверена, что и правда слышит его, может это просто голос в ее голове. — Это должна быть ты, Лиззи. — Давай, моя хорошая. Ее на секунду опаляет жар кожи Нигана, когда он вкладывает в ее ладонь биту. Ее крик отражается от стен, ударяет в ее же голову, когда она замахивается в первый раз. Нигану кажется все — все, что происходит с ними (не им или Энн: для него лично черта стерта окончательно) — еще более безумным, чем было в те дни, когда мертвые только начали жрать живых. Его ярость подобна той черноте, из которой рождается только смерть. Подобной ярости в нем еще не было никогда, и она бы пугала, было бы только время на ее осознание, она бы его точно напугала до усрачки. Как и та ярость, с которой Энн в очередной раз заносит биту (вверх и вновь вниз, вверх и вниз — он наблюдает за этим завороженно, почти с гордостью, а может и не почти). Энн не знает, что случилось раньше: затих Ричард или треснула бита. Ниган освободил свою Люсиль. Энн убила его Люсиль. Энн разжимает пальцы, рукоятка гулко падает на кафельный пол. За собственным громким дыханием и стуком сердца ничего не слышно. Она упирается ладонями в согнутые колени и смотрит вниз. К босым ногам быстро подбирается кровь. Она пытается зацепиться хоть за какую-нибудь здравую, отчужденную мысль в голове, чтобы взять себя в руки: «нужно найти Беса, нужно уходить отсюда, нужно…». Но перед глазами только кровь. Она отшатывается, цепляется руками за стену, за передвижную тумбу на колесиках, разворачиваясь. Белый прямоугольник двери. Ей надо выйти отсюда. Надо выбраться из этого кошмара. Хриплое дыхание (Нигана и Энн). На свою ярость Нигану плевать, пусть и дрожит в ней, а в груди все клокочет сердце от ненависти, но так легко это сердце сейчас заткнуть, заставляя переключиться на хрупкую, сломанную.... Ниган шагает к Энн. Шагает по крови, оставляя следы. — Иди ко мне. Иди, ребенок, пожалуйста..., — он протягивает руку. Может быть и зря он дал ей биту, дал поставить эту точку. Они с ней с этим разберутся потом. Сейчас ему самому просто нужно ее дыхание. Живое. Рядом с ним. Энн держится за стену, цепляясь взглядом за белое, как утопающий за спасательный круг. Нужно что-то белое, что-то светлое. — …пожалуйста…, — эхом звучит голос Нигана в звенящей голове. Она царапает ногтями стену, пытаясь удержаться и двигаться вперед (ей кажется, что кровь — кровь Ричарда — буквально лижет ей пятки). Ей нужно к этому островку белого. Нужно выйти отсюда. Энн так рвется наружу, словно стоит ей закрыть за собой дверь, как память отформатируется, и Ричард самоудалится оттуда вместе с тошнотворным звуком ломающихся костей. — Мне надо… Тень на ее пути. Перегораживает ей белое. Он не может видеть ее такой. Ему нельзя. «Он….» В ее голове пустота. А что если там был только Ричард? Что если больше там никого нет и не было? Что если она... — Открывайся, — она огибает Ниган, хватается за ручку двери и тут же вспоминает, что Ричард запер дверь. Ключи должны быть у него в кармане. «Да к черту». Она толкает дверь: — Ну же. Нигана что-то колет изнутри, но это больше, чем маленькая иголка. Сердце как будто протыкают настоящим копьем, когда Энн отталкивая, обходит, не желая его принять. Ему нужно понять, но как же не хочется. Ему нужно увидеть, что дело не в нем. Но блядь: абсолютно делать этого не хочется. И то, что она ускользает от его дрожащей руки, это как ее слова для Ричарда, когда звала его, когда обещала пойти только с ним. Он готов вновь с рыком глотать чужую кровь, что крупными каплями попадала на губы, когда осколок все глубже входил в чужую глазницу. — Открывайся! Узел в животе стягивается сильно, крутит, вертит. — Открывайся, мать твою! Это случилось после Джима. Он был третьим. Он оставлял ей порезы на спине и все приговаривал: ну поплачь, девочка, поплачь. После него Энн "завязала" узелочек: больше не плакать. Никогда. Узелок становился все крепче, все больше, и в какой-то момент — она и сама не помнит, когда это случилось — она поняла, что забрала у себя что-то очень важное. Лишила себя того, что делает человека…человечнее? Она не знала, как это вернуть, иной раз сомневалась, что это вообще нужно. Только рядом с Ниганом до Энн дошло, что этот гребаный узел привязал ее к прошлому, и не дает двигаться дальше, а она не имеет не малейшего понятия, как же от него избавиться. Сейчас ей кажется, что гораздо проще и легче биться в закрытую дверь, чем позволить себе развязать этот узел. Ниган смотрит на то, как Энн пытается выбить дверь. Он догадывается, где нужно искать ключи — и он это делает, возвращаясь к мертвому телу, склоняясь и роясь в карманах, удивляясь даже, насколько тело напоминает желеобразную массу из крови и костей. Ключи в зажатой ладони, с новым ударом Энн об дверь. — Энн. Прекрати. Прекрати, я тебе сказал! — он вынужденно повышает голос. Он шагает к ней, перехватывая за руку, когда она, отойдя от двери, желает сделать новый разбег до удара. Он не желает быть резким. Грубым. Нетерпеливым. — НЕ ТРОГАЙ МЕНЯ! – с рыком вырывается у нее из груди, когда Энн выдергивает свою руку. Она знает, что Ниган не виноват, но он видел, что хотел сделать Ричард, он видел, что она проиграла ему, он видел, и он мог блядь умереть! «Почему ты просто не дал ему сломать мне шею!?» Она толкает его руками в грудь. Серьезно, без поддавков. В то же время пальцы Нигана как будто даже начинают дрожать сильней, когда он их разжимает, выпуская из их хватки руку Энн. Он и не стал бы держать ее силой (не такой силой, что оставляли бы на ее теле следы — не той силой, что ломало бы душу). — КАКОГО ХЕРА ТЕБЕ НАДО, НИГАН!? – она наступает на него, продолжая толкать ладонью в грудь, — ТЫ ЖЕ САМ СКАЗАЛ: ПИЗДУЙ, КУДА ХОЧЕШЬ! РАЗОЙДЕМСЯ В РАЗНЫЕ, — еще один удар, у нее сердце стучит так громко, что небось перебивает ее голос, — СТОРОНЫ. РАСХОДИСЬ! ИДИ КУДА ХОЧЕШЬ! Неужели он не понимает, что было бы, не отвлекись Ричард? Энн хватается рукой за живот. Больно. Что-то такое, наверное, чувствовали людей, когда из них должен был выбраться грудолом. Какой-то комок когтей, клыков рвется изнутри, раздирая внутренности и долбясь то в живот, то в грудину. Ниган не понимает, откуда вообще берутся силы: стоять, ходить, когда дышать-то больно. Но он не отходит, если только чуть-чуть отступает на короткий полушаг, когда Энн ударяет вместо двери по его груди. Неужели она действительно допустила на секунду то, что он может уйти? Что он может отпустить ее? На разбитой брови трескается корочка, и кровь опять начнет затекать в глаз, и все из-за того, что хмурится. Он все не отходит, пока она бьет. Пусть. Неужели она не понимает, что он никуда и никому ее больше не отдаст? — Нет никаких больше разных сторон, Энн..., — те короткие полушаги назад он уничтожает моментом, делая один большой шаг к девчонке, — пожалуйста, Энн. Прими меня сейчас. Дай к себе прикоснуться, — он так хочет, чтобы она сама. Вот этот их шаг. Последний. Между ними все это время. Все это время, пока... Как он умудрился во все это вляпаться? КАК. МАТЬ. ТВОЮ. Столько времени отказываться. Запрещать. Столько лет привыкать. Наконец-то научиться. Чтобы после... — Господи Иисусе, Энн... я же, СУКА... люблю тебя. Это не кажется ему чем-то чужим. Инородным. Может после он будет ругать себя, будет отшучиваться, будет надеяться, что она и вовсе его не услышала в потоке собственных эмоций, в шуме крови в ушах, в ударах своего же сердца, которое слышит даже он (и черт его дери — это сердце, как и его собственное, не желает быть одиноким). Может быть потом, а сейчас оно должно быть так. Сейчас только так и правильно. Сейчас вдруг хочется быть честным до самого конца и не врать, что действительно научился справляться после Люсиль с этой болью и одиночеством. Энн хватает ртом воздух, как выброшенная на берег рыба. Что-то такое тяжелое, липкое внутри. «Это надо выпустить». Ее ли это голос? Ее нормальный внутренний голос разума, который наконец-то обрел свободу со смертью Ричарда? Ее или чей-то еще? Острая боль в животе, этот гребаный узел, кровь, мертвый Ричард, глаза Нигана как два провала в бездну, в которой ждет что-то новое, если только Энн позволит себе довериться и прыгнуть. «Я ему верю». Она не отшатывается, когда он вновь становится прям перед ней. Живой. С залитой кровью лицом. С уставшими глазами. Она все хватает ртом воздух. "Я тебя люблю". — Ты что не понимаешь? — шепчет Энн, а внутри все рвется, трещит по швам, осколки режут плоть и царапают кости. – ТЫ НЕ ПОНИМАЕШЬ, ЧТО ОН МОГ ТЕБЯ УБИТЬ, ПРИДУРОК!!! НЕ ПОНИМАЕШЬ!? ТЫ ДОЛЖЕН БЫЛ УЙТИ И ПРОСТО ЖИТЬ! КАКОГО ХЕРА ТЫ… Она колотит по груди Нигана кулаками, всхлипывая все громче и громче, пока слова не становятся бессвязными. Энн просто стекает вниз. Щелчок невидимых пальцев, и колени подгибаются — да только Ниган удерживает ее, не дает упасть кулем и прижимает к себе, прижимает так крепко, чтобы если и сдохнет, то она и сама не сможет выбраться из его мертвых уже объятий. Он прижимает ее к себе, как глупого, бьющегося в истерике ребенка. Им она себя и чувствует — ребенком, который десять лет тому назад осознал, что он совсем один в чужой стране, без семьи и друзей, вокруг мертвые жрут живых, и никому до нее нет дела. Она вздыхает надрывно с "не могу..не могу дышать". Она не знает, как объяснить эту чертову истерику, как потом смотреть ему в глаза и как сказать, что ей до ужаса, до дрожи страшно проснуться, а его — Нигана — не будет рядом. А Ниган просто слушает. Вот эти ее слова. Вот этот ее страх. Вот этот звук порванной струны. Он слушает. И прижимает к себе. Не чувствуя, как стонут сломанные ребра, которые вновь потревожены не только в драке, но и под ударами Энн. Как отнимаются руки от напряжения, но он назло всему своему состоянию только усиливает свои объятия. Куда он уйдет? Куда, если дышать одному стало так сложно. Вся эта романтическая хрень, от которой в нормальной жизни его бы тянуло блевать (та романтическая хрень, которую он позволял себе только с одной женщиной, а после ни-ни, нахрен оно ему все это было эмоциональное) — и вот он опять в этих романтических соплях. С девчонкой, которую просто физически не способен был обидеть с первого же дня, не думая об этом, а теперь как будто озарение. Озарение об этом, а не о том, что она сломала его биту. Он как будто этого даже не понял еще. А может плевать. Он был привязан к бите, потому что больше ни к кому не смел, а теперь же... — Пошли отсюда, ребенок?

13.

Чертов ключ не сразу желает попадать в замочную скважину, как будто не желая выпускать их из комнаты, заставляя чувствовать, как в спину (в затылок) продолжает дышать прошлое. Но вот замок, наконец-то, издает щелчок, давая открыться двери. Он не позволяет Энн смотреть назад (на мертвое тело, на следы крови, что они за собой оставляют). Он ведет Энн по коридору к выходу, прижимает ее к себе, цепляясь так, как никогда не цеплялся даже за свою собственную жизнь. Она говорит о машине, которую спрятала за зданием, и они вместе идут к ней. Ниган стаскивает с кузова пикапа еловые ветви, что скрывали автомобиль от чужих глаз, и после помогает Энн сесть в салон. — Жди меня здесь. Хорошо? Я притащу Беса, — они увидели пса в одной из клеток, что стояли вдоль стен. Тот все еще был под действием снотворного, лежа на дне клетки без сознания, — и соберу хотя бы часть наших вещей. Нам нужны лекарства, — он стоит к Энн близко, не закрыв еще дверь, скользнув ладонью по ее щеке (следами своей крови по ее коже). Ему просто нужны сейчас ее глаза, в которые он всматривается. — Сне нахрен не сдалось "просто жить", если в этом "просто жить" не будет выносящего мой мозг ребенка. Я надеюсь, что ты это уяснишь сейчас, раз и навсегда, — он как может аккуратнее скользит пальцами вверх по ее скуле, заводя за ушко ее растрепавшиеся волосы. Он и сам не ожидает от себя нежности в такой момент, в такой совершенно неподходящий момент — но он хочет успокоится, отвлечься, он хочет прогнать горящую в груди ярость, растворяя все это в забытых им чувствах. Ниган отводит руку не сразу. Но потом не оборачивается, хромая обратно к зданию. Он скидывает в рюкзак банки с консервами, бутылки с водой, расталкивая по карманам бинты, какие-то тюбики с мазью, запихивая найденную аптечку, наспех заглянув в нее, найдя в ней злоебучую иголку, за которую они с Энн умудрились подраться. Ниган подхватывает свою куртку, закинув рюкзак на спину, выходя в коридор из комнаты, осматриваясь и идя к клеткам, открывая ту, в которой был заперт Бес: — Все хорошо, мальчик, — пес начал приходить в себя, слабо шевельнув хвостом и издав тихий скулящий звук, — я сейчас тебя отсюда заберу. Подожди еще пару минут. Он путает пальцы в шерсти на загривке. Ниган уделяет псу еще несколько секунд, а после шагает в комнату, где осталось мертвое тело Ричарда, для того, чтобы забрать хотя бы ботинки для Энн, чтобы та не была босой. Другую одежду они для нее найдут позже. Ботинки он замечает в противоположном углу. По всей видимости, в драке они с Ричардом уронили стул, на который тот сложил одежду Энн, что теперь испачкана в крови, разбросана по комнате. Ему похуй на труп. Ему стало похуй на Ричарда сразу же, как только тот с шипением издал свой последний выдох, с гулким ударом биты (треском биты), что через пару секунд выпала из рук Энн. И смотрит Ниган не на Ричарда, а именно на расколотую биту, на колючих зубцах проволоки которой болтаются ошметки чужой кожи. Она тонет в крови, что застывает, чернея. В глотке вновь что-то инородное, поднявшееся, до немого крика, который уже не сравнится с тем, что был бы, будь сейчас на месте биты тело Энн. Он просто сглатывает его, толкнув вниз, заставляя осесть в желудке. Он склоняется сначала за одним ботинком, а после вторым, связывая в общий узел шнурки, чтобы повесить их на свое плечо (ему нужны свободные руки, чтобы иметь возможность дотащить Беса до машины). Дверь за ним закрывается с тихим скрипом, что издает и его сердце, прощаясь с остатками прошлого.

