К Пастернаку

«О, да, кто-то недоволен, возмущен. О, господи! Чем я виновата, что он прочёл мои стихи?»

Ярик, в общем-то, ребёнок. Или очень чуткий и чувствительный человек с крайне сложно устроенным внутренним миром, но Саша предпочитает первый вариант. Ярик по-детски радуется подаренному набору лего, по-детски шугается тёмных углов и отказывается кататься на «страшных и вообще, Саш, ну какой дурак туда пойдет» американских горках, по-детски хрумкает шоколадкой и шуршит фантиками… Ярик на мир реагирует по-детски: открыто, пропуская всё через себя, чувствуя слишком сильно и слишком много. У него не то что панциря защитного нет, а даже кожи: не человек, а болезненно оголённый нерв. Сашу это нервирует первое время. Его раздражает, когда Яр на какую-то дурацкую шутку обижается. Из-за чужих слёз он вообще в ступор впадает. Потом притирается, обвыкается… Привыкает. Учится не дергаться из-за каждого тревожного взгляда или нервного вздоха и отличать, когда Ярик в беспричинно тяжело-грустно-депрессивном настроении, а когда что-то случилось, когда Ярика лучше не трогать и дать самому пережить всё, что внутри, а когда нужно всеми силами его из этого «внутри» вытаскивать. Система РДСЯ — Распознавания Депрессивных Состояний Ярика — работает исправно, но иногда всё же сбоит. Когда Ярик хмурится и взглядом по экрану ноутбука бегает беспокойно, Саша внимания не обращает. И в следующий раз. И потом. Дело вовсе не в том, что Саше всё равно — просто у него своя работа, свои мысли, своя усталость… Просто они оба на нервах из-за тщетных попыток выступления-спектакли-репетиции-жизнь в двадцать четыре часа впихнуть. Просто Ярик свои эмоции прячет, как может, пытаясь не быть обузой и не грузить окружающих, и на вопросы из серии «всё ли в порядке» отшучивается-отмахивается. Просто человеческие взаимоотношения — это сложно. Саша тревогу бьёт, только когда Ярик ноутбук не закрывает, а захлопывает почти, силу не рассчитав. Не злобно, а именно расстроенно и нервно. У Ярика руки дрожат нехорошо. — У тебя всё нормально? — вопрос дурацкий, но Саша почву проверяет. — Лучше некуда. — Слушай, ну… — Саш, не надо, а? — обрубает возможность диалога Ярик, — Давай без… Вот без этого. — Давай, — соглашается Саша, — А потом ты продолжишь нервничать, загонишься, доведёшь себя до нервного срыва, и у тебя от стресса пропадёт голос, и никто тебя на сцену не выпустит… — А может, и правда лучше, чтобы не выпустили… — голос тихий, но всё равно слышно, что подрагивает, как на грани слёз. — Чего? В ответ — нервная истеричная тишина. — Ты что себе напридумывал? — Саша правда не понимает. Для него каждый клубок комплексов Баярунаса — как самый первый, единственный и неповторимо непонятный. То ли Саша слишком просто устроен, то ли Ярик — слишком сложно, но мозг у них по-разному работает. Тараканы есть у всех, конечно, и казьминские никуда не делись, ползают и усами шевелят… Но Ярик — уникальный человек, и тараканы у него уникальные. — Я не напридумывал. Ну, правда, Саш, может… — Ярик губу прикусывает и взгляд опускает. — Не может. Расскажешь, что происходит, или мне тебя сначала пытать придётся? Ярик мнётся, на Сашу не смотрит. Саша использует запрещенный приём — на корточки присаживается перед Яриком, как перед маленьким ребёнком; за руки его берёт, взгляд усталый и испуганный поймать пытается и безмолвно просит довериться. Это работает лучше всяких уговоров. — Они… говорят, что я пою плохо, недотягиваю. — Кто? — И что переигрываю, — продолжает, словно бы не слыша вопроса, — И может, ну… Может, они правы? У меня есть фанаты, но... Может, меня любят за