Глава 1
16 сентября 2020 г., 13:52
За обледенелым окном сквозь тьму и мутную снежную мглу едва определимая линия горизонта окрасилась холодным проблеском рассвета. Для этих суровых мест пронизывающие ледяные ветра совсем не редкость, особенно в сырые снежные зимы, какая выдалась в этом году.
Ветер резкими порывами, словно беснуясь, сдувал и расшвыривал колкое крошево щедрыми горстями, разбрасывая его в разных направлениях. Видимость снижалась до нуля, сливаясь в одну стылую непроницаемую серость, превращая наш обособленный коттедж на окраине деревни в одинокий маяк посреди морского шторма.
Однообразная картина за стеклом привычно нагоняла уныние и способствовала меланхолии. Последнее время подобное настроение стало моим естественным состоянием по утрам. Все же этот суровый край не для подобных мне изнеженных натур, хотя, признаться, в местной природе было свое неповторимое очарование, но не в период неистового буйства стихии. Скорее бы уехать…
На первом этаже, на кухне, едва слышно, чтобы не разбудить домочадцев, Изабель уже деловито позвякивала кастрюлями, а пастор Роберт уже около часа невнятно бормотал за соседней стеной, мерно расхаживая в своем кабинете — репетировал очередную проповедь для воскресной службы.
Сознавать, что эти чужие, но уже не совсем посторонние люди, включая двух младших братьев, теперь для меня единственная и настоящая семья, было до сих пор странно, но отторжения не вызывало.
Еще более удивительно, что я вполне спокойно восприняла свое невероятное попадание в чужое взрослое тело — тело Минервы Макгонагалл, если быть точной. Почему? Сама не понимаю.
Может, потому, что в прежней жизни меня ничего уже не держало и я была готова уйти за грань. Или устала прозябать чужими ожиданиями и отчаянно захотела перемен, пусть даже ценой собственной смерти. А может, всегда по-детски мечтала о чуде, и оно, наконец, случилось, правда, совсем не так, как я предполагала, да и несколько запоздало по времени.
Но самое поразительное, на мой взгляд, это то, что наши сознания с прежней хозяйкой тела так смешались, что я уже не чувствую себя отдельной, той, кем была раньше, словно всегда была такой, какая сейчас. Мы обе будто бы дополнили друг друга, дав шанс из двух сломленных людей создать одного, но полноценного и жаждущего жизни. И всё потому, что мы обе познали невыносимую боль потери и опустошительное разочарование. Я утратила желание жить и помнить, а Минерва — чувствовать и ощущать.
Минерва… её дух исчез, а сознание накрепко смешалось с моим, и она великодушно оставила мне всё — отголоски влиявших на меня эмоций, тело, память, рефлексы и… магию. Да, я неожиданно попала в знакомый по книгам волшебный мир, где возможно всё, даже такое волшебство, как мгновенное перемещение во времени и пространстве.
Пожалуй, самым странным было каждый раз видеть свое отражение. Не хрупкую невысокую блондинку с мягкими локонами и робким взглядом, а высокую худощавую незнакомку со строгим выражением огромных зелёных глаз и роскошной копной черных кудрей, беспощадно убранных в низкий тугой пучок. Ей было всего двадцать лет, мне — немногим больше…
Она была из тех ярких и живых девушек, кем я всегда втайне восхищалась, и на кого мечтала походить — сильной, дерзкой, уверенной и бесстрашной. Увы, даже сильные и бесстрашные однажды могут отчаяться и проклясть судьбу, но это лучше, как по мне, чем быть никем в угоду чужой воле и прожить тоскливую жизнь незаметной безмолвной тенью.
Меня звали Мэри. Вполне подходящее заурядное имя для такой тихони, как я. Мой отец — мировое светило в области химии, лауреат множества престижных премий, и профессор Королевского университета, отличался властным характером и непримиримостью к чужому мнению. В нашем доме все беспрекословно соблюдали его слово — отказов и возражений своим приказам и замечаниям он не принимал.