***

— Наверное, лучше мне сесть за руль. — Я вроде достаточно чуть не сдох, чтобы пустить тебя за руль, — Ниган внимательно смотрит на Энн, что держит в своих руках вещи, которые он ей отдал, — давай ты лучше отдохнешь. Она жмет слегка плечами на его слова, переключаясь на Беса, что тихо скуля уложил свою морду ей на колени. Ниган захлопывает дверь со стороны Энн, обходя машину, оглядываясь на здание, всматриваясь в лес. Он надеется, что у них есть время на то, чтобы уехать. Надеется, что Ричард действительно никому не показывал своей настоящей сущности, что из всех помощников у него был только Паоло, и у них есть возможность того, что по их следу больше никто не идет (хотя и понимает, что поблизости все равно могут быть люди из общины в поисках своих). Он больше не ждет. Срывается с места, выжимая из двигателя все, на что он способен. Они едут не больше часа, не останавливаясь. Ниган внимательно следит за дорогой, объезжая преграды и выбоины на уцелевшем еще асфальте, бросая изредка взгляд на затихшую рядом Энн. Он пока не знает, что можно сказать. Да и он не уверен, что у них достаточно сил на поддержание более или менее продуктивного диалога. — Останови машину, — на просьбу Энн Ниган сводит брови, отводя взгляд от дороги и сосредоточившись на пару секунд на ней. — Зачем? Мы еще не так далеко отъехали. Это хуевая идея, даже оставаться на их территории хуевая блядь была идея. А сейчас тем более. — Если продолжишь в таком же духе, то единственное, куда мы отъедем — это на тот свет. Я сяду за руль. Остановись. Пожалуйста, — она перестает смотреть в пол и наконец-то поворачивается к нему. Он вздыхает, вновь смотрит на Энн, немного все же сбавляя даже скорость. Конечно он устал, им бы вообще не помешал отдых, но в его крови хотя бы было всего лишь снотворное. — Я нормально, а ты.... Он вколол тебе какое-то дерьмо, тебе все еще нужен отдых, а я просто поеду медленней. Хорошо? — в голосе звучит беспокойство, не свойственная для него мягкость. — Ага. Прям светишься здоровьем. А то что у тебя здесь кровь, — она касается его предплечья, — так это лишняя. Ниган, я в по.... нормально все. Тебя надо осмотреть. Перевязать. Ты крутой. Ага, но тебя не так давно отделали, как котлету. Так что отдыхать надо тебе. Она снова вздыхает, хмурится (почти также, как и он) и заглядывает ему в глаза: — Еще полчаса и тормозим. Договорились? Он отвлекается от дороги, когда Энн прикасается, показывая на кровь. Он знает, но пока получается. Просто видимо в крови этой самой, что он теряет, все еще достаточно адреналина, что боль даже не такая сильная. — Полчаса, — он кивает, соглашаясь (удивляясь, что они не вступили в бесконечный спор, до ссоры). Полчаса кажется прошли, часов у него нет, а у Энн он об этом спрашивать не намерен. Он продолжает ехать, чувствуя, как пальцы начинает потихоньку сводить на руле и перед глазами дорога как будто начало размывать. Он встряхивает головой, морщась, потому что в затылке почувствовал резкую боль, и к горлу подступила тошнота. Нога вместо того, чтобы нажать на тормоз, по ошибке прибавляет газа. Ниган вновь пытается встряхнуться, сосредоточиться на дороге, но это оказывается сделать еще сложней, чем пару минут назад, руки лишь работают по какой-то инерции, выворачивая руль в ту секунду, когда перед глазами он в метре от капота замечает чертово дерево. Он съезжает с обочины, проскальзывая все-таки мимо него. — Блядь! — он выругивается громко, моментально приходя в себя. — ТАК ВСЕ. ВЫШЕЛ, — он вздрагивает на резкий, повышенный тон Энн, что выходит из машины, больше не ждет и смотрит так строго на него. — Садись здесь, — она кивает на поваленное у дороги бревно, — и сними рубашку. Он больше не видит смысла упираться, поэтому Ниган без лишнего спора открывает дверь со своей стороны, держась за нее же, выходит из салона, хромая добираясь до поваленного дерева, на которое указывает Энн, и, морщась, снимает рубашку. — Все нормально, Энн. Раны неглубокие. Я продержусь, пока мы не найдем укрытие. Энн же хмурится сильнее, разглядывая синяки — новые и старые — порезы, кровь. Ей хочется закричать, но, пожалуй, той малодушной истерики более чем достаточно. Она так и не поняла еще, какого черта ее так накрыло, и что это означает. — Угу. Нормально. Хоть сейчас на обложку «самый здоровый пацан на селе». Обработаю, перевяжу и тогда поедем. Ниган поджимает губы, кивает в согласии. Удивляясь впоследствии тому, с какой же осторожностью теперь она промокает тряпкой кровь, дует на рану, когда он вздрагивает, как будто он ребенок и это сейчас ему всего лишь обрабатывают сбитые колени после падения. Все по-другому. Не так, как было пока она думала, что он ушел. — Все. Поехали. Я за рулем. —Тебе может кирпич найти? Ну, чтобы было чем жать на газ, а то что-то я не уверен, что ты дотянешься. Энн вздергивает бровь, усмехнувшись: — Говорят, шутки про рост — это компенсация. Садись уже. — Ха-ха! Он больше не пытается шутить. Просто наблюдает за Энн, почти не отводя от нее взгляда. Он не пытается приставать к ней с лишними вопросами, чтобы не отвлекать от дороги. Они едут в таком молчании минут тридцать, может чуть больше. Он почесывает Беса за ушами, слабо шевеля пальцами. — Тебя отец учил водить? — возможно, ему надоело молчание. — Да. У него был старенький москвич. И он учил меня ездить на нем. "Только механика, Нют. Только на механике можно по-настоящему почувствовать машину и полюбить сам процесс". Мне нравилось, когда мы катались по даче. Как-то даже выезжали на трассу ночью. Было круто. У нас играл deep purple и мы подпевали smoke on the water, — Энн на какое-то время затихает, вспоминая те ощущения, копаясь в памяти и пытаясь выловить отцовский голос, но все сложнее и сложнее вспоминать. — Права я так и не получила. — Отец твой был прав: только чувствуя, как ты управляешь машиной, можно ощутить настоящее удовольствие от ее вождения. Особенно, когда набираешь скорость, и тут все заключено лишь в твоей реакции, — он немного дергает уголками губ. То, что она не молчит, рассказывает, не замкнувшись, успокаивает его? Да. Он даже немного расслабляется, чувствуя, как слегка отпускает этот липкий страх, что произошедшее доломало Энн, отшвырнуло ее в начальную точку их отношений, где личное вновь станет под запретом. Ниган пытается устроиться удобней на сидении. Тело понемногу тяжелеет, давая понять, что — нет, так просто оно ему не простит, что он допустил вновь себя отпиздить. Вдыхает, отведя взгляд к окну: — Хорошо, что больше нет копов, и можно не ебать себе мозги на тему наличия прав. — Хм. Меня больше успокаивает не отсутствие копов, а отсутствие придурков на дорогах, — отвечает Энн, искоса наблюдая за Ниганом. — Мне нравилось выезжать за город, на трассы, ехать по прямой, а город — эти...пробки, пробки, пробки. Дебилы, которые не пользуются поворотниками. Я была с инструктором в городе, так в нас чуть не вписался козел, который вдруг, стоя в крайней левой, вспомнил, что ему срочно надо направо... Так забавно.... Мой отец был..., он всегда такой спокойный за рулем. А мама — наоборот. Она так …ммм… заковыристо ругалась. Ты бы оценил. Помню, однажды она..., — она кидает взгляд на притихшего Нигана. С чувством разливающегося в груди тепла замечает, что он уснул. Энн чуть прибавляет скорости. Вся эта ситуация кажется ей немного нереальный. Как будто они...умерли? Или она спит. Даже если и так, сейчас бы ей не хотелось просыпаться.

***

Это как будто во сне — Блядь, блядь...ну черт... эй! Не подводи! И поэтому Нигана не сразу открывает глаза. Ему даже что-то успело присниться. Что-то очень короткое, и вряд ли он даже вспомнит, что именно там было, но просыпаться не хотелось. А когда все-таки открывает глаза, Ниган сонно осматривается, слегка потерянно, не сразу понимая, что происходит, а после чудом успевает выставить руку вперед, упираясь в приборную панель, в особо сильный толчок машины. — Ты все же решила нас добить или это двигатель решил, что слишком мы охуели кататься? — Я бы постаралась найти более крутой способ нас добить. Нет. Это, — она бьет кулаком по приборной панели, — ебаный! — и бьет еще раз, — сука! — снова, — двигатель! — Тормози, — он разминает затекшую шею, что отдает в благодарность ответом резкую боль в мышцах, из-за которой Ниган мычит сквозь зажатые зубы стон. Трет глаза: — Я посмотрю, что там за хуйня, может получится починить. — Я знаю, что надо тормозить, — бурчит она, съезжая к обочине и останавливаясь. Она спрыгивает из пикапа, забывая про больную ногу и рычит, матерясь сквозь зубы. — Suka suka suka! Хоть что-нибудь может блядь пойти нормально!? Бес срывается с места по его ногам, оттаптывая последнее уцелевшее, когда он открывает дверь, выпуская пса на улицу. У него на мгновение из-за резкой боли темнеет в глазах, и Ниган стоит на месте, цепляясь пальцами за дверь, вытянув шею, всматриваясь в то пространство, откуда раздаются маты Энн. Он и сам хочет орать, ругаясь на дерьмо, что все валится и валится на них, как будто всю удачу они уже израсходовали (в том ебаном лесу, где получилось отбиться от мародеров). Но он держит себя, как и пытается контролировать мимику на лице, что выдает его состояние. Он поднимает крышку капота, хотя кажется, пока они ехали, он видел дым (хотя нет, не кажется) — этот самый дым обжигает ему лицо, когда он заглядывает под капот. Капается не долго. — Ебаный ж ты свет, — он трет лоб, — двигателю пришел пиздец. СУКА. — Гребаное, — Энн пинает переднее колесо. «Да что это за дерьмо со мной происходит? До ПМС рановато!» — дерьмо! Сучья блядь, — она снова пинает колесо, с трудом балансируя на больной ноге, — ты сука! проклятье..., мы посреди гребаного нихуя. И я ни хера в округе не вижу. Есть что на карте? Он молчит. Ниган выглядывает из-за открытой крышки капота. Наблюдает за тем, как Энн пинает колесо, никак не комментируя ее действия. Даже не нудя о том, что хватит ей и одной уебанной ноги, чтобы сейчас от пинков по колесу, сломать себе еще и пальцы. Пусть. Все эти эмоции. Пусть лучше они, чем тишина. — Если бы у нас была карта, я бы тебе может чего и сказал, что на ней есть, — он с долей обиды и злости хлопает крышкой капота. — Пойдем дальше по дороге. У нас часов шесть до захода солнца, что-нибудь да найдем. Да, в таком состоянии они пройдут нихуя и это будет даже много, но торчать на месте они не могут. Энн хочется вякнуть в ответ что-нибудь злое. Какую-нибудь идиотскую херню вроде "ну и какого хера у нас нет карты?". Но: «Нет, держи блядь себя в руках. Его и так отпиздили из-за тебя два раза». Она оглядывает его со все нарастающим беспокойством. — Ты справишься? Черт знает сколько придется идти. — Я справлюсь, ребенок, — придется. Иного варианта у них все равно нет.

***

Сколько они идут? Часов пять уже? Сначала шли вдоль дороги, никуда не сворачивая, а после Энн увидела следы от машины, что сворачивали с дороги, уводя дальше в сторону леса, в который они по итогу и свернули, идя последний час именно по нему. Ниган чувствует, как нога в чем-то увязает. Дергает ее верх, но у него не получается освободиться сразу же. Он пробует еще. — Мать твою! ДА ЧТО ЗА ДЕРЬМО! — Ниган рычит через зубы, когда прикладывает силы в попытках высвободить ступню. Он же пытался идти аккуратно, смотреть куда шагает, но нет, все равно провалился, не углядев среди сгнивших, опавших листьев преграду: — Твою же мать! СУКА! — он чувствует, как его не просто держит, а уже начинает тянуть. Слышит шипение. Чувствует, как сердце начинает колотиться быстрей, потому что звуки, что издаются из-под листьев, могут принадлежать только мертвому. Рядом раздается лай Беса. — Тихо, Бес! ФУ — он все еще рычит сквозь зубы, заваливаясь, вытягивая ногу. Задыхаясь от боли, что от каждого резкого движения создает ощущение, что он вновь под градом ударов. — Что такое? — будто просыпается Энн, вдруг заметив, что Ниган немного отстал. «Черт. Мы не можем продолжать в том же духе. Нужно срочно найти место, где можно перевести дух». Она включила в себе автопилот, старалась лишний раз вообще ни о чем не думать. Боялась, что стоит задуматься, так вспомнит об усталости, о том, что кажется, у нее шов разошелся, и нога беспокоит куда сильнее. — Подожди. Не дергайся, — медленно она бредет к Нигану. А затем слышит звук. — Черт! Черт! Я сейчас!! Ниган падает, Энн в два прыжка оказывается рядом (уже явственно ощущая, как течет по ноге горячая кровь) и наугад бьет ножом в листья. — Мать ....фух...его.... чертов...в листьях. Давай. Надо идти. Лай Беса затихает. Вместо него приходит угрожающее рычание. «Ну приплыли». — Завалим ... их, шеф.., а? Ниган вскидывает голову на шорох и шум. Если мертвых будет слишком много, справятся ли они? Он еле двигается, у Энн состояние не лучше. Он ведь видит, замечает, как она сильней начала припадать на раненую ногу. Им нужен отдых. Хороший отдых, а не эти короткие передышки, где они просто полоскали рот водой, чуть отдышавшись, шли дальше, так никуда и не придя. А теперь еще и привлекли к себе излишнее внимание, то, что сейчас им просто нахуй не сдалось. — Да..., я вряд ли смогу быстро... идти. Поэтому, лучше сейчас, — он признает (с неприятным внутри), что — да, он все, его силы на исходе, и он не сможет идти быстро, а Энн из-за него теперь в опасности. У него топор, который Энн когда-то сама ему и дала (каким-то чудом он все еще его не просрал, а Паоло с его битой забрал из арсенала и его). Он замахивается, снося первым ударом одного из ближайших мертвецов, давя через рычание стон боли. Отталкивает второго мертвого в сторону. Ниган пытается следить и за Энн, и за Бесом. Но чувствует, как каждое движение дается ему все сложней. — Значит...за...дело, — с тяжело вздохами говорит Энн. Хотелось бы ей верить во второе дыхание, но у нее недавно закончилось десятое. И она сомневается, что сейчас чудесным образом откроется еще одно. «Нужно прорваться. Нужно». Сцепив зубы, Энн начинает танцевать. с больной ногой и сбитым дыханием — это непросто. Да и ноги то и дело вязнут в грязи и листьях. — Шеф, загребай прав...правее. Надо выйти на...на, — с коротким хэканьем она выдергивает нож из глазницы. Она пытается следить одновременно за Ниганом и за мертвецами. Его движения становятся медленно, и вот он... — НИГАН!!! Энн пытается оттолкнуть от себя двух ходячих, перегородивших ей путь и с ужасом понимает, что не успевает.... «Нет...нет!!!» — Ниган! Высокий мужчина в черном — она вдруг отмечает его «прикольную шляпу» — оттаскивает от Нигана мертвеца. С мерзким чавканьем ботинок опускается на черепушку. — Он поможет ему, — раздается рядом женский голос. — Давай! Спина к спине!

14.

Энн придерживает Беса за ошейник — придерживает, пока незнакомцы держатся на более-менее приличном расстоянии. То, что они помогли, значит примерно ровным счетом ни хера. Из тех пяти, что протянут руку помощи, только у одного — возможно — будет альтруистичная мотивация в духе "я помогаю, потому что я могу". Сколько лет ей самой понадобилось, чтобы прийти к такому? Много. Было ли ей раньше насрать на людей? О, да. Им плевать на нее, так какого черта она должна рисковать своей жизнью? Первое время она не понимала Танцующих. Она думала, что они отморозки, люди из категории "не пришей кобыле хвост", лишние на чужой земле, что они носятся с ходячими лишь для того, чтобы чувствовать себя живыми. Потому что…ну, когда твоя жизнь висит на волоске, когда в любой момент тебе могут обглодать лицо, выдрать кишки, ты вдруг начинаешь чувствовать себя живым. С ней было именно так. Только со временем она их поняла, поняла в чем разница между "сражаться с мертвыми" и "сражаться за живых". Тем не менее это не значит, что у этой парочки в клевых шляпах нет скелетов в шкафу и помогли они по доброте душевной. «Черт знает, что они из себя…» — Привет, я Джун. — Джон. «Джон и Джун? Серьезно?» Взгляд Энн мечется между этой парочкой твикс и все еще развалившемся на сырой земле Нигане («это точно не пойдет ему на пользу»). Она не торопится здороваться в ответ. Правила приличия в данный момент интересуют ее куда меньше, чем состояние шефа. — Бес. Сторожить, — кидает она Бесу, присаживаясь на колени возле мужчины. — Мы можем…, — начинает было мужчина, но Энн его останавливает. — Можете идти куда шли. Спасибо, все такое, до свидания. Они все еще не нападают, не угрожают (а ведь у мужчины она видела пистолет) и вообще стараются не двигаться с места. Впрочем, возможно их останавливает щенок размером почти с Энн саму, а вовсе не доброжелательные намерения. — Ниган, эй, хватит придуриваться. Vstavaj, vstavaj, pridurok, — тихонько трясет она его за плечо, ощущая, как внутри липко ворочается паника. Что ей делать? «Что мне блядь делать!?» — Я бы не стала пытаться его растолкать, — спокойно говорит женщина по имени Джун. У нее так-то приятный голос и сдержанная улыбка. Хотелось бы верить, что она искренняя. — Мы можем помочь. — Мы просто шли мимо. — Ага. С этого всегда и начинается. Все всегда просто шли мимо. — Не буду спорить. Я и сама такое слышала не раз. Послушай, мы действительно можем помочь. Я медсестра, а Джон был полицейским. Я знаю, что нельзя доверять каждому встречному поперечному, но твоему другу нужна помощь. Да и тебе тоже, судя по тому, что у тебя открылась рана. Мы можем пойти дальше, куда шли, но… — Нам не хотелось бы оставлять в беде людей, мисс. Энн не сдерживается и хрюкает от смеха. Это уже просто слишком. «Это или джекпот или мы действительно умерли». — Простите. Хаха. Джун и Джон. Джон и Джун. Но я…, мне бы хотелось сказать что-нибудь эдакое, но я не могу. Не могу. Типа, вы валите, но мне нужна гребаная помощь, потому что я не смогу его никуда дотащить, а пес пусть и похож на лошадь, но все-таки не лошадь. Я даже не могу вам угрожать. Знаете. Эм… "помогите моему….моему другу и, я оставлю вас в живых". Потому что у меня только нож, я устала, а Бесу кажется вы нравитесь, раз он сел на жопу и виляет хвостом. Я очень устала и только чудом еще не лежу на земле рядом с ним. Наверное, потому что за последние две недели никто не пытался сделать из меня котлету в отличие от Нигана. Всего лишь, всего лишь…вкололи какое-то парализующее дерьмо и хотели, хотели…. Почему вы хотите помочь? — Потому что можем.

