Paint it Black

      

Рёбрами прикрыв Чёрную дыру,

Все наши миры прямо в ней сожру.

Ни один фотон не сбежит уже.

Два октиллиона тонн грузом на душе.

Как-то ведь тащу, надо же.

      

(Noize MC — Вояджер-1)

             — Ты как-то похудел.       Чэн хлопает дверцей машины, покидая пассажирское сиденье, и заслоняется рукой от палящего солнца. Реплику Би он игнорирует и лезет назад за висящим на плечиках пиджаком. Слишком жарко, чтобы ехать в нем даже в охлажденной климат-контролем машине.       — Совсем за питанием не следишь? Все мышцы так проебешь, — констатирует Би и махает куда-то в сторону дома, откуда к ним навстречу уже спешит человек господина Цзяня.       — Ну и жарища, — выдыхает Чэн, недовольно морщась на белую сияющую гальку, которой покрыта гостевая парковка. — Дай воду.       — Ты меня вообще слышишь? — наседает Би, но протягивает бутылку.       Чэн прокатывает во рту воду и глотает с протяжным терпеливым выдохом.       — Да, я слышу, если тебе от этого легче. Ты мертвого достанешь.       — Столько лет ты набирал массу, чтобы вот так легко ее спустить? С годами нужно больше времени уделять питанию, особенно белку в…       Солнце сводит с ума. У дома Чэна все утопает в зелени и создает приятную тень, а здесь гений ландшафтного дизайна распорядился, чтобы не было деревьев: только белые галечные дорожки, патетичные шумные фонтаны и бестолковый газон. Все, чтобы ничего не отвлекало от главного — огромного особняка, поражающего своим размахом каждого, кто его видит в первый раз.       Би продолжает свои нотации о правильном питании и режиме тренировок, отчего Чэн благополучно выключается и плывет в мареве расшатанной прострации. Он не любит непрошенных советов: в его жизни и без того слишком много тех, кто любит поучать. Но Би уже давно вошел в режим постоянной надсады. Чэн бы сравнил его с мамочкой, если бы у него не было эмоционально отстраненной матери в далеком прошлом, и он имел чуть больше опыта в вопросе опекающих родителей.       — Может, у тебя проблемы? Знай, что алкоголь — не выход. Если тебе не с кем поговорить, то я…       Чэн чуть включается в реальность и в ахуе таращится в обеспокоенные глаза рядом.       — Да заткнись ты. Нормально все со мной.        Вообще-то Би был прав, и Чэн правда потерял в весе. Привычная одежда сидит совсем иначе, а времени снять мерки и заказать новую нет. И до этого момента он едва ли придавал этому значение, но нет, Би непременно надо взять, вытащить все на палящее солнце и ткнуть пальцем.       Би еще не в курсе, что Чэн периодически употребляет химию. Знать ему об этом совсем не обязательно, потому что он душный зожник до мозга костей и проедает плешь даже на тему алкоголя. И если Би самым невообразимым образом узнает про вещества, от его нудения Чэн заработает мигрень и потеряет последние крохи гуманизма. В светлом мире витаминов, протеина и шестиразового питания просто не могла даже закрасться мысль, что Чэн, когда-то его верный товарищ по залу, уделывавший Би во многих дисциплинах, закидывается пятью разными видами колес на все случаи жизни и шлифует это кокаином по особым случаям.       — Главное на фото прилично получиться, — добавляет Чэн.       — Мне до сих эта традиция кажется жутковатой.       — Зато в исторической перспективе наглядно видно, кто крыса и предатель.       Би на это брезгливо морщится, но уже через секунду кланяется подоспевшему юнцу в костюме-тройке. У того непослушные черные волосы, торчащие во все стороны, и пухловатые красные щеки. Он суетливо кланяется в ответ и бормочет себе под нос, что их ожидают.       Каждые три года господин Цзянь собирает весь свой клан на неформальный обед, коронным событием которого является групповая фотография на фоне особняка. Для Чэна это уже третья фотография. Он до сих пор помнит, как волновался в первый раз и как подрагивали его руки, когда человек господина Цзяня принес ему конверт со снимком.       Живое доказательство его признания, его положения, его принадлежности.       От былого трепета не осталось и следа. Чэн вырос, выросли его амбиции, и его больше не прельщает перспектива улыбаться рядом с бездарностями и жополизами из клана, которые смотрят на него свысока и продолжают сравнивать с отцом.       Сегодня эти свиньи будут потеть под жалящим солнцем. И Чэн вместе с ними.                     Господин Цзянь встречает Чэна в своем кабинете. Солнце через огромные окна благородно заливает удивительной красоты помещение. В воздухе стоит приятный аромат цветов душистого табака, расставленного в высоких вазах по разные стороны от стола.       — Я всегда высоко ценил тебя и твои способности, — тонкие губы господина Цзяня трогает мягкая улыбка. — Я давно не видел настолько организованного молодого человека. Ты демонстрируешь поразительные показатели, которые в свое время даже сниться не могли твоему отцу.       — Ну что вы, господин Цзянь, отец передал мне этот опыт, я всему научился от него. Он начинал в другое время. Мне еще далеко до его знаний и трудолюбия.       — Оставь показную вежливость кому-то другому. Я все вижу собственными глазами и делаю выводы. Если я тебя хвалю, я не хочу, чтобы ты сомневался в сказанном.       — Да, господин Цзянь. Я ценю ваши добрые слова, — очередной почтительный поклон.       — Но. Всегда есть «но». И «но» таких людей, как ты, в том, что они не умеют действовать в ситуации неопределенности. Достаточно одной маленькой лишней детальки – и они рассыпаются в прах. Это слабость, которая перечеркивает самые громкие достижения.       Чэн молчит, оставаясь в поклоне и уткнувшись глазами в ворс пестрого ковра, устилающего кабинет.       — Когда кто-то приходит и убивает твоих людей, пусть даже самых рядовых, чьих имен ты даже не знаешь, твоя задача как главы взять и раз и навсегда разобраться с теми, кто посягнул на твое. И если ты этого не сделаешь, оно перестанет быть твоим. Потому что все вокруг поймут, что к этому человеку можно прийти и забрать у него что угодно, а уйти безнаказанным.       Плечи Чэна окатывает холодом: Цзяню известно все, несмотря на все мыслимые и немыслимые попытки Хэ замести следы инцидента и тихо начать свое расследование. Очередное доказательство грустного факта, что от главы клана не скроется ничего в этом городе.       — Подними голову.       Морщинки у век господина Цзяня чуть углубляются, в них еще теплится недавняя улыбка. Но глаза серьезны, взгляд пристальный, опасный. Серый ханьфу изящно струится по худощавому телу с твердой осанкой.       — У меня есть повод начать волноваться?       — Нет, — губы Чэна еле расклеиваются и плохо слушаются, когда произносят это слово. — Я все улажу.       — Я не люблю, когда что-то идет не по плану. И ты тоже. Сделай так, чтобы подобное не повторилось. Мы возлагаем на тебя большие надежды. Ты ведь понимаешь, почему я отдал И именно под твою протекцию? Ты еще молод, твой свежий взгляд весьма полезен. Ты промежуточное звено между нашим поколением, — господин Цзянь кивнул на столпотворение гостей во внутреннем дворе. — И поколением моего сына. Он не будет таким, как я. Это в равной степени прекрасно и печально. Но он научится у тебя всему, что впитал ты, будет наблюдать за тобой, а когда придет время – займет мое место и скажет, что ты делал не так и как теперь делать по-новому.                     Даже в тусклом свете туалетной комнаты следы на рубашке хорошо различались. Был ли виной холодный пот после разговора с боссом или невыносимая жара на улице – уже и неясно. Придется нацепить пиджак и проходить в нем еще минимум два часа, пока все не закончится и можно будет уехать.       Под глазами темные и заметные круги — следы работы до трех ночи и попыток проснуться в восемь утра на не самом удобном диване. Тогда казалось удачной идеей сэкономить силы и остаться спать в кабинете в офисе. Теперь же Чэн мечтает приехать домой, накатить вискаря, послушать музыку, еще пару раз накатить, а потом, когда мозги уже в кашу, упасть бревном на ортопедический матрас с нанопокрытием за хуеву тучу бабок, сделанный на заказ.       Но мечты на то и мечты, чтобы оставаться несбыточными.       Во внутреннем скрытом кармане пиджака находится маленький пакетик с порошком. Кокаин никогда не был любимой панацеей от усталости, но это лучше, чем ничего. Нужно продержаться два часа, затем немного выдохнуть в машине по пути в бизнес-центр и там провести три встречи. Это относительно мало, часов в восемь вечера при хорошем раскладе он освободится. Конечно, до восьми он тридцать раз протрезвеет, но хотя бы два часа порошок позволит протянуть на пять с плюсом.       Чуть трясущимися от натянутых нервов пальцами Чэн высыпает содержимое пакетика на край раковины. Мизинцем равняет порошок в подобие дорожки и быстро припадает к ней одной ноздрей, резко вдыхая содержимое с ледяного мрамора. Заходит тяжело, где-то на слизистой встает комками, поэтому приходится двумя пальцами несколько раз сжимать нос в разных местах, чтобы быстрее разошлось. Хочется чихнуть, но Чэн подавляет этот позыв. Остатки собирает слюнявыми подушечками и слизывает. Убеждается, что на лице нигде нет белых следов (очень важно).       Примерно десять минут и можно немного выдохнуть, начав адекватно существовать.       — Кадровый голод, давайте называть вещи своими именами. Молодежь сидит у себя дома в Интернете, хрен их оттуда выкуришь. Нельзя же повесить объявление на сайте с вакансиями и ждать резюме по е-мейлу.       — А жаль.       — У меня нет таких проблем, — басит лысый красный толстяк.       — Еще бы, шлюх всегда хоть отбавляй, — над столом раздается одобрительный смешок.       — Мои девочки будут поумнее твоих бесполезных головорезов, — парирует толстяк, довольно склабясь. Это Цзы Хао, старый друг семейства Хэ, главный сутенер города. Владеет всеми крупными борделями и прибыльными точками удовольствия Ханчжоу. Четырнадцать лет назад, сразу после смерти матери, Чэна отправили к Цзы Хао на «практику». Пока его бывшие одноклассники протирали жопы в Сорбонне и Гарварде, Хэ Чэн занимался контрабандой филиппинок и на ночных рейдах помогал устранять конкурентов тогда еще только обрастающего точками сутенера. Отец находил это ценным и многогранным опытом. Чэн иронию не оценил, но опыта набрался на много лет вперед. После перевозки людей в грузовых контейнерах, когда до точки назначения живыми добиралась в лучшем случае половина, наркоторговля казалась чистым и благородным делом.       Еще с тех пор Цзы Хао всячески симпатизировал Чэну, помогал ему поднимать бизнес и на данный момент оставался одним из ключевых каналов сбыта товара в городе.       — Пусть сначала научатся два слова по-китайски связать, тогда разом уволю всех своих, как ты их назвал, «головорезов», и найму твоих милейших созданий. Я хотя бы платить им буду.       — У меня никто не жалуется.       — Так они не говорят по-китайски, — новый взрыв гогота разносится по внутренней территории особняка.       Господин Цзянь слегка подается вперед с легкой полуулыбкой. Тонкие пальцы перебирают дерево трости, покоящейся на острых коленях. Чэн ловит взглядом его профиль и отмечает скользящее в глубоких морщинах довольство. Интересно, что он видит перед собой? Двадцать до последней капли крови преданных ему людей? Прекрасно отлаженную систему, которую он выстроил собственными руками? Или двадцать потенциальных предателей, заглядывающих ему в рот в ожидании промаха?       Презрительная усмешка растягивает губы прежде, чем Чэн успевает ее осознать.       — Ты находишь что-то смешным, Хэ Чэн? — реплика Юй Чжана повисает в абсолютной тишине, сквозь которую доносится мерный танец фонтанов и звон посуды из кухни.       — Прошу прощения? — Чэн подбирается, рывком выныривая из своих мыслей. Сколько реплик он пропустил?       — Давай я повторю еще раз, — да уж будь добр, добавляет про себя Чэн. — Мы обеспокоены тем, что ценных кадров ни у кого особо не прибавляется.       — Может, не там ищете? — поддает напускной легкости, краем глаза замечая, с какой силой сидящий сбоку отец сжал салфетку. Уже можно примерно накидать в голове план, по которому он будет отчитывать сына за позор семейства. И вообще-то это до абсурдного забавная мысль, но хорошо бы сосредоточиться на разговоре за столом. — У меня таких проблем нет.       Ложь. Наглая ложь. Он говорит это только чтобы позлить Юй Чжана. Людей и правда не хватает. И если на одну вакансию в его официальном бизнесе сотни отборных кандидатов, то в нелегалке местные эйчары (Чэн так их зовет по корпоративной привычке) на стенку лезут. Не то чтобы желающих мало. Их как раз хоть отбавляй. Но это уже люди другого толка, чем те, что сейчас сидели за одним с Чэном столом. Нынешнее поколение не готово безропотно служить идеям клановости, соблюдать чистейшую иерархию и верить в непреложность приказов, отдаваемых сверху.       Либо же просто тупые. Таких большинство. И такие даром не нужны.       — Так расскажи же нам свой секрет.       — Всегда можно поискать среди наемников.       Мда, Хэ Чэн, ты нарываешься.       — Ну надо же, — если сарказм еще не начал капать в тарелку, то это Юй Чжан очень старается или просто в хорошем настроении.       Дело в том, что шесть лет назад Чэн буквально из-под его носа увел Хуа Би, сделав ему чуть более выгодный оффер. Никаких дипломатических изысков и не требовалось: просто выкатил кучу бабок, разглядев потенциал в уставшем от горячих точек наемнике. Хуа Би два раза просить не пришлось: его мотивация была очевидна. Это уже потом они как-то умудрились сдружиться. Но Юй Чжан до сих пор не забыл эту обиду в силу от природы говнистого характера и особой неприязни к Чэну, которую он открыто начал демонстрировать, когда старший сын Хэ занял свою нынешнюю позицию и из мелкого конкурента в наркобизнесе превратился в полноценную угрозу. При этом с Хэ Кангом Юй Чжан поддерживал добрейшие деловые отношения и его ничего не смущало.       — Здесь нет никакого секрета. Нормально платишь – счастливые наемники уже прыгают вокруг тебя на задних лапках, — нет, никакого намека на ситуацию с Хуа Би здесь не было, вообще ни разу.       — Спасибо за ценный совет, Хэ Чэн, — Юй Чжан косится на другую сторону стола, откуда доносятся одобрительные реплики.       — Пожалуйста. Ведь работать с умными людьми куда эффективнее.       — Кстати, а насколько умными были те трое? Или уже сложно оценить, когда они лишились головы?       От сжатых зубов сводит челюсть.       Чэн спешно пытается сообразить, что он может сейчас сказать, не спровоцировав открытый конфликт. Господин Цзянь с трепетом относится к традиции фотографироваться всем кланом, и уму непостижимо, чтобы из невинного обмена любезностями за обедом разгорелся полноценный скандал.       В голове пусто, а мысли теряют остроту. Можно винить во всем кокаин, но стоит признать главное — Чэн растерян и не знает, что ответить. Он проебался дважды: когда на его людей напали и обчистили точку, и когда об этом узнал весь клан. И сейчас проебывается в третий раз — своим молчанием.       