Моя мать обожала мужа и смотрела ему в рот с таким искреннем всепожирающим восторгом, что ни о какой поддержке с её стороны и речи не шло — отец всегда точно знал, как должно быть и не нам с ним спорить. А у меня был слишком мягкий и робкий характер, чтобы ему возразить, и выслушивать потом нудные и выматывающие душу отповеди. Взбунтоваться и настоять на своем в моём случае означало — порвать все родственные связи и навсегда потерять семью — суровый отец всепрощением не отличался.
Подобная цена всегда казалась мне чрезмерной, я искренне любила родителей, тем более, что их не выбирают, просто они такие, какие есть. Но у их любви и заботы была и другая сторона, сводящая меня с ума и заставляющая ночами периодически беззвучно плакать в подушку.
Меня никогда, сколько себя помню, не принимали всерьёз. Я была очень поздним ребенком, и каждый в доме с позиции своего опыта был точно уверен, как мне нужно прожить жизнь, и моё мнение в этом вопросе абсолютно не учитывалось.
Особой близости между нами никогда не было, как и не было ничего общего — меня вводили в сон их взрослые занудные неспешные беседы, а их раздражали моя детская живость и фантазии. Я по-детски настойчиво пыталась поделиться с ними моим внутренним миром, полным волшебства, а они — быстрее сделать из меня свое скучное подобие. Мы были полярны, как небо и земля, и никогда не понимали друг друга, но мне приходилось подчиняться их воле.
Сестра давно покинула отчий кров, родители были вечно заняты собой, а в одиннадцать отправили меня в пансион королевы Анны, дабы я смогла освоить светские манеры, завязать нужные знакомства, и впоследствии выгодно выйти замуж.
Этикет и манеры я освоила, а в остальном родители просчитались, но пансион стал мне настоящим домом, подарив семь лет свободы и много интересных знакомств, пусть и не особо выгодных, но приятных. Родители оплатили мне самое лучшее образование, но я, увы, не смогла оправдать их надежд и стать светской леди.
Стоило мне, в детской наивности, на каникулах похвастаться своими успехами, как отец презрительно кривил умное надменное лицо. Мама, даже не пытаясь скрыть досаду, заискивающе искала взгляд мужа, словно каждый раз извинялась, что я уродилась такой нелепой. Уж больно я походила на мечтательную двоюродную тетушку с материнской стороны. Она в свои сорок три до сих пор еще была не замужем, путешествовала, увлекалась йогой и восточной философией, вечно витала в облаках и не признавала условностей. В общем, считалась в моей семье странной особой, о которой лучше не упоминать в приличном обществе.
Когда они так переглядывались, я вновь чувствовала себя виноватой, что своей неуместной неловкостью испортила всем настроение. По единодушному мнению семьи, мой легковесный мозг мог содержать в себе только ничего не значащие девичьи глупости.
Я постоянно была не к месту в своей семье. Увы, я была паршивой овцой в элитном племенном стаде, и мне никогда не позволяли этого забыть. И лучший способ лишний раз не нарываться на сочувствие и жалость — молчать и послушно делать то, что скажут.
Впрочем, подобная тактика позволяла мне потихоньку заниматься тем, что мне интересно, не нарываясь на прямой запрет — родители в таком случае задним числом предпочитали считать все блажью безмозглой избалованной девчонки, чтобы лишний раз снисходительно пожурить и беззлобно высмеять меня за вечерним чаем — чем бы дитя не тешилось…
Обычно старшие дети мечтают быть младшими. Тех родители больше балуют, ласкают, меньше с них спрашивают и наказывают. Но в нашей семье всё уважение и признание заслуженно принадлежали старшей сестре, отвечавшей ожиданиям родителей, а мне досталась незавидная роль домашнего питомца. Любимой, тщательно оберегаемой и обласканной всеми членами семьи домашней зверушки, что непременно пропадет, стоит ей оказаться одной на шумной улице. И, разумеется, безмолвной и послушной, чтобы не особо раздражать строгих хозяев.