***

— С твоим другом все будет в порядке, Энн, — говорит Джон, подкидывая бревен в костер. — Я знаю. Он живучий как таракан, — она сидит, обнимая колени. Чувство вины — мерзотная вещь. Хотя, наверное, не такое мерзотное, как валяться в беспамятстве с отбитым нутром, потому что перешел дорогу одному психопату. Мертвому психопату. Джун хорошо знает свое дело, это было видно по уверенным движениям и острому взгляду. Она сказала, что Энн сделала все, что от нее зависело с учетом обстоятельств: ограниченное количество лекарств и умений. "Главное, что ты не сделала ему хуже. Иной раз так помогут, что потом не знаешь, как от такой помощи лечить. Сейчас его самый большой друг — это сон". Энн какое-то время сидела рядом с Ниганом, все продолжая аккуратно сжимать его руку. Свободная рука легла на его голову, ладонью прошлась по ежику волос. Непривычно было видеть его таким, но ему знатно прилетело по голове, чтобы добраться до раны пришлось состричь волосы. "Мне кажется, что асимметрия – это не его", — пояснила Энн, слегка увлекшись, когда пыталась хоть как-то подравнять, а в итоге оставила.... «Ладно, он же не Самсон. Волосы — не зубы, отрастут». Она вроде даже подремала какое-то время, прям так, на полу. Проснулась от того, что Бес тихонько заскулил и заскребся в дверь. Джун как раз собиралась на разведку и поискать "что-то посвежее, чем консервы". Псу худощавая блондинка в шляпе понравился, так что он позволил ей взять поводок. — Вы должно быть через ад прошли, — Энн отрывает взгляд от костра, глядя в лицо Джона. Он чем-то напоминает отдаленно напоминает ей Граймса. И дело даже не в шляпе, кольте или в том, что они оба были копами (впрочем, разве копы бывают бывшими?). Может это понимающий взгляд, сочувствие или…. Энн вздыхает. — Ага. Типа того. — Люди? — Люди. По земле ходят мертвые, а самое страшное и стремное дерьмо все равно творят именно люди, — она ожесточенно ковыряет палкой в земле. Перед глазами то и дело встают брызги крови, разлетающиеся в стороны, когда она опускала биту на голову Ричарда. Если бы она могла, она бы убила его еще раз. — Хорошие люди встречаются не реже, Энн. — М? — Если верить, что все люди злые, то как жить в таком мире? Мы отстали от своей группы из-за плохих людей. А потом встретили вас. И встреча с вами радует меня больше, чем огорчает то, что случилось раньше. — И что же заставляет тебя думать, что мы хорошие? Может мы маньяки-психопаты. — Как минимум то, что у вас прекрасный пес, — улыбается Джон, протягивая Энн… «конфету?» Она даже не успевает ничего сказать, как та оказывается у нее в ладони. Очень хочется пошутить про дядь, дающих маленьким девочкам, конфетки, но вместо этого она кидает взгляд в сторону хижины: — Это ведь из-за меня случилось. То, что он там лежит — это моя вина. — Если ты не сама его избила, то это никак не может быть твоей виной. — Еще как может, — резко повышает голос Энн, разозлившись. Она встает, принимаясь ходить взад-вперед. — Знаешь, как говорят про прошлое? Мол, как от него не беги, оно все равно укусит тебя за задницу. Только, мать его, огребают почему-то люди, которых ты… которых..., которые важны тебе. Если бы я убила того ублюдка много лет тому назад, ничего бы этого не было. Да, может быть мы с Ниганом и не встретились в итоге. Я не знаю. Но он хотя бы был в порядке. И ему не пришлось бы…. Черт. — Если бы была возможность изменить время….. Хм. Вот появляется Герберт Уэллс с машиной времени. Говорит, что ты можешь изменить свое прошлое, но в таком случае ты никогда не встретишь Нигана. Ты бы согласилась? — Нет! – так быстро отвечает Энн, останавливаясь от удивления. Она даже не успела толком подумать. Не захотела представлять, как бы изменилась ее жизнь, не захотела задавать наводящих вопросов, вроде "смотря, что менять", а "можно ли схитрить". Просто — нет. Она не хочет представлять жизнь, в которой нет Нигана. «Оу. Ого. Я же его…» — Вот и ответ. Прошлое тут не причем, и ты тут не причем. Плохой человек причинил вам боль, и это только его вина. Не грызи себя, Энн. Вина никогда не помогает, только разъедает все на своем пути. Поверь, я говорю, как это старикан с опытом. Хотя, молодежь редко слушает советы старших. — Я не на столько «молодежь», а ты не похож на такого старикана, — она садится обратно, разворачивая конфету и пихая ее за щеку. — Ммм, соленая карамель. Спасибо. Мне стоит вернуться обратно. Когда он очнется в незнакомом месте и не увидит никого рядом, начнет орать и ворчать, как самый настоящий дед. — Думаешь?

***

Ниган помнит, как на него сначала вышел один мертвец, а за ним еще двое. Он помнит, как его топор застрял в чужом черепе, и у него не получилось вытащить его сразу же. Помнит, как оступился и упал, удар колена об землю, а сверху летел тот мертвый, в черепушке которого все еще торчал топор. Ниган помнит, как его звала Энн, и помнит, как хотел ей крикнуть, что с ним все хорошо. Не нужно о нем переживать. Только дыхание резью боли застряло в глотке и где-то под ребрами, от боли в которых у него практически уже наворачивались слезы на глазах. Благо лицо уже было вновь в крови (хоть и не в своей) и там мало что можно было разглядеть . Ниган помнит и то, как зарычал Бес, припадая на передние лапы и ощетиниваясь при виде чужаков: на мужчину в идиотской шляпе (так и хотелось бросить тупую шутку о том, что они не в ебаном Техасе, да и должность бравого ковбоя занята — и все эти игры с кольтом, который вдруг возник в руках мужчины нихуя его не впечатляют) и женщину, тоже в такой же идиотской шляпе. Ниган помнит… кажется, как с него исчез мертвец, которого он пытался держать, не подпуская челюсть к открытому на своем теле, но понимал, что проигрывает, и вот челюсть уже щелкает близко. Но после этого…, хуй знает, что там было дальше. У него ощущение, как будто кто-то просто резко переключил каналы и не дал ему досмотреть блядскую серию тупого телесериала, на который он неожиданно подсел, пока сидел дома без работы, продавливая задницей новый диван. Потому что сейчас он вообще нихуя не понимает: вдруг он моргнул, а картинка резко изменилась. Почему вдруг вместо узкой проселочной дороги с тенью деревьев, из-за которых темнеть всегда начинает быстрей, и кучи мертвецов, что на них вышла, он видит перед собой бревенчатый потолок, по которому точно пляшут тени от огня.

***

— Тише, тише. Ниган, да? Спокойно. Все в порядке. Джон! Энн! Энн нужна помощь! — Энн просыпается, как от пощечины, хотя и не помнит, когда это она успела заснуть. Впрочем, это больше было похоже на беспокойную дрему. Не хочется вспоминать, что было во сне. Она подбегает тут же, не обращая внимания на боль в ноге. Когда-нибудь она привыкнет уже, что не стоит на нее так ступать, но сейчас ей плевать на такой пустяк. Она смотрит на широко раскрытые глаза Нигана, на то, как он беспокойно (с зарождающейся яростью в темнеющей радужке) водит взглядом по сторонам, словно что-то (кого-то ищет). — Держите его. Я вколю успокоительное. — Ниган, эй, — она становится у изголовья кровати. Видит вопрос в глазах Джун, когда та готовит шприц. Энн кивает. Ему нужно хорошенько отоспаться. — Эй, я рядом. Все хорошо. Поспи. Я буду рядом. Он хватается за ее руку, и Энн сжимает его пальцы в ответ. Она не уверена, что заслужила это, но черта с два она его отпустит. — Не уходи, - шепчет Ниган. «Не уйду».

***

Ему это почудилось? Горячка. Бред. Как и Мужчина в тупой шляпе. И Женщина. Он издает стон, достаточно громкий, неожиданный для себя, когда пытается сесть, но у него нихрена не получается это сделать с первого раза. Со второго он все-таки умудряется опустить ноги на пол, оглядываясь. Он был в каком-то доме, лежал на диване, под башкой у него была даже подушка. Он смотрит на свои руки. На ладонях чистые бинты. Он осматривает себя, понимая, что чистые на нем не только бинты, но и футболка, а вместо грязных, пропитанных кровью брюк, на нем растянутые в коленях спортивки, что даже по размеру, а не задираются ему до колена, когда Ниган поднимается, шатаясь, осматриваясь. Стоит ли ему начать звать Энн? И где она может быть? В доме одна комната. Балбеса не было так же, как и девчонки. Ниган идет к дверям, ведущим на выход из дома. Шагает медленно, держась ладонью за ребра, что с болью мешают уже не так, как это было, пока они с Энн тащились пешком после того, как заглохла машина. У него даже чуть больше получается набрать в грудь воздуха, пусть и морщась от боли, когда под бинтами, которыми затянута грудь, он почувствовал, как что-то внутри шевельнулось, как будто действительно оторванное. Ниган тянет на себя за ручку входную дверь. На улице темно, но по левую сторону он видит костер, возле которого замечает мужчину (в той самой идиотской шляпе) и Энн. — Отсел нахуй от нее! — он рычит, чуть ли не кубарем летя вниз по лестнице крыльца, когда пытается быстрым шагом сойти, — где Бес, почему ты одна? И какого ебаного хера… КТО ОН? Где мы?! И что… ОТОШЕЛ ОТ НЕЕ, Я БЛЯДЬ ТЕБЕ СКАЗАЛ!!! Он шагает ближе к костру. Почему он так реагирует? Страх? После Ричарда. Вновь поток ярости в груди. Он сжимает руку в кулак, и в глазах злость. Ниган не задумывается о том, что может он и зовет Энн "ребенком", но она давно уже не ребенок. Уж кто-кто, так именно она умеет распознавать в людях дерьмо, и существуй сейчас опасность, не сидела бы она расслабленно у костра неизвестно с кем, оставив Нигана отсыпаться. Но… вот именно, что он не задумывается, потому что он все еще пиздец как боится, что потеряет ее. Хотя его угрозы так бесполезны. Что он может сделать? Без оружия. На ногах-то стоит так, что его качает в разные стороны. — Я же говорила, что будет орать, — с улыбкой говорит Энн, качая головой на то, как спокойно Джон чуть отсаживается в сторону. – Эй, не хочешь понизить градус? На кой хрен так орать, Ниган? Здесь нет глухих. Или ты еще не навоевался? — Друг, тебе лучше вернуться в кровать или хотя бы сесть к костру. — ТЫ, — Ниган указывает пальцем в неизвестного ему мужчину, — заткнулся! я тебя не спрашивал, что мне лучше сделать! Он нихуя не понимает: ни вот этого спокойствия Энн, ни даже ее улыбки. С хуя ли она улыбается? И не просто улыбается, а хрен пойми кому! Он хмурится. Делает несколько шагов ближе, оглядываясь, пытаясь понять, кто рядом есть еще, и стоит ли ждать, что сейчас ему опять ебанут по голове. — Конечно, друг. Это всего лишь совет. Не обязательно следовать ему, — примирительно поднимает руки вверх Джон и принимается ворочать бревна. Энн встает, слегка прихрамывая, подходит к Нигану. Ей тоже хочется сказать, что ему следует вернуться в кровать (правда, не в таком вежливом тоне, как это сказал Джон). Ниган с прищуром недоверия вновь смотрит на мужчину. На слишком кажется — сука — спокойного. Он разучился верить в подобное спокойствие и в то, что за ним не скрывается что-то изуродованное, что в следующую секунду ебанет так, что уже будет не подняться. Просто слишком много дерьма. Он не отрывает взгляд именно от мужчины у костра (Джона), даже когда Энн подходит к нему ближе. — Кто он? — вопрос для Энн, на которую он вновь обращает свое внимание. — М какого хрена.. вот это все? — он обводит рукой костер с этими ее милыми посиделками. — Это Джон. А это, — она повторяет его жест точь-в-точь, — костер. Сядь. Джун надрывала задницу, чтоб спасти твою. Так что как минимум будет невежливо испоганить ее работу. Это тебе не мои "промыть и забинтовать". — Я не просил никого спасать мою задницу. Мы бы с тобой и сами сумели справиться, — чужая помощь (и помощь чужакам) им в последнее время всякий раз выходит боком. Он не хочет никого рядом. Хотя бы пока не сможет дышать нормально, потому что случись вновь хуйня, он окончательно подведет Энн. Как и в лесу с этими мертвецами. Что там вообще было? И как они блядь оказались здесь? С правой стороны слышится шум. Топот немаленьких "ножек" и приглушенные женские ругательства. Балбес почуял "папочку" и теперь даже не пытается делать вид, что слушает команды Джун. Ниган поворачивает голову на шум со стороны, заприметив пса, что летит со всей скорости в его с Энн сторону. Он и псу сейчас готов вставить по первое число за то, что тот ушел с чужаком, оставляя Энн без защиты. — Бес, фу! Тише, мальчик! Не бросайся на него! Уронишь еще, слонопотам! Бес сбавляет скорость на приказ Энн, но останавливается рядом, подпихивая морду под ладонь Нигана, который продолжает только хмурится, не уделяя псу своего внимания. — Ты уже встал? Зря. Энн, сделай, пожалуйста, так, чтобы твой друг сел к костру. Джон, помоги с кроликом. Ваш пес оказался неплохим охотником. — Это собственно и есть Джун. — Идем со мной, — Ниган тянется к Энн, уцепившись за ее локоть, — а ты! — это для пса, — чтобы рядом, — Ниган бросает взгляд за спину ребенка, на пару у костра, а после тянет ее за собой к дому. Джон и Джун не собираются их останавливать. За что большое им спасибо (у Энн не было ни сил, ни желания на конфликты), кажется они оба имели изрядно опыта общения с упрямыми задницами. — Только недолго, — тихо говорит Джун напоследок, — я должна осмотреть его. «А ведь не должна. Ни черта они нам не должны», — думает Энн, позволяя себя увести. — Откуда они взялись? — вопрос, когда они уже отошли дальше, и голос он наконец-то понижает, не собирая на свой ор гостей. — Iz lesu, vestimo. Что за тупой, мать твою, вопрос? Они кантовались какое-то время в этой хижине, уже собрались в путь, как услышали нас. И скажи мне, блядь, пожалуйста, — невольно допуская сердитость в голос, спрашивает Энн, — каким образом мы бы там справились? Или то, что ты валялся на земле, как подбитая птица, это тактика была, а я — дура такая — не распознала? Ты был ранен, без сознания. А они, — она резко указывает в сторону костра, — помогли. Они хотели и могли помочь. И помогли. Так что можешь ты прекратишь принимать меня за доверчивую идиотку и, если "спасибо" для твоего хрупкого эго — это перебор, то хотя бы перестанешь быть такой задницей? Ниган закатывает глаза на недовольство Энн с ее обвинением, что он вдруг тут начал задавать тупые вопросы. Хочет и задает. Он вообще многое может не только у нее спросить, но и сказать. Вроде как даже заслужил: за то, что она ебаных десять дней, или сколько он там валялся полудохлым, думала, что он ушел, оставив ее. Он сужает взгляд и так внимательно смотрит в ее глаза: — Я не принимаю тебя за доверчивую идиотку, нехуй утрировать. Я всего лишь спрашиваю, какого хуя происходит и откуда они вдруг взялись, когда в том лесу кроме мертвых никого не было. И ладно... хуй уж, раз на то пошло. Откуда столько к ним доверия? Помогли? И что? Да, он облажался там в лесу. Надо было думать, что усталость на самом деле сильней, как и боль с ранами. Из-за этого Энн могла погибнуть. Из-за него она могла погибнуть. Но эти люди... Ниган вздыхает. Трет пальцами губы. — Хотя бы Беса могла оставить рядом с собой? Я.., Энн… — Я — Энн, а ты – Ниган, — моментально остывая, передразнивает Энн. Она действительно не хочет ругаться, и она рада, что он сам стоит на своих двоих. Конечно, Ниган — упертая жопа, и порой ей кажется, что ему после всего держаться помогает именно эго и упорство барана, но он хотя бы похож уже на живого человека. — Именно потому что помогли. Они вообще могли пройти мимо. Они не обязаны были помогать, тратить силы, лекарства, еду. Они вооружены, куда лучше нас, да и выглядят, знаешь, тоже получше. Ты провалялся без сознания почти пятнадцать часов, а меня все еще никто не сожрал. Да и Бес вроде решил, что они ничего такие. Давай уже, пойдем к костру. Тебе надо поесть. К тому же, — она фыркает, — ты не поверишь, когда узнаешь, куда они идут. Он, отвлекаясь от напряженного разглядывания лица Энн, бросает взгляд в сторону костра, на людей, сидящих там. — Только давай без "я им доверяю" и вся та хуита, что была после вышки? Энн вздыхает в ответ. Она ведь понимает, почему он себя так ведет. Ей в какой-то степени даже приятно — это из-за нее. Но воспоминания о всех ранах и синяках на его теле не дают ей улыбнуться широко и беззаботно. Потому что это из-за нее. Чтобы там Джон ни говорил, от чувства вины нельзя избавиться по щелчку пальцев. — А ты заставь меня, бритая башка. Он пытается не вздыхать в унисон с Энн, чуть ли не подражая таким же вот ее тяжелым вздохом. От новых препирательств и недовольства отвлекает еще и Бес, что как будто даже виновато поскуливает, жмется к ногам. Ниган чуть качает головой, а после резко вздергивает голову, взглядом по Энн. — Какого..., — ладонь невольно скользит по затылку, — это что за хуита!? Вы что сделали с моими волосами? Ребенок, блядь! — и не то что прям очень жаль, но какого хуя она вдруг решила его побрить?! Его возмущение слышно кажется даже сидящим у костра. Джон и Джун посмеиваются, глядя их в сторону. Впрочем, возможно, смешно именно то, как мелкая пигалица, стоя на ступеньках крыльца, отчитывает свою эдакую шпалу. — Не ной, тебе идет. Пошевеливай ходулями, шеф. Я жрать хочу.