Ладно, не весь клан. Отец не поднимает головы. Он тоже не знал? Видимо, сегодня в дураках остается только семейство Хэ.       Господин Цзянь выдерживает длинную паузу, прежде чем прерывает тишину.       — Досадное недоразумение.       Юй Чжан подобострастно скалится:       — Мы могли бы обсудить его подробнее. Так сказать, поработать над ошибками.       — Юй Чжан, уверен, Хэ Чэн сам с ними успешно справится. Он уже не раз доказывал, что достоин своего места. У него ведь впереди свадьба. Наверняка мысли только о невесте, вот и недоглядел, с кем не бывает.       Не бывает. Такое нельзя списать на мелкую оплошность. Глава обычно такое не прощает. Чэн готов сейчас смотреть куда угодно, лишь бы не в сторону Цзяня. Во рту скапливается слюна, он ее туго глотает.       — Будущий брак Хэ Чэна прекрасная новость еще и для всего клана, — господин Цзянь выдерживает значительную паузу. — Перспективы, которые открываются перед многими из нас после союза Хэ и семейства Лин — это новая веха в нашем общем деле. Возможности, которые предоставит господин Лин и его бизнес, поистине масштабны. Чэн выйдет на объемы товара, которые позволят зайти на новые рынки Австралии, Новой Зеландии и США. И, конечно, господа, здесь потребуется помощь каждого из вас. За что вы Хэ Чэна еще не раз отблагодарите.        Известие медленно переваривается за столом. На лицах тут и там постепенно вспыхивает понимание, пока в голове продолжают крутиться подсчеты. До Чэна начинают доноситься нестройные оживленные поздравления.       — Наконец-то наш мальчик остепенился! — Потное румяное лицо Цзы Хао сияет от довольства. — За это надо выпить!       — Выпьем же! — вскакивает со своего места председатель строительного комитета города. — За Хэ Чэна!                     Би прячется в тени вычурного фонаря с вензелями, единственного места у парковки, где можно хоть немного скрыться от обжигающего солнца. Вскоре он замечает Чэна, тушит сигарету о бордюр, а окурок складывает в карман брюк.       — Как все прошло?       — Отвратительно.       — Иначе и не могло.       — Господин Цзянь все знает.       — Не удивлен, — заключает Би и волевым усилием заставляет себя не продолжать комментировать ситуацию, но его хватает ровно до выезда с территории особняка. — Нет, ну знаешь, вот я же тебе говорил, что так и будет. Да, мы сделали все возможное, чтобы ничего не просочилось. Но у него глаза, — тыкает двумя пальцами в сторону своего лица, — везде.       Чэн досадливо вздыхает.       — Спасибо, что сообщил мне очевидное.       — Потому что с ним всегда так. Помнишь, в том году партию из Гуанчжоу в Гонконг просрали? — и, не дожидаясь ответа Чэна, продолжает. — На самом деле не то чтобы просрали, но тогда все пошло не по плану, вот совсем не по плану, а господин Цзянь хоба! И уже через час знал обо всем. Я, конечно, нашим людям доверяю, но быть уверенным в…       Рубашка неприятно липнет к спине, прижатая спинкой кожаного пассажирского кресла. Хуа Би не умолкает и продолжает вслух озвучивать свои умозаключения. Он всегда много говорит и суетится, когда нервничает, а причина у него есть: нападение на точку он воспринимает как личный промах.       Чэн отсутствующим взглядом провожает обочины за окном. Пусть Би и создает много шума, на пути к офису хотя бы можно выдохнуть ненадолго.       — …согласен?       Вопрос вырывает Чэна из безучастного релакса. Первого за последние сколько там часов? Чэн молчит в надежде, что Би просто замолкнет и не заметит, что несколько минут его вещания превратились в белый шум.       — Ты меня не слушал.       — Слушал.       — И что я сказал?       — Хуйню.       — Ммм, — тянет Би и левой рукой подпирает голову.       Видимо, он обиделся. И обычно Чэна это бесит. Но сейчас он достиг критической точки усталости, что уже поебать. Пусть обижается сколько хочет — хотя бы создаст тишину.       Еще минут двадцать они едут молча, пока Чэн все же не приступает к тому, что должен был сообщить Би еще несколько дней назад.       — Ты поедешь с ними.       — Почему мне даже не нужно спрашивать о ком ты?       — Потому что это твоя работа.       — И на хрена я там нужен?       — Ты задаешь тупые вопросы.       — Торчать целый месяц на каких-то бессмысленных съемках и подтирать сопли пиздюкам?       — Это твоя работа.       — Ты повторяешься. Когда я шел к тебе работать, условия были другие.       — Тебе что-то не нравится?       — Да, блядь, не нравится. Я не нянька. И не хочу впустую просирать время.       — Я доверяю тебе самое дорогое.       — Это сопливо, не верю. Попробуй еще раз.       Чэн жмет плечами, хотя Би на него даже не смотрит.       — У тебя нет выбора.       — Мое место рядом с тобой.       — Твое место там, где я скажу.       — Какая муха тебя укусила? У нас жопа в огне, намечается какой-то пиздец, а ты меня отправляешь… Еще раз, куда? Снимать деревни? Я из нищеты выбирался не для того, чтобы месить грязь в каких-то ебенях.       — Да брось, вдруг тебе понравится. Да, там не будет доставки протеиновых коктейлей и вип-спортзалов, но я верю, ты справишься.       — Ха-ха, очень смешно. А если твоя будущая женушка в следующий раз придумает снимать про наркомафию, ты ей дашь интервью? Или конкурентов позовешь? О, Юй Чжан от радости обоссытся!       — Цю… — бессильно выдыхает Чэн. Да, Би не может иначе, ему обязательно нужно выебываться, возражать и всем своим видом демонстрировать недовольство.       — Нет, правда, ты ей уже слишком много позволяешь. Добром это не кончится, — назидательно качает пальцем. — Посади ее дома и пусть там очаг семейный создает, баоцзы лепит, я не знаю.       — Всему свое время. А пока пусть довольная катается по своим деревням и говорит своему папочке, какой я хороший.       — Если бы мой батя не подох от алкоголизма, он был бы в ахуе с того, что сейчас бабам позволяют.       — Цзянь И бы сказал, что ты сексист.       — И получил бы по щам за такое.       Оба прыскают со смеху.              ***              Уже в лифте Чэн бездумно глядит на панель с кнопками и с минуту просто стоит с выставленным вперед указательным пальцем. Какая кнопка ведет на парковку? Хрена ли здесь P1, P2, P3 и P4? Где он вообще мог оставить машину? Здесь всегда было четыре уровня?       В памяти с трудом ворочаются воспоминания. Все смешалось в тугой узел нервов, злости и адреналина.       Кажется, он невыносимо долго стоял в пробке у ворот телецентра. Первое время он терпеливо дожидался своей очереди, пытался сделать все правильно и ничего не испортить. Но бессмысленное и томительное продвижение вереницы машин без конца и края постепенно сводили его с ума. Палящее солнце плавило асфальт под колесами. Салонные фильтры не справлялись, ветра не было, сигаретный дым стоял плотным маревом внутри машины. Чэн выставил температуру в семнадцать градусов, но его волнами прошибало то ли от зашкаливающего адреналина, то ли от отходняка после кокаина. Руки тряслись, он не мог с первого раза зажечь сигарету, но продолжал курить одну за другой. Внутри все грохотало набатом: «Ты все проебал, Хэ Чэн».       В голове стояли реплики отца. Прокручивались зацикленной фоновой записью, но с каждой минутой становились все громче и громче. Еще когда отвечал на вызов, Чэн знал, что его ждет плеяда ненависти и унижения. И он был даже сравнительно готов к этому, поскольку после обеда у господина Цзяня, где он получил публичную индульгенцию, ощущалась некая приподнятость и даже бесстрашие.       Все оказалось гораздо хуже. Отец вопил о том, что господин Лин рвет помолвку. Чэн даже не сразу въехал, как такое вообще возможно, что из-за парочки случайных трупов его людей, по сути, какой-то хуйни, которая нет-нет, да случается, может сорваться договоренность о браке и все последующие планы со строительством лаборатории по производству синтетических наркотиков. Полгода мучительных переговоров, где Чэн изворачивался как мог, чтобы заручиться поддержкой господина Цзяня, да еще и вдобавок бегал по Китаю за спецами, которые все это осуществят, только чтобы господин Лин убедился в серьезности его намерений. Что его инвестиции как главы фармацевтического концерна и, самое главное, уникальное оборудование и химикаты будут пущены в по-настоящему грандиозное дело, которое приумножит богатство и влияние всех участвующих сторон. Полгода титанических усилий, которые теперь господин Лин готов перечеркнуть из-за случайной резни и заявляет о не-на-деж-но-сти Хэ Чэна. Да-да, это слово, ненадежность, Хэ Канг выдал по слогам, четко, чтобы Чэн точно расслышал, что думают о нем и его бизнесе.       Единственным выходом оставалась благосклонность И Тон и что она вступится за Чэна. Хэ Канг не верил в этот вариант, однако объявил его последним шансом и рекомендовал Чэну звонить ему только когда все будет улажено, чего бы это ни стоило. Чэн даже не хочет предполагать, что отец под этим имел в виду.       Позабытые старые триггеры были спущены — Чэн ощутил себя совсем как в детстве, одиноким и беспомощным, когда внутри все панически клокотало от голоса отца, звенящего от гнева.       Пока он гнал в телецентр на машине с нарушением всех мыслимых правил дорожного движения, ему было по-настоящему страшно. Верил ли он в расположение И Тон, он сам не знал. Его предыдущие усилия ограничивались красивыми жестами в виде корзин цветов, что его ассистент выбирал и отвозил ей на работу, а также редкими встречами, во время которых будущие супруги совместно появлялись на светских мероприятиях и, к облегчению Чэна, практически не говорили между собой. А их редкий секс был настолько уныл и нелеп, что вряд ли мог стать хотя бы одним крохотным кирпичиком в укреплении их взаимной привязанности.       