Я оказалась выбраковкой, на которой природа изрядно отдохнула — позором семьи Корингтон, а вот сестра Эспер — заслуженной гордостью и хвалой родителей. Она унаследовала талант отца, и уже с младшей школы участвовала во всяческих научных олимпиадах и химических турнирах, а в свои неполные сорок возглавляла одну престижную частную медицинскую лабораторию, соревнуясь с довольным родителем в научных статьях и разработках. Единственной гордостью и надеждой отца на то, что его фамилия не умрет вместе с ним и останется в научных кругах еще долго.
А мама — прекрасная домохозяйка и светская леди, была счастлива, что старшая дочь вовремя вышла замуж за достойного человека, умела прекрасно вести хозяйство, мастерски совмещая карьеру, материнство и домашние хлопоты.
Я же в точных науках не понимала больше программы колледжа — мне это было совсем неинтересно, и уж тем более мне не хотелось вникать в эти скучные дебри больше положенного. Как и не интересовали меня секреты приготовления сложных замысловатых блюд, коими можно поразить приглашенных на светский ужин. Или какие химикаты смешать, чтобы оттереть сложное пятно на плите, каким составом отбелить кружевные шторы и накрахмалить скатерти, чтобы хрустели. И уж точно мне было все равно, какими своевременными сплетнями развлечь важных гостей.
Отец жил наукой и ценил только ум, а мама — светский лоск, вес в обществе и умение достойно устроиться в жизни. А я была простушкой, не тяготеющей ни к науке, ни к светской жизни и замужеству, и уважать меня, вроде как, было не за что, оставалось только любить и баловать за добрый покладистый нрав и миловидность.
Я вечно витала в облаках, жила в мире книг, поэзии и музыки, и до реальности мне не было особого дела, слишком некомфортно мне в ней было. Просто у нас с моей семьей были слишком разные интересы.
Замуж не торопилась, и, наверное, в Барнсбери, как и во всем Лондоне, не осталось ни одного богатенького маменькиного сынка, приглашенного деятельной мамой на чашку чая, который бы не знал, что в мезонете в самом конце улицы живёт старая дева, которую всё не могут пристроить в добрые руки.
Мне было всего двадцать два, но в нашем кругу если у тебя не появилось помолвочного кольца на пальце к окончанию пансиона, то можно смело ставить крест на хорошей партии, ибо всех достойных разобрали, а, значит, ты — неликвид.
Впрочем, мама так и не оставила попыток свести меня с подходящим кандидатом. При ней приходилось чинно сидеть и мило улыбаться, а на первом же свидании я давала ухажерам решительный от ворот поворот. Я не могла возражать родителям напрямик, но кто сказал, что не могу втихаря схитрить к своей пользе?
К слову, многие парни уже имели подруг, и вовсе не стремились жениться на мне, а приходили только ради увещевания своих настырных родительниц. Так что мы, пересекаясь потом на вечеринках друзей, общались вполне по-дружески.
С детства занятия музыкой стали для меня спасением и отдушиной. Учителя искренне мной восторгались и пророчили мировую славу. И это было единственным занятием, где мне всё давалось без усилий и с удовольствием. Правда, и тут я была способна лишь точно и виртуозно подражать великим, но не явить миру что-то новое — своё ощущение и видение музыки. Впрочем, я наслаждалась самим процессом полного единения с чужими эмоциями, и не особо печалилась, что не могу их генерировать сама.
Я легко выигрывала музыкальные конкурсы, где не требовалось импровизации, и всерьёз мечтала заняться музыкальной карьерой, получив после окончания пансиона несколько серьезных предложений. Хотя для родителей мое увлечение было не более, чем хобби.