***

— Присаживайтесь. Я вскипятил воды, а Джун разделывает кролика. Мяса там, конечно, немного, и, наверное, не хватит вот этому прекрасному парню, — Джон улыбается щенку, преданно развалившемуся возле Нигана, — но у меня есть собачьи консервы. В кои-то веки их будет есть тот, кому они предназначены. Ниган подходит со взглядом, в котором все такое же недоверие и настороженность, обходя костер и садясь на одно из свободных мест. Доброта в этом новом мире — это не то, что помогает выживать. Тем более, так долго выживать. В чем их проблема? Помочь в лесу — это одно. Делиться едой, быть и дальше добрыми — совсем другое. Он жмет губы, слегка кусая их изнутри, смотря внимательно на Джона. — Почему вы помогли? Энн со смешком качает головой. Ниган был бы не Ниган, если бы не спросил. Она садится возле него, склоняя голову к его плечу. «Пусть сам удостоверится», — зевая, думает Энн и смотрит в костер. Глаза против воли закрываются. Плевать, что не так удобно сидеть на бревне, но зато так спокойно знать, что он рядом. — Потому что вам нужна была помощь, друг. Разве этого недостаточно? — Даже раньше этого было недостаточно, когда все решали деньги, а сейчас тем более. Просто помочь двум совершенно чужим людям? — он немного поворачивает голову к Энн, смотрит на ее макушку, когда та пристраивается рядом с ним, и что-то внутри с того, как она ищет с ним телесный контакт, пусть и вот такой (это как на крыше, где они придумывали название звездам), становится спокойней. Это его как будто уравновешивает, так что когда он вновь смотрит на мужчину напротив себя во взгляде уже чуть меньше враждебности, чем было (хотя недоверие все то же). — У нас ничего нет, чтобы мы могли вам отдать за помощь. За то, что помогли ей в лесу..., спасибо. — Хм, — Джон добавляет травки в котелок, помешивая, — думаю то, что случилось, сделало людей куда ближе, чем раньше, когда были все эти телефоны, интернет. В какой-то степени мы все братья и сестры по несчастью. Мне не нравится жить в мире, где человек может пройти мимо тех, кто попал в беду. — Джон — немного идеалист, — говорит подоспевшая к костру Джун с кроликом на вертеле. — Немного? — он вскидывает бровь, хмыкая еще раз. Он мог бы, не сдерживая языка, высказать все то, что на уме с этим "немного идеалист", но притихшая рядом Энн, на которую он вновь опускает взгляд, все еще действует слишком успокаивающе, чтобы портить ее отдых своей грубостью. Он слегка смещается, ускользнув чуть в бок, чтобы завести аккуратно после руку и дать Энн оказаться под ней, обнимая ее. — Ты знаешь, что это не так. Я обычный человек. — Он и мне спас жизнь. Хотя я была не слишком…, скажем, вежливой. — В любом случае, мы ничего не ждем за помощь. Компании будет достаточно. Мы отбились от своих, когда ехали на юг. Нам повезло встретить дружественные лица. — Как ребра? Голова? Прости. Мне пришлось подстричь волосы, в рану попала грязь. Он не может не усмехнуться на этот взгляд Джона, с его "мир схлопнулся, но зато мы теперь ближе". Как-то слишком наивно (слишком добро). Ниган не верил в подобную доброту даже в прошлом, чтобы уверовать в нее в таком дерьме, что окрашивается во все его оттенки. — Сейчас гораздо лучше, чем было, когда я выстригала вокруг раны. Энн хорошо справляется с бритвой. Впрочем, эта девушка, кажется, много с чем отлично справляется, — чуть тише говорит Джун, замечая, что девушка уснула. Вначале в Джун кипели нехорошие подозрения. Два и два сложилось быстро. По этим двум сразу было понятно, кем они друг другу приходятся (хотя Энн придерживалась нейтрального "мой друг"). Ее беспокоило, что девушка выглядит слишком юной для такого взрослого мужчины. Что если он принудил ее? Что если ей приходится быть с ним ради выживания? Однако, второй вариант Джун отмела, когда они убивали ходячих. Ей было бы интересно увидеть, а как же та справляется с ними, когда она полна сил, если уставшая, с раненой ногой, вела себя так уверенно. Затем, когда они добрались до хижины, отмылись от грязи, Джун смогла внимательней посмотреть на нее. Энн просто из породы тех, кто "маленькая собачка до старости щенок". Взгляд же не ребенка. Намечающиеся морщинки у глаз, у рта. А насчет принуждения… Она замечает, как Ниган смотрит на нее. Лицо мужчины в этот момент меняется, становится мягче. Джун не сдерживает улыбки. Джон прав: такое не может не радовать, когда в такое страшное время людям удается найти друг друга. Ниган не замечает за собой, как чуть ближе жмет к себе Энн (и ее тепло, оно навевает понимание, что не было ничего сном, когда он просил ее не уходить, цепляясь за ее руку — и ему ни капли почему-то не стыдно быть собой). И его задевает как будто гордость, когда Джун хвалит Энн. Уголки губ чуть дергаются в улыбке. — Да, она у нас во многом справляется лучше, чем я, и все то, что было в том же лесу, откуда вы нас вытащили, этому подтверждение, — он еще долго не простит себе, что подверг Энн такой опасности, ведь знает, что одной ей даже раненой было бы справиться проще, чем с ним. Она отвлеклась на него и ее могли укусить. — Лучше, чем было, правда лучше. А волосы..., черт с ними, их все равно скоро нужно было бы подстригать, — он смотрит на Джун, — как так получилось, что вы разошлись со своей группой? — а после переводит взгляд на Джона, — откуда вы сами? — Даже сложно сказать, кто откуда сейчас. Я когда-то был из Техаса. Джун — Невада. Мы с друзьями направлялись в Вирджинию. Попали в засаду. Какие-то парни решили, что наши машины им нужнее. Ниган протягивает руку, беря предложенный Джоном чай. Значит Техас? И та, первая промелькнувшая шутка, про ебаного ковбоя, она оказалась даже не шуткой. — Именно поэтому я говорила, что нужно было сразу стрелять, — не сдержавшись, резко говорит Джун. — У них на лицах не было написано, что они грабители. — В общем мы разделились. Надеемся, что там, в Александрии мы все же найдем своих друзей. Ниган немного отпивает из кружки, а после давится, услышав про Александрию. Чуть кашляя, перехватывая дыхание, чтобы своим кашлем не разбудить Энн. Щурится и смотрит вновь на Джона. — То есть... вы болтались где-то в вашем Техасе или где-то там, но вдруг оказались здесь, потому что вдруг захотели очутиться в блядской Александрии? — Ну…., — они с Джун переглядываются, не слишком понимая реакцию Нигана. – Нашу группу изрядно помотало. Мы не так давно собрались вместе. Многие потеряли дом, друзей, членов семьи. Хотели найти место, где можно найти сначала. Дом. — Морган, — продолжает дальше Джун, — он наш…, да, он наш лидер. Морган рассказал нам об Александрии. Сказал, что однажды ушел оттуда. Предложил вернуться вместе. Ты что-то знаешь об этой общине? Чай поперек горла становится еще сильней, когда Джун начинает рассказывать про Моргана, в голове тут же всплывает разговор с Граймсом, который пытался из него слепить "человека", поведав, что жизни он в общем-то обязан Моргану, который и отстроил чертову клетку, желая, чтобы жестокость не порождала жестокость, чтобы в этом новом мире вновь появился закон и то, что когда-то держало людей в узде. Чертово заключение в четырех стенах с решеткой, кормежкой по расписанию и с ненавистными взглядами. Без амнистии — только вот он должен был там сидеть, в этой ебаной клетке, которую построил Морган. Тот ли этот самый Морган, о котором говорит Джун? А много ли на деле существует Морганов, что когда-то жили в Александрии? Он не знает причин, по которым тот ушел. Он и не спрашивал тогда Граймса. Он половину дерьма, что нес Граймс ни то что не слушал, просто игнорировал само его присутствие, с его напыщенными речами о будущем. Ниган, опустив голову, смотрит в свою кружку. — Вам лучше Энн расспросить об этой общине, я же..., ну скажем так, я не верю в идиллию большой, дружной семьи, где каждый творит ту еще поеботу, что его душе угодно, под лозунгом демократии своего лидера. Она же..., как минимум у нее получится рассказать об этом месте чуть более позитивно. — Что ж, я не имею ничего против демократии, — улыбается Джон, — умеренной демократии. Хотя я далек от политики. Я не очень хорош в разговорах и всем таком. Но большая, дружная семья — это звучит как то, что нужно сейчас. Ты провел там много времени? — Хватит, чтобы я не хотел больше туда возвращаться, — Нигану было бы даже любопытно посмотреть на реакцию Джона, этого доброго идиота, для которого человек человеку друг, а не тот, кто желает вгрызться в глотку, скажи он правду. Скажи он про то, что сидел там в камере, отбывая наказание за поеботу, которую творил, скажи он про все убийства. Ниган может предугадать реакцию Джун, как минимум не будет она уже ему улыбаться так открыто, а вот Джон же.... Но Ниган не будет этого делать. Не сейчас, когда может он и не верит в чужую помощь без последствий, но им правда с Энн эта помощь все еще нужна. Если их отсюда выгонят, сколько опять он сможет пройти, чтобы вновь не подвести Энн? Им нужен отдых. Ей нужен сон. Энн нужен сон. — Кролик готов. Ты будешь ее будить? Не знаю, стоит ли. Она почти не спала, с тех пор как мы пришли сюда. Сильная девушка, — бормочет Джун, будто бы для себя. Она видела шрамы на теле Энн, когда так переодевалась, но так и не рискнула спросить, откуда они. Оттуда же, откуда и у всех в этом мире. — Не стоит. Пусть поспит, утром я ей отдам часть своей еды. — Тогда давай я, — Джон встает со своего места и подходит к Нигану, — отнесу ее. Там будет всяко удобней. — Не нужно. Я это сделаю сам, — доверит ли он вот такую беззащитную Энн хоть кому-нибудь? «Хуй». Даже этому добряку (которого он все еще ни хрена не знает). Он осторожно меняет позу, просовывая руку Энн под колено в попытке встать, давя свой стон, когда от напряжения почувствовал боль в груди. Джон чуть отходит в сторону, зато на ноги уже вскидывается Джун, качая головой: — Эй, эй, Ниган. Да, Энн весит как пушинка, но тебе с твоими ребрами нельзя даже полпушинки поднимать. — Я помогу, друг. Я знаю, как важно сделать для своей леди все. На твоем месте я бы также упрямился. Но отчего-то я уверен, что если тебе после станет паршиво, то ее гнев упадет именно на наши головы. Я видел, как Энн сражалась с мертвецами. Не хочу попасть под такую горячую руку. Ниган нахмуривает брови, бросая взгляд сначала на женщину, а после на мужчину, что подошел ближе. Хочет послать их на хуй. Хочется, чтобы они просто исчезли. Хочется, чтобы у него не скручивало кишки от мыслей, что настолько все плохо, и страх стал сильней, чем был когда-либо, а он не умеет жить с подобным страхом (он знает, каким он мудаком может быть, когда чувствует этот ебаный страх). Пальцы, держащие Энн под коленями, сжимаются сильней. И не похуй ли ему на ребра его? — Ладно. Но я иду с тобой, после возвращаемся сюда вместе, — Бес подскакивает с места, крутясь теперь у ног, когда Ниган осторожно разжимает пальцы, давая Джону взять Энн на свои руки. Он может и ни черта не сможет сейчас сделать: — Бес не только хорошо умеет охотиться на кроликов. Если ты.. ,— он смотрит с угрозой, с черным в своих глазах. Похуй, кем они его будут считать. — Я понимаю, — вновь улыбается Джон, переглядываясь с Джун. Когда видишь такую любовь, с ней не споришь. А в том, что тут все дело в любви, Джон Дори и не сомневается.

***

— Уверены, что хотите пойти сейчас? А то выглядит так, словно мы вас гоним из вашей же хижины, — говорит Энн, помогая Джун проверить все ли они взяли. — Начнем с того, что это не наша хижина. Мы ее нашли. И я надеюсь, что если ускоримся, то может сможем найти наших друзей по дороге. — Вы ведь даже не знаете, там ли они. Не знаете, на месте ли вообще Александрия. Нет ведь никаких гарантий, что… Ну вы понимаете. Не самое спокойное время. Проценты явно не с хорошими парнями. — Мне достаточно и одного, — Джон протягивает ей пакет с конфетами. — Я стараюсь завязать. Зубы уже не те. — Как выйдете на общую дорогу, обойдите через южный съезд на трассу, а потом сквозь лес. Так будет безопасней и по дороге не будет блокпостов другой общины, мимо которых вас просто не пропустят без лишней проверки и волокиты, — он стоит за Энн, наблюдая за сборами. Он может уже и не лидер Святилища, но все еще хорошо помнит каждый из блокпостов, что сам же утверждал, расширяя территорию своего владения. Даже если Саймон их все не восстановил, часть из блокпостов точно функционируют: — И когда придете в Александрию, вы... лучше не говорить о нас. — Спасибо, мы запомним. — Я был рад знакомству, Энн, Ниган, Бес, — Джон протягивает Нигану руку, — Я буду надеяться, что мы еще встретимся. — Берегите себя. Вот, кстати, возьмите, — Джун протягивает Энн потрепанную карту, — у нас есть вторая. Я пометила трассы, на которых может быть небезопасно. Ниган жмет протянутую руку, чуть кивая. — Спасибо за помощь. Я может и показался вам мудаком, но я вам благодарен.