стримы, а остальное идёт в комплекте, типа можно и потерпеть? Я ведь… У меня же ни образования нормального, ни… — Так. Стоп. Тш-ш-ш. Давай ещё раз: кто такие «они»? — Пишут в комментариях… всякое. — Так ты из-за комментариев себя так накрутил?! — Саша, кажется, слишком резко реагирует, но для него негативные комментарии — и правда дело привычное. «Не то пальто», «зачем брать песни, если вы их не тянете», «зачем так уродовать композицию» — субъективные. «Как можно было не выйти на служебку, люди же вас ждали», «купила билет на Александра, а в последний момент оказалось, что состав изменили» — иррациональные или просто глупые. Саша свой уровень примерно понимает: ошибки признаёт, вокал сверхъестественным не считает, на звание «лучший артист всех времён и народов» не претендует. Даже если какой-то комментарий острым камушком впивается в душу, то Саша выдыхает, стряхивает его и идёт пахать дальше. Ярик словно бы съеживается и бормочет что-то, подозрительно похожее на извинения. Саша мысленно ставит себе двойку за поведение и единицу за умение поддержать близкого человека. Саше хочется сказать «тебе бы, милый, с этим прямиком к психотерапевту, а я не спец», но это очень сомнительный способ вытащить человека из пучины собственных мыслей, так что приходится спешно придумывать что-то другое. — Давай с тобой логически рассуждать, ладно? Положительных комментариев куда больше, так? Ярик крайне неуверенно кивает. — Люди у тебя на стримах хайповозы запускают и вообще ждут, когда ты петь будешь, да? К тебе на концерты люди из других городов едут, ты же знаешь. Чтобы тебя вживую услышать. Ярик опять кивает, но как-то механически, на Сашу не глядя и вообще словно бы не здесь где-то находясь. Саше этот пустой стеклянный взгляд ой как не нравится… И напоминает о прочитанном у кого-то посте о панических атаках. Это, конечно, вообще не тот случай, но Саша вспоминает описанные там техники и на скорую руку адаптирует их под ситуацию. — Перечисли, в каких постановках ты сейчас участвуешь. Пожалуйста. — Иисус, — тихо говорит Ярик, словно бы с трудом вспоминая, — Ну, который суперзвезда. Дама Пик. Садко. Последнее испытание. Монте-Кристо. — И ты думаешь, тебя бы позвали туда, если бы ты «не дотягивал» и «переигрывал»? Покажи мне театр, куда артистов зовут потому, что любят их стримы, я туда первый на кастинг пойду… На тебе мир клином не сошелся: тебя бы просто не взяли, если бы ты не подходил на роль. Знаешь, сколько молодых артистов... — Спасибо, успокоил… — тихо фыркает Ярик. Саша воспринимает это как хороший знак. Пытается язвить — значит, приходит в себя. — Поэтому эти твои «они» не правы. Нормально ты поёшь. И играешь. Любая творческая деятельность — вкусовщина, всем понравиться нельзя. И вообще, негативные комменты — признак популярности, — никакой научной базы под это утверждение, естественно, не подведено, но где-то Саша это слышал. Как известно, «где-то» — весьма авторитетный источник… Да и на войне все средства хороши, — Так что ты, считай, совершил новый виток в своём развитии… — И в своём сознании настолько преисполнился, ага. Саша неловко молчит, не зная, что сказать — запас поддерживающих слов подошёл к концу — а потом просто спрашивает: — Всё, выдохнул? Отпустило? — Немножко, — кивает Ярик, — Обнимешь? — Куда же я денусь, — вздыхает Саша, садится на диван и притягивает Яра к себе, — Впечатлительный ты мой. — Я больше не буду, — тянет Ярик. Саша только головой качает. Оба ведь понимают, что будет, еще как будет. С его душевной организацией день прожить без негативных мыслей и загонов — тот еще подвиг, на который очень