Отцу не особо нравилось мое «бесполезное бренчание», пусть он и оплатил антикварный рояль и полное музыкальное образование, но, боюсь, ждала бы меня выволочка, заикнись я о своих планах всерьез. Какому мужу понравится, если жена большую часть года будет гастролировать по миру?
Для него и мамы моё образование было выгодным вложением в будущее, дабы упрочить положение нашей семьи в высшем обществе браком с нужным человеком. Они не могли дождаться дня, когда я тоже внесу свой вклад в общую копилку. Вот только я не особо спешила с дивидендами.
В нашей рациональной и прагматичной семье таланты, подобные моему, не ценили — они шли как приятный дополнительный бонус к хорошей партии, ведь всё, что я умею, входит в золотой стандарт образования юных леди, а всё, что сверх — не имеет существенного значения. Ибо не все ли равно, каким образом вечерами ты будешь развлекать мужа игрой на рояле — как дилетант или как профессионал — особой разницы нет.
Но меня огорчало и обижало, что мои достижения настолько обесценивают, принижают и высмеивают дорогие мне люди, смотря на них как на орудие достижения своих целей.
Как бы я ни мечтала уехать из-под навязчивой опеки родителей, но, увы, моим ожиданиям было не суждено сбыться. Поскользнувшись под Рождество на обледенелом крыльце, неудачно упала и сломала запястье. Так пошли прахом мои тайные мечты о серьёзной карьере. А когда мне исполнилось двадцать два, родители окончательно поставили на мне крест и оставили в покое.
Работу тоже нашла абсолютно невыдающуюся — обучала детей музыке и французскому языку в одном из детских благотворительных центров в пригороде Лондона. Что тоже вызывало у семьи жалостливые гримасы. Ну да, замуж не вышла, а прославить фамилию мне там не удастся никогда. Кого интересуют туманные перспективы двух дюжин талантливых детей из бедных семей, когда можно помочь тысячам людей разом, лишь создав лекарство от очередной болезни.
Пусть о мировой славе и свободе от семьи пришлось забыть, но я нашла свою отдушину в работе, общении, в привычном мире музыки и книг. В Центре была огромная библиотека, и всё свободное время проводила там, взахлеб читая и перечитывая то, что мне нравилось, а не то, что требовалось для развития, чтобы при случае блеснуть эрудицией.
В центре меня ценили и уважали. Там чувствовала себя нужной и свободной. Там же я познакомилась с Джилроем… и влюбилась. Он был меня старше почти на двадцать лет. Высокий импозантный ирландец с ясным живым взглядом и мягким характером.
Почему именно он? Не знаю… наше сближение происходило постепенно и естественно, словно сама судьба вела нас навстречу друг другу через долгий период уважения и дружбы. Просто однажды поняла, что люблю его больше, чем друга и коллегу.
Может, воспитание родителей и правда сделало из меня вконец инфантильную особу, требующую опеки, а, может, мне всегда не хватало одобрения и внимания взрослого человека. Или, что ближе к истине, никто раньше не смотрел на меня с таким откровенным обожанием и восхищением.
Как бы то ни было, я не смогла лишить себя шанса на счастье, даже зная, что мой избранник женат. Да, вот так низко я пала.
Его супруга относилась к ревностным католичкам и категорически не соглашалась на развод, хотя они уже давно не жили вместе — он приехал в Лондон несколько лет назад, сразу, как только сын поступил в Итон.
Но меня это не остановило, и я ни о чем не жалею, разве только о том, что наше счастье было таким недолгим.
Первый раз в жизни мне было безразлично, что подумают другие, или что добавлю семье огорчения и разочарования.
Мы с Роем оба любили книги, лирическую поэзию, английских романистов, баллады, фрески и мозаику, природу, море, дождь и музыку. Он рассказывал о своих путешествиях — Боже, как много где он успел побывать и увидеть. Я могла восторженно слушать его часами, как и он искренне наслаждался музыкой и пением в моём исполнении, хотя, признаться, пела я посредственно.