***

— Я лезу не в свое дело, но скажи мне, Энн, вы с Ниганом — вы вместе? — Да. Она отвечает так же быстро, как когда-то Джону про путешествие во времени. Ни капли сомнений. — Но вы, у вас не было…? — Мммм. К-хм. Это что так заметно? — Приходит с опытом. Он сделал тебе больно? — Нет…. Нет! У нас вообще ничего толком и не было. Точнее, скорее вообще ничего не было. Мы ээээ….как вы там говорите? Не ушли дальше первой базы? — Поцелуи? — Ага. Энн на какое-то мгновение мнется на месте, не зная, стоит ли об этом говорить вообще. На кой хрен забивать малознакомой женщине голову своими проблемами? Только с другой стороны, когда у нее еще выдастся возможность поговорить именно с женщиной? Вдобавок, они скоро уедут. Это как разговор с незнакомцем в поезде. Насрал в голову, а потом вы вышли каждый на своей остановке. Да и Джун ей нравится. — У меня был…хуевый у меня короче опыт был, — она начинает тараторить, нервно дергая вниз-вверх застежку на молнии, — и я не могу…ну, не могу я… — Расслабиться? — Да. Не могу просто выкинуть все дерьмо из головы. Не могу забыть. А я не хочу, чтобы перед глазами вставало то самое, из-за чего я не могу расслабиться. Я не хочу, чтобы он думал, что я его боюсь, или что он мне противен. Только я не знаю, как это сделать. Как понять, что готова? Взгляд Джун простирается над головой Энн, в ту стороны, где Джон рубит дрова. «Вот уверена, что у них таких проблем не было». — Я бы хотела, чтобы у меня был ответ на твой вопрос, Энн. Но это не точная наука, не дважды два — четыре. Дай себе время. Когда будешь готова — поймешь. Главное, не делай этого через силу. Это точно не то же самое, что сорвать пластырь, и это не поможет: ни ему, ни тем более тебе. Может тебе стоит тогда поговорить об этом с Ним? Объяснить, почему… — Он знает. Только я не знаю, … я боюсь, что будет, если я никогда не буду готова.

***

…Энн не знает, когда будет готова, но знает одно: «сначала я выбью тебя из своей головы». [Ты можешь попробовать, котенок.]

***

Ниган не мешает Энн, подаваясь чуть вперед, когда она разматывала бинт, а после возвращая корпус назад. Он не зацикливает свое внимание на этих процедурах, что сначала проделывала Джун, а Энн наблюдала (только посмеивался, что она наблюдала так внимательно, как будто он учебный манекен, и она решила вдруг получить медицинское образование). Сейчас он пытается не придавать излишнее значение тому, как Энн прикасается к нему. Просто хочет быть с ней очень осторожным в этом, все еще не зная до конца, каковы последствия встречи с Ричардом. Энн проводит ладонью по его правой груди. Подушечки пальцев чуть сильнее нажимают на рисунок на татуировке. Собственное дыхание ощущается слишком… «хм…черт, горячим». — Вроде хорошо заживает. — Да. Эти почти две недели безделья хорошо сказываются на моих ребрах, — Ниган не спешит. Опустив голову, смотрит на следы от синяков, что понемногу сходят. И на руку Энн, с ее ладонью и пальцами, что замерли на почти уже выцветшей татуировке. Дергая горлом, Ниган поднимает взгляд на девчонку, когда она одергивает руку, как будто чего-то испугалась, а он перехватывает ее, накрывая своей широкой ладонью. — Если тебе нужно, мы с тобой начнем все сначала, Энн. — Угу, — взгляд невольно опускается ниже груди. Она лишь на секунду прикрывает глаза, и там — очередной кошмар. Она помнит, что в одном из ее кошмаров в руках у Ричарда был его армейский нож, и помнит, как тот медленно, методично взрезал кожу, и помнит свой крик. — Все нормально, спиной повернись, — ее рука осторожно, но настойчиво выскальзывает из-под его ладони. «Я избавлюсь от тебя, ублюдок. Ты сдохнешь раз и навсегда». Ниган закусывает нижнюю часть губы, зубами мучая левый уголок, смотря на Энн. Руку он ее не сжимает с силой и выпускает сразу, чувствуя, как она ее тянет прочь. Ему противно от того, что он чувствует себя каким-то чудовищем, которого Энн видит перед собой, избегая теперь даже спать вместе (где-то в самой макушке бьет, что чудовище не он, не он, и она не боится его — но это очень тихий, почти без сил, голос). Он жмет губы и двигается без слов, оказываясь к Энн спиной. — Я, конечно, понимаю, что безделье — это круто, но может нам нужен хотя бы кривой набросок плана? Или старость тут встречать будем? — Здесь не плохо. Можно обезопасить периметр. И пробыть здесь еще. Или мы можем пойти к ферме. — Хм, — руки осторожно прощупывают спину, изучают заживающие раны. В этом же время она мучительно пытается справиться с желанием биться своей дурной башкой об его же спину. — Нет. Только не на ферму. Я не хочу…. Я не хочу к людям. Не сейчас. «Я хочу, чтобы мы побыли вдвоем. Втроем, прости, Бес», — думает Энн, прекрасно понимая, что надо бы все это вслух сказать, но ее все еще что-то держит. — А может…, может, когда ты поправишься, пойдем куда-нибудь? Не слишком далеко, но куда-нибудь? К побережью? Мне может не хватает твоей рыбы. Ниган сидит, опустив голову, рассматривая свою руку, по которой ведет пальцами, по раскрытой ладони. Он ничего не чувствовал, когда его касались руки Джун. Аж было сука смешно от того, что нихуя его более не привлекают женские прикосновения (чужие женские прикосновения), вспоминая о прошлом, смешно до икоты и боли под сломанными ребрами. А сейчас же он ничего не может поделать, он просто не в состоянии контролировать реакции своего тела. С мурашками под кожей. — Ты опять решила поискать лодку, в попытках уплыть в свою великую Россию? Я все еще слишком хуево могу по-вашему, может сначала еще меня подучим, а потом поплывем? — он поворачивает немного голову, зажимая одну руку второй. — Но если хочешь, я не возражаю. Пойдем к побережью. У нас с тобой в запасе пара месяцев до того, как начнет холодать. — Значит, решено. I ti prav, mi davno ne zanimalis.

15.

Спустя неделю после того, как они с Энн ушли из оставленного им домика, он все так же периодически очень внимательно наблюдает за девчонкой. Ее эмоциями. Поведением. За интонацией в ее ответах ему. Ищет отчужденность, за что зацепиться, чтобы это исправить, но между ними если и есть что-то чужое, то не в общении. Ниган по крайней мере не чувствует, что в их глупых перебранках, пошлых шутках, в болтовне ни о чем или в ее попытках обучить его русскому, с ее периодическими вспышками в желании его убить, когда он намеренно начинает издеваться, что-то изменилось (после подвала с бальной студией, поцелуем, ее откровением и то было хуже, сложней). Но Ниган отмечает, что Энн все же держится чуть дальше от него. Ниган отмечает, что и случайных прикосновений у них практически не осталось, не говоря уже о том, что во время сна, она больше не жмется к нему, не обвивает его своими руками и ногами, как обезьянка. Берегла его. Первые дни. Первую неделю. Пока он зализывал раны. Он это принял. Ниган принимает это до сих пор, давая ей пространство. Его бывшие "подданные" в гребаном Святилище пробили бы своими челюстями бетонный пол фабрики с тем, как он вдруг научился уважать личное пространство (как минимум одного человека в этом ебаном мире). И вроде как в дороге Энн вновь начала понемногу оживать. Стала более активной, разговорчивой, чем была, пока они сидели в домике. Не эта ли теперь причина, почему Ниган каждый раз согласен тащиться хуй знает куда? Потому что сейчас они и были как раз хуй знает где. Ну или как минимум где-то посередине дороге до побережья, и чем ближе они к нему подходили, тем все чаще он стал замечать выцветавшие рекламные стенды некогда пиздец дорогих курортов и отелей. Вот и сейчас в метрах ста от места, где они остановились, потому что Бес нырнул в кусты за какой-то живностью, а Энн пошла проверять пса, Ниган увидел эту самую рекламу. Задрав голову и приложив руку ко лбу, он заслоняет глаза от солнца и рассматривает надпись над полуголой бабой, у которой практически вывалились сиськи из ее купальника. — Слушай, ребенок, а ты когда-нибудь была в пиздец дорогих отелях, с джакузи, с кроватями кингсайз и со всем вот этим дерьмом, что "все включено" за бюджет африканской республики? — Ниган все рассматривает стенд, задавая вопрос, когда Энн появилась рядом, остановившись по его правую руку. Чем дальше от домика, тем легче. Может что-то все-таки в Энн сломано безвозвратно? Иначе почему она чувствует себя лучше только в дороге? «Правда…правда, в общине же было по-другому. Я не хочу разбираться с этим дерьмом. Бля, не думала, что дойдет до такого, но мне бы хотелось встретить живого психоаналитика, чтобы перестать копаться в этом самостоятельно». Возможно, дело было в том, что они отдалялись от того места, где остался труп Ричарда. Хотя его тело мертво, но его голос — она все еще слышит его. Он в ее голове, когда она спит, когда ест, когда ополаскивается по-быстрому в речке, когда смотрит, как заживает нога, когда смотрит на Нигана. «Он ведь даже не пытался отговорить меня от этой идиотской идеи идти хуй знает куда. Почему?» Энн задирает голову, смотрит на выцветшую от времени картину женщину в супер крошечном купальнике, который скорее уж показывает всю ее богатую собственность, чем скрывает. Женщина с рекламки не стесняется своего тела, она улыбается широко и радостно улыбкой, подаренной лучшими стоматологами. !Такая баба должна стоять с ним рядом. Без тараканов, без голоса мертвого уебка в голове, уверенная в себе. А не … вот это вот». — Угу, и черную икру ела с тарелочки с золотой каемкой, — бормочет Энн, опустив взгляд. Она берет рекламку с информационного стенда. Время, солнце и дождь изрядно ее потрепали, но буквы все еще можно разобрать. — Хм. Курорт Сандерлинг. Ого, красиво. Чееееерт, ты посмотри на этот президентский люкс! Да, он размером почти во всю родительскую квартиру! Сколько ж он стоил, когда деньги имели значение? Смотри-смотри! У них есть отдельные домики. «Лебединый дом». Прикольно. О, там своя кухня. Вид на океан и на….на…звук? Что за вид на звук? Они про шум океана? — Нет, — Ниган чешет шею, скребя щетину пальцами. Пока сидели в домике, он состриг, а после и сбрил всю растительность и с лица, становясь еще больше похожим на человека, отбывающего заключение в какой-нибудь из зон строгого режима, а теперь все это начало отрастать, колясь под пальцами, — в данном случае это лагуна. Звуки шума океана там тоже есть, в оригинале даже, а не звучащие из колонок, — он подходит ближе к Энн, смотря сверху в буклет, что она держит в руках. — Мне нравилось, когда у тебя была борода, – выпаливает Энн, наблюдая за тем, как Ниган скребет то шею, то подбородок. — С бородой и бритой головой ты был похож на Санта Клауса. Особого опасного Санта Клауса, — последнее она уже бормочет тише. «Что за фигню ты порешь?» — О. Значит и звук, и лагуна. Ты смотри: уже столько лет здесь, а все равно постоянно узнаю что-то новое. — Вот, смотри, — палец упирается в выцветшую картинку, — это и есть лагуна. Подобные места чаще встречаются где-нибудь на Гавайях, но Сандерлинг расположен на части Гренады на юге страны. Там горы с возвышенностями, из-за чего подобное возможно. Он заводит руку назад, доставая карту из бокового кармана, разворачивая ее и прислоняя к стенду. Ниган сосредоточенно водит пальцем по дорогам на карте, отмечая примерное место, где они сейчас находятся с Энн. — Этот курорт находится здесь, — он останавливает палец на карте. — Ребенок, хочешь увидеть океан? Место выглядит красиво, одухотворенно. Велика вероятность, что на этих островах не должно быть так много мертвецов, одетых в остатки купальных костюмов. Она наблюдает за тем, как Ниган ведет пальцем по карте. «Хм. Если нам повезет, то мост, соединяющий материк и острова будет целом. Или вдруг повезет найти катер. Лодку. Надувной матрас?» Энн на несколько секунд прикрывает глаза, представляя шум океана, его запах. Губы расплываются в улыбке: — А ты разрешишь называть себя капитаном, шеф? Ниган щурится с довольной улыбкой на замечание Энн про бороду, хмыкая, а после скользя языком по нижней губе. Оборачивается и смотрит на Энн. — А как же Санта? Обещаю к зиме стать вновь Сантой, но, ребенок: жду загаданных желаний мне на ушко, сидя на моих коленочках. А сейчас так и быть — побуду просто капитаном, — улыбка становится немного шире, когда на лице Энн мелькает что-то мечтательное (он, конечно, понимает, что там скорей в ее голове мечты не о нем, а об океане, но он сейчас даже и не ревнует к этому океану).

***

— Знаешь, я тут поняла, что будь у меня шагомер, он бы уже взорвался к чертовой матери от количества шагов, — тяжело вздыхая, говорит Энн, когда видит, что им опять надо идти в горку. Трассу они решили обойти. Да черта машин — опасно. Хер его знает, кто там между ними прячется голодный, в ожидании свеженькой лодыжки. — А ты когда-нибудь ходил столько же пешком? До всего этого. — Я никогда не был фанатом пеших прогулок, предпочитал передвигаться на машине или чаще, если ездил в одиночку, то на своем байке, — Ниган хмыкает, — но однажды мне пришлось протащиться миль сорок-сорок пять по лесу, а после вдоль трасы среди ночи до ближайшего места, где был телефон. Мой будущий тесть оставил меня на озере, на которое мы притащились, чтобы порыбачить. Завез меня в хуеву жопу, а потом тупо уехал, забрав все вещи, оставляя пару бутылей воды. Вот так он меня любил. Я шел сука и думал о том, что хуй теперь он от меня избавится хоть на каком-нибудь из семейных праздников. — То есть он тебя просто оставил? — не особо удившись, спрашивает Энн. Тут же спотыкается («карма, что ли?»), придерживаясь за локоть Нигана. — Ты уверен, что не сострил что-нибудь эдакое, особенное, за, что тебя можно было оставить посреди трассы? Она посмеивается, не особо скрывая, от того, как представляет, что Ниган идет по трассе и очень грозно матерится, распугивая своим видом даже самых добрых самаритян. — Если бы я что-нибудь сказал, то боюсь, он бы меня утопил в том самом озере, а не просто бы оставил без возможности связаться с кем-нибудь и жратвы, — он корчит рожу, чуть ли не показывая язык на замечание Энн. Да, он прекрасно знает, как умел и умеет выводить из себя людей, но: — При отце Люсиль я до этого момента лишний раз вообще не открывал рот. Я вроде как даже боялся его. — Почему? Не почему боялся ты, а почему он не любил? Она была единственной дочкой? Ниган чуть с удивлением приподнимает брови и смотрит на Энн от с этим выражением на лице "ты вот сейчас серьезно?", после начинает смеяться. Негромко. Помня, что вокруг них все еще бродят мертвые. Замолкает смех его так же быстро, как и начался. — То, что она была единственным ребенком, это конечно одна из причин, но насколько по-твоему я желанный жених? Распиздяй на байке и в косухе. — Хм, ну не знаю. Моему бы отцу понравился. Наверное, — она задумывается, пытаясь откопать что-то похоже в своем опыте. Ее мама, наблюдая за немногочисленными кавалерами дочери, говорил, что самое главное — поступки. Впрочем, она не забывала иной раз напоминать, что "с милым рай и в шалаше" романтично только в кино (хотя сейчас Энн кажется, что все пары мира лишились большей части бытовухи, которая раньше убивала отношения). Наверное, ее мама особо не беспокоилась, потому что Энн была довольно влюбчивой в юности и не особо серьезно ко всей этой влюбленности относилась. Сегодня один, а завтра другой. Отец же, ну он иногда стебал ее парней, но по-доброму, без злобы. Должно быть знал, что им недолго оставалось побыть в статусе бойфренда. — Любой распиздяй на байке и в косухе рано или поздно взрослеет. И превращается в ответственного распиздяя в косухе и без байка. Тааааак, а тебе не кажется, что Бес слишком долго торчит в этой норе? Он там часом не застрял?