редко есть силы. Психотерапия помогает. Такие вот вечерние разговоры, кажется, тоже, если и не в долгосрочной перспективе, то хотя бы здесь и сейчас. Саша бы правда себе хотя бы часть этой боли и этих сомнений забрал, но вселенная так не работает, а жаль. Или не жаль — зная Ярика, он бы еще сильнее загнался, что кто-то (из-за него?) вместо него страдает. Так что уж есть что есть. — А что мне надо сделать, чтобы заслужить «хорошо»? — внезапно спрашивает Ярик, нарушая тишину. — Чего? — опять зависает Саша. — Ну, ты сказал, что я пою нормально. Как далеко мне до «хорошо»? Ой, Саш, ты бы видел сейчас своё лицо… Не собираюсь я загоняться, просто шутя спросил, выдохни, а то ты похож… Даже не знаю… Мем с пикачу помнишь? Вот ты — он, — все ещё с легкой нервозной ноткой в голосе смеётся Ярик. — Ну тебя в жопу, — ругается Саша, пытаясь достать из пяток спешно ретировавшееся туда в ожидании очередного нервного срыва имени Ярослава Баярунаса сердце, — И если ты сейчас пошутишь так, как я думаю, то я тебе рот с мылом вымою, чтобы неповадно было. — Насилие над детьми! — пищит Ярик. — Тоже мне, деть нашёлся, — фыркает Саша, а потом внезапно чувствует под собой крайне острую детальку лего, извергает поток нечленораздельных ругательств и возмущается, — Ярик, блин, тебе сколько лет, что ты игрушки на место не кладёшь?! Боже, я живу с ребёнком… *** Саша — далеко не ребёнок. Он, скорее, очень усталый взрослый. Или очень усталый и очень взрослый. Или очень взрослый усталый. Или… В общем, всё плохо. Саша выдыхает медленно. Тянется к стакану с водой — мог бы пить и просто из канистры, но слишком ответственный двадцатипятилетний ребёнок, обитающий в его квартире, ворчит что-то про коронавирус и гигиену, так что проще не спорить и пользоваться посудой — делает глоток, морщится. Тёплая. Слишком тёплая вода. Хочется ледяной, чтобы зубы заболели и скулы свело — это обычно помогает отвлечься и отрезвляет, мысли в порядок приводит. Саша бы под холодный душ залез, но там сейчас Ярик, а страдать в его компании как-то не с руки. Так что приходится довольствоваться мерзко-тёплой водой. Если это и есть семейная жизнь, то она одновременно и менее, и более паршивая, чем жизнь холостая. Вместо того, чтобы отдохнуть после спектакля, Саша открывает Ютуб, вбивает название, дату и свою фамилию, а потом изучает отметки в сторис и постах инстаграма, выискивая кусочки своих арий. Смотрит каждое видео несколько раз, разбирает выступление по кусочкам, беззвучно пропевает ноты снова и снова, отмечая, где облажался. Ругает себя на чем свет стоит (и не стоит). Саша никогда не бывает на сто процентов доволен своим выступлением. Самая щедрая оценка, которую он может себе дать — «было почти хорошо». Саша — свой самый худший критик. — Приём, приём, земля вызывает Сашу! — тихо смеётся Ярик и плюхается на кровать, — Я говорю, душ свободен, ты вроде собирался. Саша даже не дёргается, когда с чужих волос на него летит десант холодных капель, только замечает тихо: — Господи, полотенце хотя бы постели, сам же будешь ныть, что на мокром спать противно. — Не Господне это дело — полотенца стелить, — фыркает Ярик, так и не дожидается ответного смеха и неловко поясняет, — Ну, я же Иисуса играл… Он, конечно, не бог, но сын божий, и… Саш, всё нормально? Ты чего смотришь вообще? Саша угукает в ответ на первый вопрос и героически молчит на второй, но Ярик сам в чужой экран заглядывает и хмурится недовольно: — Сашк, ну ты опять, что ли? Ну вот зачем? Саша плечами пожимает, а потом всё же поясняет: — Мне надо знать, что и как мне надо улучшить. Где исправить. — Тебе надо знать, за