Мои родители, как я и ожидала, пришли в ажитацию с истерикой матери и грозными выкриками отца, когда я заявила, что хочу самостоятельности и съезжаю, после чего решительно собрала вещи и переехала.
Нам с Роем пришлось держать нашу связь в тайне, и снять рядом две квартиры, вместо одной, ибо незамужняя девушка даже в двадцать первом веке не может жить с женатым мужчиной, если они работают в сфере образования с несовершеннолетними детьми. Подобный возмутительный и неподобающий пример может повредить неокрепшим юным душам. Да и не хотелось бы, честно признаться, новых разбирательств с родителями — они могли испортить жизнь кому угодно, а я была слишком счастлива, чтобы с ними воевать и портить себе настроение из-за неподходящего, по их мнению, возлюбленного. Ирландец! — фе… И я благоразумно держала его наличие в секрете — о чем не знаешь, о том не волнуешься.
Старинный классический английский дом в пригороде, совсем недалеко от нашей работы, принадлежал одной владелице, поделившей большое помещение на несколько маленьких квартир, для удобства сдачи и выгоды — в Лондоне ужасно дорогое жилье.
Но нам с Роем повезло, потребовалось всего лишь оторвать слой обоев от заколоченной двери в наших смежных комнатах, и заменить замок, а потом аккуратно наклеить обои обратно, прикрыв замочную скважину и ручку стойкой с раскидистым растением, чтобы не привлекать излишнего внимания. И вот — из двух маленьких квартир на одного уже готово уютное семейное гнездышко на двоих.
Впрочем, моя мать и сестра навестили меня всего раза три за все время, а отец и вовсе не хотел меня видеть, пока я не вернусь домой и не попрошу прощения.
Очень жаль, что наше тихое счастье не продлилось долго. Мы прожили с Роем около двух лет, когда поняла, что жду ребёнка. Я всегда предохранялась, и эта неожиданность стала для нас началом как большой радости и надежд, так и временем волнений и суеты. В наш обособленный мир шумно и разрушительно ворвалась реальность.
Рой теперь постоянно и настойчиво переписывался с женой, периодически ездил к ней, пытаясь уговорить ее развестись, даже несколько раз писал епископу. Раньше нас не особо заботил его статус, а теперь он торопился решить проблему — не хотел, чтобы я выглядела в глазах родителей и общества, как мать-одиночка, родившая без мужа. И в деле уже появилась надежда на благополучный исход — с этого года Папа упростил процедуру развода.
Сама я малодушно выжидала этого дня, чтобы поставить родителей перед свершившимся фактом нашей женитьбы и моей беременности.
Месяца с четвертого уволилась с работы, чтобы не плодить сплетни, и занималась частными уроками в ожидании, когда смогу представиться родне — миссис Келли, и познакомить их с мужем. Но провидение как всегда вмешалось и всё решило за нас.
Родители… Когда жена Роя неожиданно им написала, расписав меня аморальной девкой, зарящейся на чужих мужей, и они тут же всем составом прибежали с разборками, ожидаемо, случился скандал.
Они угрожали, обвинили Роя чуть ли не в растлении, хотя мне тогда почти исполнилось двадцать пять. Но для мамы неважно, сколько лет девушке, любой, кто посягнул на девичью честь и не женился — растлитель и развратник. А родить вне брака в нашей среде до сих пор — немыслимо, и неважно, какой век на дворе.
Тогда мы все были на взводе, и так и не пришли к компромиссу — когда я, не выдержав, сорвалась в истерику и разрыдалась, Рой выгнал их вон. А через месяц опять уехал в Девоншир, на приём к епископу — дело, наконец, сдвинулось с мертвой точки и развод разрешили.
Наша история закончилась печально. Я была на пятом месяце, когда на переезде возле Крэнбрука случилась авария с участием неисправного грузовика на путях. Много людей, ехавших в том поезде, пострадало, в их числе и мой Рой, возвращающийся ко мне свободным мужчиной.