***

Ниган шевелит угли в костре, подкидывая в него еще пару поленьев, что были найдены в доме аккуратно сложенными у камина. К вечеру ветер с воды стал прохладней, но от идеи провести время с Энн на берегу он все равно не отказывается. Он ставит на песок складные стулья рядом друг с другом, по стороне от ветра, чтобы дым от огня не мешал. В доме среди прочих продуктов, что уже испортились, он отыскал несколько пачек спагетти, специи и даже вяленые помидоры, засушенный базилик. Принимая решение, что раз в домике есть свой генератор, они его с Энн используют не только для работы насоса с возможностью принять душ, но и он на нормальной плите приготовит ужин (даже постарается, чтобы эти чертовы спагетти не слиплись). Он возвращается в дом, подходя к плите, выключая ее. — Энн... ребенок, спускайся, — он повышает голос, задрав голову, подходя к лестнице и смотря вверх: — Дорогая, ужин! Это даже смешно. Подобный быт. Последний час, пока он толкался у плиты, а после устраивал им местечко на улице с костром. А теперь зовет Энн к ужину. С шумом океана, его прибоем. С тишиной вокруг. Все по-другому. — Я конечно не Гордон Рамзи, но обещаю, что не отравлю, — его голова исчезает с лестницы и Ниган возвращается на кухню, открывая шкаф, и доставая оттуда две тарелки. Энн, размазывая по мокрым волосам увлажняющее масло (с истекшим сроком годности, но плевать — от него все еще приятно и легко пахнет миндалем и кокосом), с сомнением смотрит на свое отражение. Перед глазами то и дело всплывает та женщина — «мисс, блядь, штат года» — с рекламного плаката. Она втягивает живот и кривит лицо, глядя на то, как отчетливо проступают ребра. «Ну от сисек и жопы хоть что-то осталось». Она все еще напоминает себе невесту Франкенштейна. Такая же бледная немощь — ну ладно, благодаря щедрым солнечным дня, уже не такая бледная, — покрытая шрамами. На том месте, где так и незаконченный Уроборос входит в тело — ожог. Один из тех ублюдков приложил к ней раскаленный нож. Да никаким секси-шмекси купальником это не исправить. В одном из оставленных чемоданов Энн находит длинное шелковое платье цвета бронзы. Цвет вроде как даже ей идет. Шелк — по виду и на ощупь самый настоящий — приятно холодит обнаженную кожу. В ней просыпается желание быть красивой. Вот прямо сейчас, сегодня, здесь — для него. «Дурость какая-то», — думает она, но платье все же надевает. В конце концов, они ведь решили шикануть, когда еще удастся отдохнуть в частном доме, да еще с таким видом (она и сейчас слышит манящий шум океана). С туалетного столика она берет тонкие круглые серьги и цепочку с висюлькой в виде серебряного дельфина. Кто бы здесь ни жил раньше, они явно собирались в спешке. Может, им даже удалось выжить, и когда-нибудь они вернутся. Она чуть подкрашивает губы блеском (чувствуется привкус малины) и натянуто улыбается своему отражению. На кой блин в ней проснулась эта девочка? Спала ведь беспробудным сном спокойно столько лет, а тут на те! Она что приревновала к бабе с плаката? — С другой стороны, что с нас, с такой потекшей крышей, взять, да? — она вздрагивает, когда слышит голос Нигана с лестницы. «Ну хоть шефа повеселю. Главное, чтоб у него лицо от смеха не треснуло», – она накидывает сверху мягкий кардиган цвета ее любимых персиков и спускается вниз. — Копаться в оставленных вещах считается таким же паршивым, как разграбление могил? …. Ого! Ничего себе здесь пахнет! Ниган не сразу обращает внимание на появившуюся в проходе Энн. Увлеченно раскладывает по тарелкам приготовленные спагетти с соусом. Даже по-настоящему пытается быть аккуратным, чтобы на тарелках была не просто бесформенная масса чего-то там, а как было раньше в ресторанах, где на еду дольше смотрели, боясь разрушить целую картину, чем потом ее ели. А после Ниган не сразу понимает, что пялится, повернувшись с тарелками в руках, зависнув — перед ним Энн. Без его позволения брови сначала бегут к переносице, а после вверх. Удивление. Изумление. Он с опозданием пытается надеяться, что с движением бровей та же его челюсть все же осталась на месте, и он не разинул рот (как тот самый волк из мультика про Бакса Банни — а то останется только присвистнуть). — Пиздец..., — голос пропал, и ему приходится кашлянуть, — то есть... охуеть! Энн... в этом шелковом платье как что-то совершенно неожиданно. С аккуратно уложенными волосами. И он. Как тот самый распиздяй, только теперь еще и без косухи. Куда делась та девчонка, что блевала ему под ноги в Святилище? То есть... Он встряхивает головой, сгоняя с себя ступор (и все же закрывает рот, действительно подбирая челюсть). — Если ты хотела, чтобы я подавился слюней еще до ужина, то поздравляю, у тебя это очень даже получилось, — он заставляет себя шагнуть к Энн ближе. И все не сводит с нее взгляда, так что чуть не запинается за край стола, ударяясь об его угол, — я там на улице устроил маленький нам с тобой намек на пикник. Генератор лучше выключить, чтобы не привлекал внимание. И вот, — он чуть приподнимает руки с тарелками, — приготовил. Еще нашел вино и даже красивые фужеры. Составите мне компанию, мисс? Энн, завороженная ароматами, и не сразу замечает взгляд Нигана. Ее внимание сначала привлекает Бес, который крутится у мужчины под ногами (ему явно тоже интересно, а что там такое в тарелках), и только потом она уже обращает внимание на взгляд Нигана. Она даже нервно оглядывает себя, пытаясь понять, что же не так. Может платье задралось, или длинноватые лямки оголили то, что не так давно она сама же ему и демонстрировала (воспоминания про тот случай на вышке все еще заставляют ее краснеть и навевают острое желание биться башкой об стену). «Да, вроде все нормально. Что он так пялится-то?» Она чувствует, как у нее краснеют уши, и даже слегка жалеет, что волосы все еще не успели отрасти (так от них хоть какая-то польза). Энн поправляет невидимые складки на платье и, гордо вскинув голову, подходит ближе. Она сегодня леди или где? — Ни хера ж себе! — пропадает леди, — ты все это сам? То есть…ну да, вряд ли это Бес. Офигеть! Я, конечно, замечала, что ты готовишь лучше меня, но это ты прям…. Она размахивает руками, пытаясь подобрать слова получше, но леди из Энн и впрямь так себе. Бродяга ей всегда нравился больше. — К черту Гордона Рамзи. Кстати, — она запускает руку под кардиган и достает оттуда капитанскую фуражку. Энн тянется на мысках, водружая фуражку на голову мужчине. — Я следую за вами, капитан. Ниган успевает немного согнуть ноги в коленях, присаживаясь, поняв намерения Энн с фуражкой. — Будем надеяться, что я не капитан Титаника, — улыбка немного шире. Радуется вот этому "не изменившемуся" в Энн. Хватит ему и платья на ней, с запахом, который он невольно тянет себе в нос (он разбирает его легко между запахами горячей еды, которые витает на первом этаже). Начни Энн сейчас еще и говорить, как дама голубых кровей, он бы действительно уже начал подозревать, что ее кто-нибудь там наверху подменил. Какой-нибудь анаморф или еще какое-нибудь неведомое дерьмо, что появилось в этом мире.

***

Энн бежит вперед по песку наперегонки с Балбесом. Хотя наперегонки — это сильно сказано. Пес давно обошел ее и теперь сидит возле столика (видать, ждет, когда ему укажут, какой же стул его). Под босыми ногами хрустит песок. Ниган пропускает Энн на улицу первой, шагая следом. В груди сердце долбит немного с более громким звуком, а в желудке что-то горячее. Жжется. Ниган опускает тарелки на столик, ножки которого наполовину утоплены в песке. — Если на вкус это так же охренительно, как на запах, то я повышу тебя до звания адмирала. Или …. Я не знаю морских чинов. Но будешь самым крутым на этом побережье морским волком. — Буду готов отбыть наказание на гауптвахте и драить полы, если будет не вкусно хотя бы на половину твоих ожиданий, — он подхватывает заранее открытую бутылку и разливает вино, — а на десерт у нас будут жареные зефирки. — Зефирки? — недоверчиво переспрашивает Энн, не зная толком куда смотреть. На жалостливые глаза Беса, на еду на столике, на фужеры с вином? Или на Нигана, подсвеченного мягким теплом лучами закатного солнца? Если она сейчас спит, если просто отрубилась на огромной кровати наверху, то это самый лучший сон, который она когда-либо видела. Надо просто перестать думать о "подставе". «Ну давай же, бля, девочка, ты можешь. Расслабься уже, мать твою за ногу. Он это заслужил. Да, мы оба заслужили немного … вот такого». — Зефирки... ну...— это такие... да хуй знает из чего они сделанные..., но их всегда любила детвора. На нем вновь белая футболка. Нашел там же, среди чужих вещей, где и Энн свое платье. На нем черные брюки и нет обуви. Не очень продумано, потому что не быть готовым к опасности в этом их мире — это верная смерть. Но это как мечта, что не сбывалась слишком долго, чтобы сейчас думать об опасности и выживании. Они с Энн обошли большую часть территории с домиками, пляжем, зачищая, чтобы обезопасить, поэтому сейчас он даже расслаблен. — Ваше здоровье, капитан, — звонко чокаются бокалы, и Энн делает глоток. Терпко, во рту вкус вишни, кислого супа и чего-то еще — сомелье из нее такой же отличный, как и леди. Она и сейчас сидит на стуле, по привычке скрестив ногу по-турецки, благо разрез на платье позволяет. Энн наворачивает пасту, а Ниган сейчас похож на бабулю, для которой внучка всегда худая, всегда мало ест, и любой момент принятия пищи несказанно радует старое сердечко. — Вку…вкушно, — с набитым ртом говорит неудавшаяся леди, стараясь не загваздать соусом шелк. — Серьезно. Тебе всегда нравилось готовить? Ниган сидит, вытянув ноги, держа фужер из которого делает глоток, и все смотрит на Энн, желая вновь повторить "пиздец". Улыбаясь, а после чуть морщась от вкуса вина. Никогда не любил, предпочитая более крепкий алкоголь. Но похвала Энн чешет его самолюбие похлеще, чем все лестные слова тех, кто лизал ему зад в Святилище. К еде сам практически и не притрагивается. Отдаст потом Бесу, хотя тому пока хватает тех консервов, что отдал Джон. — Я вынужденно научился готовить. Нужно было кормить младшую сестру, — вспоминать о таком прошлом не очень сейчас хочется, — у меня, так скажем, были не самые примерные родители. И то, что после мать умерла, покончив с собой, а отец окончательно спился, не очень меня опечалило. Лучше уж без них. Потом готовил иногда для Люсиль, когда слишком сильно косячил. Ей нравилось. Мне нравилось, что нравится ей. — Ну, знаешь, я вынужденно научилась только не портить яичницу, а ты уделал Рамзи, — натягивая улыбку, говорит Энн и тут же забивает рот едой. Она не хочет его огорчать, но с их прошлым разве это вообще возможно? Им нужно научиться обезвреживать эти гребаные мины на поле прошлого, а не ступать аккуратненько, молясь под каждый шаг, если они хотят…. «Чего хочет он? Хороший вопрос». Действительно хороший, но задать его вслух она не решается. Трусиха. Она поплотнее застегивает пуговицы кардигана, чуть ежась от приятного океанского бриза. Если сейчас сюда заявятся какие-нибудь вооруженные придурки или мертвецы, она сама их на хрен сожрет с потрохами и не подавится, вернувшись к бокалу и Нигану. — Твоя яичница, знаешь ли, спасла, можно сказать, мою и без того больную психику. Говорил он ей вообще "спасибо"? За то время, когда она приходила к нему, пока он был заперт. Думала ли она когда-нибудь о том, насколько для него это тогда было важно? Их общение, что ниточкой к жизни, за которую он цеплялся. Понимает ли она, насколько его лихорадило в ярости, когда эту нить она оборвала, уйдя (когда Граймс ему соврал о ее смерти). — Ну если яичница не убила желудок — уже хлеб. Я как-то пыталась парню приготовить мамину фирменную запеканку и немножко сильно отравила. Как его мать на меня в больнице орала. Так что не ты один распиздяй. Хотя у меня никогда не было байка и косухи, — усмехается Энн, допивая вино и наблюдая за горизонтом, где солнце уже почти скрылось. Только оранжевая дорожка лежит на покачивающихся волнах океана. «Чертов Ричард». Сейчас бы уплыть за самые буйки, чтобы под ногами дно — далеко, далеко. Она в очередной раз ежится, поджимая пальцы на ногах. Хорошо, но холодает. — Тут красиво. Никогда раньше не была на океане. Мы как-то были с Танцующими на побережье, но это было зимой, и было как-то не до любования окрестностями. Пытались жопы согреть поскорей. Я раньше такое видела только на картинках в рекламе. Ну или на фотках у обеспеченных одноклассников. Ниган переводит взгляд на океан. Солнце уже скрылось, и света практически не было (только блики от горящего костра). «Для чего она надела это платье?» Он делает глоток вина, выпивая все из своего фужера. Языком по кисло-сладким губам. — Все это херня, Энн. Красиво, но... не знаю, возможно подобное только сейчас и можно наконец-то оценить, потому что теперь все это не зацикливается на деньгах, чтобы потом перед кем-нибудь похвастаться. — Я думала, что если мы победим на курсе, то свою долю от денежного приза потрачу на путешествие для родителей. Второй медовый месяц. Или наоборот первый? Тот — – не слишком удался, с учетом того, что мама была беременна мной. Мы часто выбирались на Черное море к родственникам, почти каждое лето отец туда отправлял, но им редко удавалось отдохнуть вместе, — она вспоминает мечты, которые остались на огромной сцене в концертном зале; мечты, раздавленные ногами паникующих людей. «Да вылези уже ты из своей головы, господи боже ты блядь мой!» Все эти упоминания о прошлом — все так же его будоражат, и неважно: грустные они или же что-то из забавного. Это только друг для друга. И с каждым воспоминанием, как будто становится проще. Лучше. Уже без такого осадка. Ниган оставляет фужер на столик, а свою тарелку с уже остывшим ужином опускает вниз, пробегая по загривку Беса пальцами. Тот и не заметив, слижет эти спагетти. — Знаешь..., завидую немного смелости твоих родителей. Я бы был тем козлом отцом, что и на шаг бы не отпустил свою дочь, а уж говорить про чужую страну... тем более. Да. Гордился бы. Пиздец, как гордился бы... но вот.... это все...., — он жмет плечами. То ли усмехнувшись, то ли просто тихо хмыкнув себе под нос. Ему не быть отцом. И ему не сделать несчастным своего ребенка, что в слезах бы после закрывшись в своей комнате, ненавидел его. — Нет. Не был бы ты козлом, — уверенно говорит Энн, на секунду нахмурившись. Она вскакивает с места, потягиваясь. — Так. Где там твои зефирки? Пойдем к костру. Меня уже мурашки за зад кусают. Ниган встает, потянувшийся за пакетом найденных маршмеллоу. Срок годности у них вышел уже с десяток лет тому назад, но хули не попробовать? Даже если завтра они с Энн будут по очереди обниматься с белым фаянсом. Их как раз по два на этаже. Удобно. — Держи, — опускаясь на песок рядом с костром, поближе подсев к Энн, он протягивает ей длинную ветку, — насаживаешь, вот так, — он подхватывает одну из маршмэллоу из пакета и нанизывает на край, проталкивая немного вперед, — немного держишь над огнем, а после можно есть, — он, черт возьми опять, зависает. Он блядь, как пацан зависает, разглядывая в свете огня Энн. Вот так близко от себя. Энн, прикусывая нижнюю губу, старательно нанизывает на ветку сразу несколько зефиринок. Воспоминания о шашлыках так просто из головы (и из рук) не выгонишь. Мысли о том, как она будет их потом есть, ее голову не посещают. Она втыкает ветку в песок, смотря, как пузырятся белые кусочки, и вдруг чувствует взгляд Нигана. Совсем-совсем близко. — Капитааан, твоя зефирка сейчас станет активированным углем. Или я что-то не знаю про твои спагетти? — со смешком говорит она, торопливо вытягивая свою ветку из огня, пока ее зефир не растаял прям на бревна. Во рту становится горячо, липко и приторно сладко, но ей нравится. Как бы беспечно не выглядели со стороны эти посиделки у костра возле океана, Энн нравится. «В жопу гребаную безопасность». — У тебя тут это…po usam poteklo, — пальцы тянутся к его подбородку, мажут по колючей коже. Не очень долго думая (или не думая вовсе), Энн вытягивается вперед — к его губам. Она пробует осторожно, неторопливо, прям как ребенок, который впервые дорвался до вкусности, ранее запрещенной. Она тихонько выдыхает ему в рот, чувствуя, как прихватывает живот. — Sladkij, — шепчет Энн, надеясь, что под кардиганом не видно очертаний гулко бьющегося сердца, что вроде готово вырваться из грудной клетки. «Это все вино». [Ой, ли?] Мысли о зефире, как пена после удара волны о берег, исчезают, лопаюсь в пузырьках (эти же пузырьки у него сейчас в желудке, бьют по мозгам, как если бы пили не вино, а шампанское). Ниган помнит, что это такое, когда так сильно влечет, что аж больно, потому что нужно сдерживаться. И пусть уже каждый из присутствующих знает желания другого, но приходится быть тем, кто умеючи изображает приличие в том, как держать руки при себе. А ведь ему хочется коснуться Энн. Хотя бы случайно. Коснуться и знать, что она не отринет от его рук (чтобы не было опять этой горечи внутри с чувством вины, что все портит). Ниган выдыхает горячий воздух из своих легких. Ниган, как мальчишка на первом свидании, пусть и с опытом, грузом, враньем для себя же, что больше никогда он не влезет в эти ебаные чувства. Ниган так засматривается на Энн, что ее губы возле его губ оказываются для него неожиданностью. Настолько неожиданностью, что он теряется. Он блядь теряется. А когда приходит в себя, она уже отстраняется от него, а его глаза, как два омута, с расширенными зрачками, смотрят, не моргая. — Если скажу, хочу еще, поцелуешь? Споры голосов (о том вино виновато или нет) заглушает шум океана и громко бьющееся сердце. Глаза Нигана в свете костра похожи на бездну, и снова — эта бездна ее нисколько не пугает. Энн сглатывает. Она знает, что может уйти. Может, как обычно, ляпнуть, что ей надо в туалет/причесаться/умыться, да что угодно — ему не привыкать к тому, как слаженно вдруг психуют ее тараканы, заставляя Энн срываться с места. Только ей не хочется уходить. Энн не отвечает. Она разворачивается к Нигану всем корпусом, руки цепляются за его шею, будто она вновь тонет, и в этот раз она уже не осторожничает, не пробует. Она отнимает у него воздух и тут же дарит в ответ. Одна рука с шеи переходит на его плечи, соскальзывает на грудь и ниже, задирая футболку. Она бы могла соврать, что ей жарко от костра, но это совсем другой огонь.