что сегодня можно себя тихо ненавидеть, — вздыхает Ярик и отбирает телефон, — Ну мы же с тобой уже говорили, что это не окей, Саш. То, как ты снова и снова каждый выход на сцену отсматриваешь... Мы выступили, ты был хорош, спектакль закончился, всё. Теперь отдыхать и баиньки. Ответа Ярик не дожидается и снова повторяет: — Всё правда хорошо было. Ну ты что, мне не веришь, что ли? — А ты что, сказал бы, если бы было плохо? — тихо спрашивает Саша. Ярик несколько секунд думает, а потом отвечает: — Сказал бы. Не в таких выражениях, как ты себя мысленно ругаешь — «всё, Казьмин, это был полный провал, пора тебе заканчивать карьеру и идти игры стримить на постоянку, если кто-то после этого позора ещё захочет тебя смотреть» — но сказал бы. Саш, ты правда не веришь? — Верю, — потому что слишком уж честно Ярик говорит, — Но ты необъективен. В силу… Очевидных причин. Ярик не отвечает — клацает пальцами по экрану телефона. Саша внезапно исходящие гудки слышит, вскидывается, телефон выхватывает и вызов судорожно сбрасывает: — Ты чего… Кому… Ты время видел вообще?! — Ане. Если её мнения тебе тоже недостаточно — то Толстокорову или Ногину. Могу Владимиру Ивановичу позвонить, он тебе даст свой авторитетный режиссерский комментарий, — поясняет Ярик, — Скажу, что у его артиста временное помутнение рассудка. С ума в роли Иуды сошел, да так обратно и не вошел… Саша наконец улыбается — кажется, впервые за вечер. Ярик это замечает, но всё равно уточняет осторожно: — Звонить? Мне не сложно, Саш, правда, — к себе Сашу притягивает и целует в макушку, — Ну что ты опять себе напридумывал там, а? Знаешь, что мне бабушка часто говорила? Дурная голова рукам покоя не даёт. А у тебя дурная голова самой себе покоя не даёт, и еще горлу и связкам. И вообще, это ты не объективен. Ты же сам себя оцениваешь — это, получается, субъективная оценка. А я со стороны — объективная, значит. — Мне кажется, это вообще не так работает… — пробует возразить Саша. — Тебе кажется, — отрезает Ярик. — Ладно. — Правда ладно или «я-подожду-пока-ты-заснешь-и-продолжу-смотреть-отрывки-своих-арий-и-загоняться» ладно? — Господи, Баярунас, кто и где учил тебя разговаривать такими сложными предложениями… — Саш, — тревожно повторяет Ярик, а потом предлагает, — Если тебе это так важно, давай после спектакля вместе видео смотреть? И обсуждать. Но только один раз. Чтобы без твоих этих обсессий. Саша собирается пошутить что-то из разряда «ты это слово на психотерапии выучил или специально словарь читал в антракте», но вместо этого речевой аппарат выдает совсем другую последовательность звуков: — Ладно. И прежде, чем ты спросишь — «правда ладно». Ярик по голове его гладит, и Саша в свои тридцать один внезапно чувствует себя как в детстве. Спокойно, тепло, безопасно. Естественно, самокритика никуда не уходит, но становится немножко полегче. Иногда это самое «немножко» — именно то, что нужно, чтобы снова почувствовать себя человеком, у которого есть шанс на счастливое будущее... Или хоть на что-то в этой жизни. Саша улыбается грустно и одновременно тепло, а потом всё-таки садится на кровати, из объятий выбираясь: — Я в душ. — Только совместный просмотр выступлений актуален уже в следующий раз. Сегодня ты явно насмотрелся, пока я мылся. — Просто честно скажи, что хочешь спать и планируешь уснуть, как только за мной закроется дверь, — усмехается Саша. Ярик возмущается, что его в этом доме не любят, не ценят и вообще всячески очерняют, стоит только отвернуться. Саша шутливо возмущается в ответ. Горячие струи душа и правда смывают всё плохое, как в дурацком литературном клише.