Я от этих страшных новостей попала в больницу с нервным стрессом, кровотечением и угрозой выкидыша.
Отец, забыв обиду, что я ему нанесла, поместил меня в частную дорогую клинику. Держали меня первое время на лекарствах при полном постельном режиме, но уже к концу недели я уверенно пошла на поправку. А еще через несколько дней нечаянно подслушала не предназначавшийся мне разговор. Мои родные находились в соседней гостевой комнате и тихо переговаривались, думая, что я еще не вернулась с процедур.
Оказалось, мой бедный Рой не выжил, как меня все уверяли, а умер на второй день в больнице, и его уже похоронили, а мне даже не собирались сообщать. Его бывшая жена категорически запретила мне появляться на кладбище, а мои отец и мама были только за, радуясь, что одна проблема отпала сама собой.
Делать аборт, по словам матери, было уже поздно и опасно для моего здоровья, но они всерьез планировали отдать ребенка на усыновление, как только он появится на свет, чтобы не портить ирландским выродком безупречную репутацию семьи и моего возможного будущего брака с достойным английским джентльменом. А пока планировали запереть меня до родов в частной клинике во Франции подальше от сплетен.
Впрочем, моя «милосердная» сестра оказалась несколько добрее, цинично рассматривая возможность, под шумок сбагрить меня по-быстрому замуж, если найдется подходящий жених, согласный дать чужому ребенку своё имя.
Репутация и престиж для моей семьи стояли куда выше любви к дочери и родственных чувств к возможному внуку — слишком многое было поставлено на карту, а насмешек и позора в свою сторону отец не потерпит. Амбициозный и талантливый выходец из среднего класса, он слишком упорно и настойчиво пробирался в высшее общество, чтобы на старости лет его известное и уважаемое имя трепали в связи с семейным скандалом. С тех пор, как двадцать лет назад королева посвятила его в рыцари и вручила Орден заслуг за вклад в науку, он требовал от всех нас соответствовать.
Теперь, когда моего Роя нет, зная их натуру, я не сомневалась, что они, как только мне станет получше, навалятся всем скопом и смогут настоять на своем, превратив мою жизнь в ад, а у меня нет никаких сил с ними бороться, и защитить меня теперь некому.
Я вернулась в постель в полной прострации от страшных новостей и свалившегося горя. Накатило осознание, сердце тоскливо сжалось в груди и ныло, хотелось выть. Внезапно внизу живота полоснула резкая боль, сложив меня пополам и заставив закричать, по ногам потекла кровь, и я, кулем завалившись на кровать, провалилась в темноту.
В вязкой сырой темноте меня преследовали крики, шумы и нестройный гул, как неразличимое бормотание всегда ворчливого старика. В себя пришла ненадолго, только раз, и, похоже, на операционном столе. Тело ощущалось, как большой неприподъёмный камень.
— Фу… Еле успели, какой сложный случай, — бодро сказал молодой врач, перемежая разговор какими-то цифрами и непонятными терминами под холодное и равнодушное звяканье инструментов. — Жаль, ребенка спасти не удалось. Очаровательная была бы девчушка, если по матери судить — прямо изнеженная викторианская леди. Теперь редко такую встретишь — порода.
— Хоть бы теперь сама мать выкарабкалась, а то уж больно слабенькая, почти прозрачная, — ответил ему другой голос. — Но мы сделали всё, что могли, остальное в руках Господа.
Больше ничего не слышала. Я потеряла Роя, потеряла нерождённую дочь, а там, снаружи, меня ждёт унылый безрадостный мир и семья, что по холодности и равнодушию превзойдет любого могильщика.
Хотела ли я остаться и бороться за те крохи жизни, что у меня ещё остались? Нет. Я была в этом уверена, как ни в чём раньше. И тогда последним волевым усилием я напрягла все оставшиеся силы в мышцах, чтобы от вернувшейся невыносимой боли снова погрузиться в такую желанную и спасительную темноту.