***

Это ведь то, что должно было случиться, не помешай им тогда дети? Ниган не уверен. Ниган уверен только если в том, что, если и нет, ему все равно это нравится. Нравится даже то, как сердце поднимается вверх и стучит где-то в глотке, а в голове — набатом отголосок большого "БАХ", что произошел, когда Энн не ускользнула тут же, стоило ему стать хоть каплю настойчивей, когда ее губы вновь вернулись, возобновляя поцелуй. Он не понимает, что произошло и почему. Так ударило в голову вино? Но они и раньше пили вместе, чтобы думать о том, что алкоголь может раскрепостить Энн, избавляя ее от страхов, тараканов, всего пиздеца, что прорастил в ней свои корни, не позволяя чувствовать себя в безопасности. Или так на нее действуют спагетти? «Может ее пиздец как возбуждают мужчины, которые умеют готовить?» Так чего ж она на него не набросилась раньше, ведь готовит для них он не в первый раз. Или быть может — все дело в месте. В доме, который никогда бы не был им по карману в их прошлой жизни (сколько бы Энн не выиграла своих конкурсов, сколько бы он не брал дополнительных часов в школе). В океане. В тишине. В том, что здесь и сейчас как будто совсем не их жизнь, в которой нужно быть сильными, чтобы выжить. В голове десятки мыслей, меняющих друг друга. Под кожей нервные окончания орут тревогу, когда руки Энн так вольно (и почему-то уверенно) скользят по его шее, плечам, оказываются ладонями под задранной футболкой (до его полустона в ее губы, который он глушит в поцелуе, не желая больше дышать). И вот он уже смотрит в ее глаза, уложив спиной на прохладный песок, с потребностью еще раз попробовать то, в чем ему столько отказывали. Пальцы — осторожно по ее шее. Пальцы в ее волосах. Ладонями по ее бедрам, под шелк платья, что задирается. А после — он и сам не верит, что, держась рукой за ее плечо, он отстраняется. Дыша тяжело. Втягивая воздух через нос. И проговаривая, что им лучше на этом остановиться. Почему? Это орущее "почему" будет не прекращающе звучать в голове, даже когда они с Энн вернутся в дом, и он отпустит ее наверх. Одну. Почему блядь он не пожелал продолжить? Она ведь сама поцеловала его. Она не убежала. Она смотрела на него без испуга, когда поцелуй на мгновение прервался, и они встретились взглядами. Но что-то под ладонями — как будто напряжение, с электричеством страха (ее ли?). А может теперь боится именно он. Все запоганить. Может быть ждали слишком долго, чтобы он до конца поверил, что с ним ей будет хорошо. Может...? Нихуя не может — он хочет ее. Стояк, что обозначился еще во время поцелуя, мешает удобно устроиться после на диване. Закрыть глаза и начать дышать более спокойно. Не думать о том, что все, чего хочется, так это встать и подняться к Энн в комнату, и плевать уже на то, что эти недели она, как напуганный кролик, спала или не с ним, или на самом краю, боясь, отстраняясь. Она ведь не сбежала. Она первая начала поцелуй. Она.... Он проводит языком по губам, а после с ворчанием тихих матов, поворачивается на бок. Прислушивается. Почему оно блядь все должно быть так сложно? Ниган заставляет закрыть себя глаза.

16.

Энн не знает, сколько она так лежит, уставившись в потолок. По внутренним ощущениям – уже несколько часов. Она бросает быстрый взгляд на часы — дисплей подсвечивается лунным светом. Прошло всего сорок минут с того момента, как Ниган оставил ее на лестнице и ушел на диван в гостиной. «Почему он не пошел со мной?» Она касается пальцами губ, там все еще чертов привкус чертового поцелуя. Не только привкус. Губы — «черт, черт, черт» — все еще горят. Как горит в голове не дающая ей покоя мысль: «Почему он не пошел со мной? Почему остановился?» [Потому что последние несколько недель ты не выказываешь заинтересованности и жмешься к краю? Потому что тот ублюдок чуть не отбил ему нутро? Потому что он устал ждать? Потому что дает тебе самой решить и не торопит? Или потому что побоялся, что стоит ему сделать следующий шаг, как ты снова психанешь? Видишь, сколько вариантов? Выбирай сама]. Энн хлопает глазами, удивленно постукивая себя по голове. Как-то странно слышать в своей голове… себя? Ей показалось, что там — в бликах кострах — она увидела лицо Ричарда, услышала его [нет, котенок, ты только моя], но его голос растаял со вкусом поцелуя. [А что было бы, если бы Ниган все же продолжил? На пляже? Ты бы опять в итоге убежала по какой-нибудь идиотской причине? Перевела тему? Он не причинит тебе боли. Ты помнишь? Тогда зачем ты делаешь так больно ему?] Энн казалось, что наконец-то чертов узел в животе развязался (после той гребаной-то истерики, когда что-то словно лопнуло внутри и освободилось, грозя затопить слезами ревы-коровы все вокруг). Но нет. Что-то все еще держит. Как будто наконец-то точно мёртвый Ричард вцепился ей в ногу и никак не отпускает. «Тогда почему я его больше не слышу? Это ведь не его голос. Это шиза?» Она переворачивается на другой бок и смотрит на дверь. [Ты сама себя держишь. Здесь больше никого нет. Только ты]. Энн встает. Под ногами мягкий ворс ковра, а по телу все так же скользит холодный шелк (не сняла платье, когда упала в кровать). Она тихо ступает вперед, осторожно спускается по лестнице, держась за перила. Что она будет делать? Что она вообще делает? «Может ему больше этого не надо?» [Ты за него-то не решай]. Шаг — один, второй, еще один, — она присаживается у изголовья, смотря на умиротворенное лицо Нигана. Энн действует дальше по наитию, как хочется, как чувствуется, как тихий голос — её голос — подсказывает. Этот голос говорит — да. — Ниган, — зовет она тихонько, с почти пугливой осторожностью и нежностью проводя пальцами по его щеке, — Эй. Я знаю, что ты не спишь. Я хотела сказать, что я.... Я готова. Ну... Если ты готов и не передумал. Потому что я не хочу…. Я столько тормозила. Я.... Блядь. Я очень много говорю. Энн склоняется к нему, целуя в уголок рта. От этого внутри теплеет, и никаких узлов. Когда Ниган открывает глаза, взгляд ни капли не сонный. Взгляд очень внимательный. Взгляд из темноты на Энн, что оказалась рядом. Он немного хмурится на эти ее "я столько тормозила", "ты готов и не передумал". На языке шутка о пиздец каком романтическом начале, что конечно же очень настраивает на секс. Но язык прикушен зубами. Ниган ничего не говорит. Спросонья взгляд у него нахмуренный (вечно она его будит посреди ночи, то криками, то пинками, теперь вон поцелуями). Впрочем, глаза-то его сонными как раз не выглядят. Возможно, она все профакапила. Возможно, они слишком далеко отступили назад, чтобы вернуться к тому, что вспышкой зародилось еще в бальном зале (или раньше? да, должно быть и раньше). Очень много возможно, но Энн выдерживает его взгляд. Она не будет жалеть, не жалеет и…. И воздух весь с остатками выходит из легких, когда он накрывает ладонью лицо Энн и сдвигает голову так, чтобы их губы вновь встретились. Не с этим осторожным касанием в уголок его рта. Ладонь Нигана на щеке ощущается горячей (тот жар огня, что не причиняет боль). Поцелуй — он кажется самым правильным из всего того, что было в ее жизни. Самым нужным и важным. Он не скажет, что-то в стиле "ты не обязана". Не скажет "даже если между нами ничего не будет, я не изменю своего отношения к тебе". Ниган даже не вспомнит это свое чертовое "люблю", брошенное для Энн у мертвого тела Ричарда, просто и дальше храня это ебаное чувство, что он уверен, нихуя уже не исчезнет. Он приподнимается вверх и тянет на себя Энн. Руками по ее талии, чтобы усадить на себя. Он заключает ее лицо в свои ладони и смотрит в глаза. — В любой момент я остановлюсь..., если вдруг..., — если вдруг внутри нее вновь проснутся страхи. Если вдруг, она перед собой увидит не его. — Я знаю, – шепчет она. Ниган ведет большим пальцем по ее губам, меняя его на свои губы, выдыхая. — Держись за меня, я отнесу тебя в комнату. Диван не лучшее и самое удобное место, — поцелуй тягучий и медленный до того, как встать. Энн знает, что он остановится, если она попросит. Она знает, что он не причинит ей боли. Она знает, что он не сделает ничего из того, чего бы ей не хотелось. Она знает это не только потому, что он неоднократно бился с этими словами в ее стену страха. Она знает теперь, потому что если не доверится ему в этом до конца, то они никогда не смогут пойти дальше и узнать, что там будет. А она хочет этого — пойти дальше, с ним. Энн держится за его шею, закопав поглубже в себе желание ворчать на тему его ребер, что она вообще плотно поела, что ему не стоит напрягаться. Она прикрывает глаза, утыкаясь носом ему в шею, чувствуя себя как на волнах, в которых нельзя утонуть. От Нигана пахнет костром, зефирками и океаном, от него пахнет своим. Он осторожно ставит Энн на пол. Она наблюдает за его движениями, боясь, что если пошевелится, то вдруг проснется, и все окажется сном. Она наблюдает за его движениями, растерянно, не зная, как поступить. Пять секунд сомнений и страх. Это не тот липкий страх, не тот ужас от представления, что случится, как бывало когда-то. Этот страх сродни затаенному предвкушению — от него подкручивает живот и покалывает кончики пальцев. Ниган аккуратно, очень аккуратно, поддевает пальцами лямки ее платья, позволяя шелку скользнуть вдоль тела вниз. Энн инстинктивно закрывается руками, переминается с ноги на ноги (ехидный голос напоминает ей, что она не была такой скромной на вышке, но то было совсем другое). — Ниган, — едва слышно говорит она, ступив к нему ближе, — я…, — быстрый взгляд на молнию на его брюках. Она как обычно: поступила по наитию, не продумав все до конца: — Я не знаю, что делать. Он улыбается глазами (своим все еще слишком завороженным взглядом, который не может отвести от Энн). Он ведет подушечками пальцев вдоль ее левой ключицы. Облизывая губы, что пересыхают как-то слишком уж быстро, но и дыхание у него кажется чересчур горячим, чтобы они не сохли. Сейчас может быть даже проще, чем когда-то очень давно было с Люсиль, потому что с годами внутри действительно больше терпения, которое дает понимание, осознание: где и в какой момент нужно быть чуть более спокойным. Сейчас, когда Ниган все же мягко отводит руку Энн, не позволяя ей закрываться от него. — Не прячься..., — его храбрая девочка, что бросается в самую гущу мертвецов, — ты очень красивая, Энн... ,не надо прятаться. Он оставляет поцелуй посреди ее ладони, замерев в этом, уложив после ее руку на свою щеку, шагнув ближе. Он улыбается глазами на ее признание. Его маленькая, храбрая девочка, что спасла его жизнь не раз. Своим шагом ближе он немного оттесняет Энн к кровати. — Я подскажу. Мы сделаем все вместе, — в следующую минуту он избавляется от своей футболки, что ляжет на пол поверх шелкового платья, через которое перешагивает Энн. После, помогая Энн опуститься на кровать, склоняется над ней, скользнув губами вдоль ее шеи, оставляя мягкие поцелуи. Руки изучают бедра. Ладонь бежит вдоль животика по ребрам вверх. Встречаясь с губами, что останавливаются в районе груди. Ниган все еще осторожен. Мягок. Каждое касание не давит. Ладони и пальцы. Губы. Зубы, что лишь слегка прихватывают соски. Он не спешит избавляться до конца от своей одежды. Он и для Энн оставляет последний островок из тонких трусиков, под края скользнув пальцами. Пробуя. Ниган не давит массой своего тела сверху. Помнит, какая у нее начинается паника. Не хочет повторения. Не хочет испортить ничего. Поэтому и оказывается на спине, подзывая Энн ближе. Ее руки в его ладонях. Он осторожно укладывает их на свой живот, ведя вниз. Смотрит. Наблюдает. Помогает. Возбуждение требует ускориться. Пульсация в члене, что напряженно трется об трусы и ширинку. Огонь внутри груди требует уже взять свое. Но это как чертова игра со считалочкой, что должна была решить, кто умрет, а кому дальше жить с чувством вины, горя, злости. Только сейчас он действительно получает от подобного удовольствие (от этой медлительности). Сжав губы, он толкает в зубы стон, когда помогает Энн расстегнуть ширинку на своих брюках, запуская ее руки со своими под трусы, давая ей в своих ладонях почувствовать его член. Энн, стараясь не сопеть и не дышать уж слишком громко, выдыхает через нос (как же горячо). Она не сводит с него взгляда, цепляясь за эту оберегающую бездну, как за спасательный круг, когда он помогает ей опуститься на кровать. По коже — табун мурашек, и она уверена, что дело тут вовсе не в открытом окне. Она смотрит за тем, как по белой коже, подсвеченной лунным светом, скользят губы, руки, пальцы (она комкает в кулаках простынь). Она смотрит за тем, как губы оставляют поцелуи на ее теле, не минуя все тех следов, из-за которых так страшно было всегда позволить себе думать, что она хоть когда-нибудь сможет захотеть кого-то по своей воле. За тихим стоном глубокий вдох и выдох, когда едва-едва зубами прихватываются соски. Вдох-выдох, и новый стон, когда пальцы чуть ныряют под резинку трусиков (тепло, зарождающееся внизу живота, протягивает свои щупальца по всему телу). Энн очень смутно помнит, что в возбуждении, желании нет ничего страшного — естественный процесс. Только такое…желание — оно незнакомое. Ей когда-то давно было всего лишь любопытно. Любопытно, когда пацан — сам несильно опытней ее — изучающе трогает ее грудь. Любопытно, когда собственные руки елозят по телу, испытывая новые ощущения, проверяя, от чего кровь сильнее приливает. Сейчас — «ох» — по-другому. Сейчас она поднимается на самую верхушку русско-американских горок, и с каждым приближением к верху перехватывает дыхание. Она запоминает, что ей нравится, когда он не торопится, пусть ее тело (да и его) требует большего. Нужно время, чтобы тело и отбитые мозги подружились. Ниган это чувствует, Ниган это знает. Он знает ее. Энн послушно, с робкой улыбкой, садится на него сверху. Незнакомо, непривычно, но так даже…спокойнее? Любопытнее? Почти захватывающе смотреть на него сверху, наблюдать за тем, как бьется жилка на его шее, как раздуваются ноздри, как он облизывает губы. Захватывающе чувствовать под ладонями напряженные мышцы живота, захватывающе изучать взглядом его реакцию, когда скользит руками вдоль его члена и чувствует пульсацию от того, как приливает кровь. Они в унисон прикусывают губы, когда Энн ерзает сверху, когда Ниган помогает приспустить свои брюки, поднимая вверх бедра. Он дает ей контроль, позволяя оказаться сверху — это осознание возбуждает не меньше, чем голодный взгляд, что скользит по телу — по ее телу. Энн упирается ладонями его в грудь (так сильно бьется его сердце) и начинается двигаться. Очень медленно, едва касаясь его члена, вперед и назад, ни на секунду не прерывая зрительного контакта (ей нужен его взгляд, нужно знать, что Он здесь). Движения распаляют. Она чувствует, как быстро мокнет тонкая ткань нижнего белья. Она не вполне уверена, что делает все правильно, но приглушенный стон Нигана подсказывает, как лучше. Вдох и выдох. Выдох и вдох. Его и ее. В унисон. Громче, быстрее. Внутри пожар и какой-то странный, для нее непонятный зов. Это словно слушать незнакомый иностранный язык. Интонации, отдельные слова вроде знакомы, но без должного опыта сложно связать все воедино. Она прислушивается к себе (чуть сильнее сжимаются его руки на ее бедрах, сильнее, но так же нежно), пытаясь понять этот зов, это желание. Чего-то не хватает. Она и не думала, что это ощущается именно так, вот этот желание — как в дурацких книжках — почувствовать в себе. Всегда до этого хотелось сказать парню: ну давай ты поработаешь руками, я — ртом, и разбежимся относительно довольные. Сейчас –— не так, совсем не так. Она сдвигает в сторону трусики, направляя в себя его член, стараясь думать о том, что это боль — она как прелюдия к чему-то приятному, новому, долгожданному. Энн вскрикивает, кусая щеки изнутри, вдавливая пальцы в грудь Нигана. Ниган вдыхает (с ощущениями, что бывают, только занырнув с головой под воду и углубляясь все больше и больше). Выдыхает (с жадностью выплевывая застоявшийся воздух из легких). И как будто все начинает плыть перед глазами, как если бы в крови было больше алкоголя, и он не остановился на выпитом, продолжая его в себя вливать. Он старается сосредоточиться. Продолжает смотреть на Энн. Он старается быть внимательным к звукам, что она издает. К ее движениям (даже к малейшему тихому вздоху от прикосновений, от того, как сильней сжимает под пальцами ее бедра). Смотрит, приподнимая голову. Немного. Аккуратно смещаясь под ней, чтоб было удобней. Чтобы для нее было спокойней. Чтобы у них все получилось. Его могло напугать это желание позаботиться. Быть осторожным. Ведь это он — тот, кто трахался последние годы без сложных мыслей, без желаний последствий, сменяя женщин, потому что от лишних эмоций тошнило. Ведь это он — тот, кто никогда не оставался с женщиной в постели до самого утра, вкладывая в ее руки полную власть над ним, потому что не был способен почувствовать потребность быть с кем-то до самого конца. Ведь это блядь он — тот, в ком уже давно видели только чудовище. Чудовище, что в эти минуты боится спугнуть, боится лишиться единственного (единственной), за что (за кого), уже и не кажется, а действительно готов умереть. Его ладони вдоль ее тела. Описывая изгибы. Его ладони сжимаются на ее груди. Под стон на собственных губах. Под первое движение, с которым так сложно не начать торопиться, требуя еще. Так хочется податься ближе. Хочется оказаться сверху. Хочется вбить Энн в пиздецки такой удобный матрас, что прогибается под ним с движением Энн на нем чуть сильней. Ему хочется ее поцеловать. Отнять у нее душу, вытянув с воздухом из ее легких в этом поцелуе. Подчинить. Завладеть телом, сердцем. Заразить ее мозг собой. Так, чтобы она уже и не знала, а как дальше без его рук на своем теле. Пальцами по шрамам. Сесть, согнув ноги. Сближаясь. Ладонью на ее затылок. И губы на ее губах. Если бы ему только рассказали когда-то, что даже за ослепляющей болью, горем, тянущемся через годы, последует вот это — может быть было бы проще не обратится в чудовище до самого конца. У него все внутри немеет. Еще на одно движение. Бедер. Губ. Рук. У него в паху стягивает болью мышцы, как давно уже не болело (и эта боль — она намного невыносимей той, что была все эти недели после избиения, драки). Ее не снять мазями, перевязкой, заботой и терпением. От нее хуй избавишься так просто. Ее горло под его пальцами. Кожа такая бледная под светом луны. Вспышка злости под самым сердцем, что еще кто-то смел к ней прикасаться. Вспышка надежды в самом сердце, что просит Энн избавиться от всех чужаков и помнить только его. Энн протяжно вздыхает, когда мужские бедра двигаются вверх, навстречу ее движением. Вновь и вновь со стоном кусает губы, когда держится за одну только мысль: «он не сделает мне больно». Она отстраняется немного, совсем ненадолго, чтобы привыкнуть к этому ощущению, чтобы дать привыкнуть мышцам. Совсем другая боль. Она опускается вниз, еще не до конца, пробуя. Это даже и болью нельзя назвать. Наверняка, у этого есть название, но не до семантики (не сейчас, не сейчас, не сейчас). Она замечает, она же видит, понимает, что Ниган бы мог сжать ладонями ее бедра сильней, мог удержать ее, мог активнее двигаться вверх, заполняя ее полностью. Черт его дери: она помнит их разговор про общие мужские душевые — да уж, стесняться бы пришлось другим. С тем, как она садится ниже, все сильнее сбивается от напряжения дыхания. Энн стискивает зубы, когда он поднимает вверх. Она завороженно наблюдает за тем, как напрягается его живот, плечи, как сильнее обозначаются жилы на руках. Почему она раньше не думала о том, как возбуждающе это выглядит?). Воздух. Отдать, забрать. Принять, подарить. Они сталкиваются языками, будто пытаясь друг другу что-то доказать (это напоминает их обычные споры, чуть ли не с пеной у рта). Они так тесно друг к другу прижаты, что Энн чувствует каждую мышцу на его теле, живот — как каменный. Сердца бьются так, словно им нужно взломать грудные клетки, чтобы уже оказаться рядом. Она выдыхает в его висок на следующее движение бедрами, прикусывает зубами мочку уха, языком по шее и снова зубами (просто чтобы оставить след, чтобы после знать наверняка — да, это было, чтобы напомнить чертям и Нигану, что Ад Замерз). Она смотрит в его глаза (а это так сложно, так сложно не прикрыть свои, но пусть он знает: она здесь, с ним, сейчас, а не где-то там отбивается от прошлого), когда его пальцы оказывается на ее шее. Не страшно — нет, не страшно. С ним — не страшно. Энн свободной рукой протискивается меж их телами, тянется пальцами туда, где сильнее покалывает, отдает пульсацией, жмет, натирая. Она вздрагивает, вдруг ощутив, как спазматически сжались мышцы мужчины. Она вздрагивает, ведя носом вдоль колючей щеки. Она выдыхает в его шею, чувствуя, как разливается внутри горячее. Она дышит тяжело, как после забега через пересеченную местность — так же, как когда-то дышала, убегая из Святилища, убегая от большого страшного Биг Босса с его похабной ухмылочкой, с тем, как он мог опошлить любое слово, с тем, как улыбался, проводя языком по нижней губе. Она прислоняется к нему — лоб в лоб. Смотрит в черноту глаз. Тихий голос внутри нее говорит: мое, мой. Если разбираться, связывая все воедино, как быстро найдутся ответы? Хочет ли он вообще искать ответы. Пытаться ответить. Связывая одно события с другим. Не похрен ли? Потому что есть здесь. Сейчас. Есть бусинки пота на его лбу. На ее бледной коже (по которой ведет пальцами, подхватывая, поднося к губам, пробуя). Есть ее и его руки. Есть то, что запирает воздух в легких и не позволяет дышать без стона, без хриплого, надрывного. И каким же дураком был, заявляя когда-то о чертях. Не видя за грязью, растянутой одеждой, спутанными волосами то, что сейчас прижимает к себе. Оставляя невидимые следы на коже, о которых будет знать он. Она. И никто другой. Усмехаясь под выдох, чувствуя, как зубы Энн проходятся по коже шеи, как бьется вена там же, ударяясь в ее губы на поцелуй после укуса. Целует сам где-то у подбородка. Целует, не срываясь. Двигается все с той же степенной осторожностью. Помогая, скользя вслед за ладонью Энн. Ведет, надавливая немного сильней. Ускоряя. И что-то щелкает (так громко, как раскат грома с молнией). Что-то срывается (вот он наконец-то нужный ключ, что дает открыть замок). Он обхватывает ладонями ее лицо. Совсем немного. Чуть от себя. Чтобы видеть его полностью. Чтобы насладиться ее принятием. — Моя храбрая девочка, — голос не громче доносящегося с берега шума океана. С нотками нежности (гордости). Нотками желания в полухрипе, осипшем, как будто все время до кричал, не переставая. Он, не прячась, любуется. Он, не скрываясь, ни от Энн, ни от самого себя, окончательно осознает, что брошенные в порыве отчаянья слова о том, что любит ее — правда. Лицо разглаживается. Как будто все напряжение, все то, что годы после смерти Люсиль копилось в нем, выходит с этим принятием собственных чувств. Ниган подается ближе. Вновь так близко, чтобы и дышать было тяжело. Губы на ее губах. Поцелуй. Гораздо требовательней. Настойчивей, чем каждое из прикосновений, что было. — Моя, — и пусть его выебут те самые черти в аду, который из-за него же и замерзли в эту ночь, он нихуя не жалеет.