Когда Чэн все же попал на внутреннюю парковку телецентра, лабиринтообразную и плотно заставленную машинами, он почти бегом помчался в основное здание, едва сдерживая себя, дабы сохранить пристойный вид и произвести нужное впечатление. Ведь потное раскрасневшееся лицо еще никому не давало преимущества в переговорах.       Проверку выдержки ему пришлось пройти и дальше, когда две неприятные крысы в очках и с очевидным недотрахом не пускали его на съемочную площадку к И Тон, мотивируя это тем, что его нет в списке гостей шоу, а значит он никто и звать его никак. Чэн уже и не помнил, когда в последний раз его в принципе куда-то не пускали, поэтому знатно охуел и даже слегка растерялся, что, возможно, и к лучшему — в любой другой день в подобной ситуации эти две коровы уже трижды пожалели бы о своем поведении и непрерывно кланялись в попытках вымолить прощение и избежать неминуемого наказания. Но ему было не до мимолетной демонстрации власти: его реальная власть была под угрозой, на все остальное уже посрать. Пришлось сдержанно пояснить, кто он такой и что его привели сюда дела крайней степени срочности, а значит Лин И Тон, свою будущую жену, пусть и весьма занятую, ему нужно увидеть здесь и сейчас. Страхолюдины с сомнением переглянулись, но одна из них все же связалась по рации со съемочной площадкой и предупредила о визите.       И Тон была в разгаре съемок. Сцена в павильоне со всех сторон заставлена оборудованием: свет, камеры, звук, телесуфлеры. И бесконечные провода, змеями сплетающиеся под ногами. Чэн успел дважды споткнуться, пока пробирался к сцене. И Тон сидела в центре на кресле. Вокруг нее по два дивана с гостями с каждой стороны. Щедро загримированные лица что-то бурно обсуждали, коротко поглядывая на ассистентов и суфлера, чтобы понять, как отреагировать и что сказать дальше. Чэн даже обнаружил пару смутно знакомых лиц, с которыми пересекался где-то на мероприятиях, но не попытался напрячься и вспомнить их имена.       Лицо И Тон вытянулось, когда она заметила Чэна, рот в недоумении приоткрылся сам собой, но она спешно спохватилась, просияла и бросилась к жениху, попутно давая знаки съемочной группе о паузе.       — Познакомьтесь, это Хэ Чэн, мой… — секундная заминка, — будущий муж. Вы все спрашивали, где его можно увидеть. А он существует не только у меня в блоге, — шутку встретили одобрительным смехом.       К Чэну сразу начали стекаться заинтересованные, поэтому еще минут пять пришлось натужно улыбаться, пока не начало сводить щечные мышцы, отвечать на тупые вопросы о свадьбе и изображать до усрачки влюбленного жениха. Бог видит, Чэн старался изо всех сил.       Низкорослая девушка в комбинезоне пыталась сфотографироваться с Чэном и уже поднимала вверх руку с телефоном, но Чэн мгновенно заметил ее намерение, перехватил тонкое запястье и потянул вниз. Видимо, не рассчитал силу: девушка широко распахнула глаза и тихонько пискнула. Из-за столпотворения и суеты никто особенно не заметил этот короткий эпизод, но не Лин И Тон. Она сощурилась и, приблизившись, коснулась плеча Чэна.       — Не забывай, где ты находишься.       — Так, может, уделишь мне время?       — Я занята.       — Это важно.       — У нас сейчас…       — Это очень важно, — с нажимом произнес Чэн.       И Тон со вздохом кивнула и отвела Чэна в каморку три на три с кофрами для съемочного оборудования. Помещение темное, тесное, с плохой вентиляцией. И Тон по-хозяйски расположилась на одном из кофров и закинула ногу на ногу.       — И по какому поводу ты примчался ко мне средь бела дня с другого конца города?       Титаническими усилиями Чэну удавалось скрывать волнение. Капли холодного пота скатывались вдоль позвоночника. Дышалось все труднее, и он буквально из последних сил оставался стоять прямо.       — Твой отец хочет разорвать помолвку, — твердо произнес Чэн.       — Вот оно как, — с приподнятой бровью выдохнула И Тон и замолчала. Ждала продолжения. Гул вентиляции скрашивал неуютную молчанку.       — Не спросишь почему? — Чэн тоже умел играть в эти игры и иногда даже практиковал их, но теперь был готов на все, лишь бы эта херня закончилась и все снова шло по плану.       И Тон вытянулась и деловито постучала скрещенными пальцами по коленке.       — Если бы решал только отец, тебя бы здесь не было.       Чэн стиснул зубы и в который раз пожалел, что ему досталась далеко не дура. Сделал длинный выдох, хотя от И Тон не могло скрыться, что он на взводе.       — Я ошибся. И готов загладить свою вину. Мои люди уже…       — Да перестань, — нетерпеливо махнула рукой. — Мне не особо это интересно. Поднапряжешься, пораскинешь мозгами и все решишь. Я в тебя верю, — И Тон со смешком потрясла подбадривающим кулаком.       В карманах брюк Чэн и сам в это время неосознанно стискивал кулаки, глядя на довольную улыбку вроде бы все еще невесты. Она ловко брала инициативу и в ее круглых умных глазах плескалась свежеобретенная власть.       — И смогу убедить папу, что у тебя все получится, — И Тон подалась вперед, глядя снизу вверх на Чэна. — А еще скажу, что у нас большая и чистая любовь, как мы жить друг без друга не можем, — и рассмеялась. Но не заливисто и кокетливо, как часто делали флиртующие с ним женщины, а уверенно, низко, с твердым осознанием своих возможностей.       Он продолжал смотреть на нее, не допуская в свой облик ни тени выхолощенности. Но его начало подташнивать: то ли от ее слов, то ли от перенапряжения.       — Лучше скажи, что тебе нужно взамен.       — Какой деловой подход. Правильно, не будем терять времени, — мельком бросила взгляд на аккуратные золотые часы на руке. — Меня ждут на площадке.       — Что тебе нужно? — процедил Чэн.       — Деньги.       — Деньги? — даже переспросил, чтобы убедиться, что не ослышался. От простоты выставленного условия у него как-то резко отпустило мышцы: разжались кулаки, опустились плечи, вокруг стало больше воздуха. И даже гул вентиляции перестал быть таким назойливым.       — Много денег. Я хочу снять еще одну документалку. Помимо той, что ты уже частично проспонсировал. И запустить свое шоу.       — Сколько? — Чэн нетерпеливо достал телефон, чтобы записать цифру и потом не забыть, сколько бабла он просрет на каприз будущей (теперь уже точно) жены.       — Ммм, я посчитаю сметы с менеджером и вышлю твоему финансисту.       — Что-то еще?       И Тон задумчиво постучала указательным пальцем по губам совершенно чужим жестом, будто подсмотрела его где-то, и вот наступил тот самый момент, когда она может его выгулять.       — Хочу сделать ремонт в твоем доме.       «Началось», — досадливо пронеслось в голове Чэна.       — Мой дом в прекрасном состоянии.       — Теперь это наш дом, — И Тон выдержала театральную паузу, дабы насладиться произведенным эффектом, но Чэн и бровью не повел. — Хочу переделать некоторые комнаты под себя, освежить обстановку. Знаю столько талантливых дизайнеров… тебе понравится.       «Мне уже не нравится», — но вслух терпеливо произнес другое:       — Хорошо. Обсудим. Я встречусь с твоими дизайнерами.       На этих словах Чэн уже обернулся к выходу, тем самым давая понять, что разговор окончен, но только не для И Тон.       — Это еще не все, — то, как это было сказано, не предвещало ничего хорошего. Еще одно условие, возможно, самое трудное и самое важное, раз она оставила его напоследок.       В полутьме тесного склада лицо И Тон исказило надменностью.       — Мы, конечно, будем давать клятвы на свадьбе, но это все формальности. Я хочу, — она неожиданно встала и подошла почти вплотную к Чэну, — чтобы ты здесь и сейчас поклялся, что никогда мне не изменишь.       Сердце замерло. И снова забилось. Чэн тихо выдохнул, когда заметил, что задержал дыхание.       — Да я и не ду…       — Вот не надо этого! — выплюнула. — Думаешь, я не знаю, как это бывает? Не видела мужчин вокруг меня, таких, как ты. Не знаю, как это было у моего отца. Не знаю тебя, — ее губы стянуло омерзением. — Я хочу, чтобы ты был мне верен. Только я и никого больше… И если я когда-нибудь узнаю, что твой хер побывал там, где ему быть не следовало, ты очень сильно пожалеешь. Я превращу твою жизнь в сущий кошмар.       — Ну все, все, хватит, — Чэн вскинул ладонь перед собой. Надо же. Это как же она не уверена в себе, что опустилась до такого циничного шантажа. — Остынь. Кажется, эротические фантазии с моим участием тебе совсем голову вскружили. Что ты там себе напридумывала? Как я трахаю шикарных стройных моделей, пока ты сидишь и нянчишь наших детишек? Как же это банально.       И Тон поджимает губы и комкает в пальцах края блузки: она очевидно задета.       — Дорогая, я бы мог выбрать любую, мне даже делать ничего не надо было, она бы ждала меня после работы с тапочками в зубах и откляченной жопой. Но я же выбрал тебя.       — Давай ты эту херню будешь затирать кому-то другому. Ты выбрал не меня, а возможности, которые дает брак со мной.       — Именно поэтому я буду еще крепче верен нашим договоренностям.       Разжав ткань, И Тон вскинула голову и, приблизившись, тяжелым взглядом уставилась на Чэна.       — Тогда дай слово. Дай слово, что не изменишь мне.       Чэн похолодел. Вот как. А он, дурак, поверил, что сможет так дешево отделаться: новая документалка, собственное шоу, ремонт в доме. Это все прекрасно, но недостаточно, чтобы крепко держать его за яйца. Другое дело супружеская верность. Ее папаша по молодости ни одну дырку не пропустил, об этом знал весь город. И только когда его жена, мать И Тон, отправилась на тот свет, он ловко вжился в роль вдовца-страдальца, застегнул ширинку и начал петь о вечной любви.       — Ты меня плохо знаешь и делаешь поспешные выводы. Не в моих интересах рушить семью и терять достоинство.       — Ты сейчас готов сказать что угодно, — горько хмыкнула И Тон. Сколько драмы. Чэн даже почти поверил, что она и правда опечалилась.       — Возможно.       — Но я запомню твои слова, — тряхнула головой и снова посмотрела прямо Чэну в глаза. — И раз ты не хочешь терять достоинство, значит слово будешь держать. Потому что я свое тоже сдержу и помогу тебе.       