***

Энн сидит сверху на Нигане так, словно это и впрямь не первое ее родео, и для них это вообще в порядке вещей. Энн сидит сверху на Нигане, склонив голову вбок, как любопытный, всклокоченный воробушек. «Интересно, он спит или придуривается?» Она поправляет замотанный вокруг тела плед, едва не сползший с груди. Ничего, оно еще придет к ней — принятие своего тела, понимание того, почему Ниган на нее так жадно смотрел этой ночью, почему не миновал губами, руками шрамы (от воспоминаний мышцы одновременно протестующие и ликующе заныли). Оно придет — Энн знает. Она внимательно разглядывает его обнаженное тело (да вот так, ей интересно рассматривать исподтишка под дневным светом, пока он дрыхнет или все-таки прикидывается). Тяжесть, что ощущается через сон — такая уже привычная (успокаивающая). Долгожданная. Не вызывающая никакого желания начать ругаться. Ниган через сон понимает, что скучал по тому, как ребенок среди ночи обвивает его руками, используя его вместо кровати, устраиваясь так, что ему уже и дышать нечем, от чего он окончательно просыпался. Ворча на все это дерьмо, но всегда так тихо, чтобы не разбудить Энн. Всякий раз максимально осторожно сдвигаясь, в поисках маленького островка на матрасе, где он сможет опять уснуть и вновь проснуться от все того же (от девчонки, что вжимается в него, цепляясь изо всех сил, как будто он баллон с воздухом на глубине, и его потеря означает смерть). Ниган не думал, что это может стать так для него сука важно: ощущать эту тяжесть. Понимать, что с ней у него внутри все становится спокойней и даже сны из полнейшего хаоса обретают что-то более адекватное. Не думал, что может так по этому скучать, и даже злиться за то (и на то), что его лишают желанного. Такой терпеливый. Твердящий через раз о том, что Энн не нужно спешить, что все можно откатить назад и начать с места, где она впервые не отшатнулась от его случайного прикосновения. Пытающийся примириться с тем, что вдруг оживший пидар, что должен был остаться только мертвым воспоминанием (вытесненным им же — Ниганом — впоследствие и из ее снов), установил новые условия в отношениях между Ниганом и Энн. Пытающийся — это ведь не означает, что у него все как пиздец хорошо получалось, потому что хотелось уже силой притянуть Энн к себе среди ночи, когда она в очередной раз (в домике на скрипучей кровати) отодвигалась на самый-самый край (а он смотрел через темноту в ее затылок, хмурился, сжимая зубы, и пиздец как было сложно не дышать так громко). Ему хотелось с ней поговорить, но что он бы ей по итогу сказал? Очередное "не бойся меня»? Был ли смысл это для нее вновь повторять? Она отстранялась (все дальше и дальше, пока они сидели на месте, пока он нормально не начал двигаться, без помощи Энн или стен). Она где-то была не с ним (он видел это по ее периодически ускользающему взгляду и затягивающемуся молчанию). И то, что он вообще согласился вновь куда-то идти, просто идти. Хуй знает куда. Хрен знает зачем (а он пиздец, как устал блуждать и ему нужна была передышка чуть более длительная, чем пару недель на зализывание ран). Все только потому, что он видел в ней то уже ему знакомое, что было после смерти ее друзей, пока они сидели в бункере. Она изнутри разрушала саму себя. Еще немного — он бы ее уже не собрал. Она отмечает про себя, что вот этот треугольник с выделяющимися подвздошными костями, с тем как угол ведет к паху — когда на него долго смотришь, екает внутри. Ворочается там что-то такое животное, голодное. Она рассматривает выцветшие со временем татуировки, и в голове очередная пометка: разузнать, как и когда. Она ведет пальцами по его отметинам и шрамам. Ведет от кистей к плечам. У него красивые плечи. Она никогда не отрицала того, что Ниган — мужик привлекательный, но сейчас это воспринимается совсем по-другому. Это ж она сидит на этом красивом мужике, пялясь завороженно, как когда-то в экран телевизора на мультики. Она смотрит на его шею и видит следы от своих поцелуев, от этого тоже так горячо сразу, и улыбка расплывается на лице — наверняка, жутко дурацкая и невозможно довольная. Тяжесть такая приятная. Вызывающая даже улыбку от долгожданного, и как будто это даже важней, чем то, что было ночью — ведь то, что было ночью, им еще до конца не осознанно. То, что было ночью, все еще им воспринимается одним из его многочисленных снов за время, что они провели с Энн. За каждый день, когда он просыпался со стояком и не особо-то его стеснялся, и не врал о том, что это обыкновенная физиология, природа, против которой: уж прости, ребенок, не попрешь, а не хочешь чувствовать мой стояк, упирающийся в твой зад, ну так и не подставляй его под него. Он и не хочет пока об этом задумываться, потому что подпусти он мысли о произошедшем ночью, его накроет паника. Он вынырнет тут же из сна (в котором хорошо, в котором он ощущает тяжесть Энн и как будто у них все нормально, как будто они и не встретили Ричарда, как будто поломанная Энн бита сейчас стоит у стены, ждет своего часа, и Бес тихо поскуливает, требуя, чтобы его пустили в кровать) в страхе не обнаружить Энн рядом, потому что та поняла, что натворила и сбежала от него. Потому что стало стыдно. Потому что еще была не готова, но испугалась, что он может от нее уйти, поэтому насильно заставила себя. Ему пиздец как не хочется думать о том (хотя бы еще чуть-чуть наслаждаясь этой тяжестью, которая может ему и вовсе всего лишь снится), что он все испортил, потому что не удержал свой член под штанами. Причинил ей боль. И ему даже похуй, что вдруг он стал таким неуверенным нюней, в харю которого, он бы с превеликим удовольствием плюнул, требуя собраться и не пороть хуйни о том, что она хотела его через силу. Через силу так не стонут. Не дрожат. Не подаются под каждое касание. Он же это знает. Он умеет чувствовать, когда женщина играет удовольствие, на которое ему в большей степени было плевать, если секс был не с Люсиль, а с любой иной шалавой в грязном туалете бара. В Святилище ничего не изменилось. С теми, с кем он трахался. И вдруг эта неуверенность. И страх. Вдруг эти сомнения. И ощущения, что он вернулся в клетку в подвале у Граймса, когда метался по ней после "она мертва" и так мечтал разбить собственный же череп об стену, чтобы только выбить оттуда «эта моя вина». Она же тогда ушла ничего не сказав. Может ли она уйти теперь? Вот так же, ничего не сказав. Энн склоняется над ним и выдыхает ему в губы, а когда распрямляется видит его взгляд — осознанный такой, прямой, вот ни капли не сонный. И бровь эта его, вздернутая. Морщинки лучиками разбегаются от уголков глаз. Энн никогда не понимала, почему в книжках пишут, что говорить вслух это страшно. Да вообще ничего страшного в том, чтобы сказать: — Привет, Ниган. Я люблю тебя.

WE'LL GO DOWN TOGETHER IMMORTALIZED