Коротко чмокнула Чэна в щеку и выскользнула из каморки.                     Так куда же жать? P1, P2, P3 или P4?       Он едва стоит на ногах. Кое-как отыскивает автомобиль на гигантской парковке, хотя сперва все же перепутал уровень.       Последние шаги он преодолевает почти падая. Нет, он, разумеется, все еще идет размеренным шагом с отрешенным лицом, держит спину ровно, шея вытянута. Только уже у машины упирается ладонями в холодный металл, трясущимися руками не с первого раза открывает дверцу и валится на заднее сиденье.       От накатившей запоздалой и всячески сдерживаемой тревоги его буквально скручивает. Он сворачивается калачиком, насколько позволяют габариты.       И скулит.       Едва слышно. Протяжно. Мучительно.       Скопившийся стресс выливается ноющей болью в голенях. Она появилась еще когда он ехал в телецентр, но Чэн так старательно ее игнорировал, что по-настоящему ощутил только сейчас. В детстве эта боль приходила, когда он слишком много играл и бесился, а потом ночами подолгу не мог уснуть. Первое время мать приносила грелку и гладила ему ноги, пока не становилось легче. Позднее перепоручила это прислуге. Врачи говорили, что вырастет — пройдет. Вырос. Не прошло. С годами стресса прибавилось, а боль стала чаще и ощутимее.       Нервные окончания по передней стороне голеней вопят от перенапряжения. Хочется без остановки двигать ногами, но это не приносит облегчения. Можно растирать руками кожу, обложиться всеми грелками мира, но легче не становится. Эта боль рождается в глубинах тонких настроек тела, по сути, сильного и выносливого, но до определенных пределов. Иногда помогают обезболы. Таблетка фентанила сейчас была бы очень кстати, но Чэн забыл сумку с лекарствами в другой машине. Как непредусмотрительно.       А ведь пределы есть у каждого.       Даже у Хэ Чэна.       Его кидает в жар. Бьет дрожь. Он снова тихо скулит и стискивает в кулаках рубашку на груди. Сжимается еще сильнее.       Головой понимает, что нужно попытаться сосредоточиться и начать дышать. Техника 7:11. Ничего сложного: вдох на семь счетов, выдох на одиннадцать. Пару минут такого дыхания и симпатической системе придется сдаться и успокоиться. Но это бы сработало, если бы не рваные вдохи, похожие на всхлипы, сковывающие диафрагму пульсирующим давлением.       Борется ли он сейчас с собой и своим телом или с обстоятельствами, что лихо скручивают его и выжимают все жизненные соки?       Потому что он делал все, чтобы унять в себе надменного ребенка с побитым самолюбием и начать поступать как ответственный взрослый, как и должен. Как и всегда поступал. Просто сейчас, конкретно сейчас, он как будто немного не выдерживал. Может, если бы был другой день или другое время, было бы легче. И он вынес бы и не такое бремя. Как выносил всегда.       Он устал в попытках наскрести остатки терпения, воли и здравого смысла, потому что они любят отказывать в самый неподходящий момент. А сегодня, сука, апогей неподходящего момента.       Вдох. Выдох. Не получается? Еще раз тогда.       — Блядь, — ноги стягивает новым спазмом. Чэн нетерпеливым движением, цепляя носками за пятки, скидывает туфли, и с силой упирается горячими ступнями в пластик дверцы. Быстро-быстро растирает голени ладонями.       На глазах выступают слезы. Он бы зарыдал, но где-то на подкорке не мог позволить себе эту слабость даже наедине с собой.       Чэн знал, что может пережить многое.       Он пережил смерть матери.       Пережил одиночество и потерю жизненных ориентиров.       Пережил детское отчаяние брата и скорбь, болезненно сковавшую его маленькие плечи, поселившуюся в их доме.       Пережил переломы, ножевые, пулевые.       Пережил кровь, дерьмо и унижения. Свои, чужие. Пережил десятки людей, что хотели отнять его жизнь. Пережил пожары, аварии, насилие.       Пережил долги, суды и сотни тварей, что пытались его наебать.       Он переживает каждый божий день, где любая минута наполнена работой и ответственностью, которой становится все больше и больше. Где его телефон всегда должен быть доступен. Где он не принадлежит себе по-настоящему.       И иногда он смотрит в зеркало, холодно улыбается, по привычке оценивающе поглядывает на переделанный трижды у пластического хирурга нос, который ломали еще больше раз, вскидывает подбородок и знает, что он переживет и не такое. Что ни одна сука еще не сломила его волю. И если кто-то только попытается это сделать, он собственными руками вырвет ей глаза и заставит смотреть, что бывает, когда кто-то переходит ему дорогу.       Дыши, Хэ Чэн, дыши ровнее.       Еще.       Дыши, пока не успокоишься. Пока не выровняешься. Пока не справишься с этой болью, что сопровождает тебя всю жизнь.       Сейчас ты возьмешь телефон, позвонишь отцу и скажешь, что все наладил. Что ты готов и не так скрутить свое эго ради интересов семьи.       И ты все еще справляешься.