Сказка про Дюймовочка

В эту комнату Ганс Христиан Андерсен никого никогда не впускал. Ибо в ней в любой момент могли произойти совершенно необъяснимые для обычных людей события. А он их ждал, эти события. Поэтому, когда над одним из окон сиреневой дымкой замерцал матовый круг портала и из него в комнату сошел уже хорошо знакомый человек, Ганс только широко улыбнулся и шагнул навстречу. — Привет, — сказал он, протягивая руку гостю. — Как жизнь? — Ой, не спрашивай, — широко улыбнулся тот, принимая рукопожатие. — Я с моими родными в такое приключение вляпался… — Расскажешь? — Как обычно. Только дай сперва отдышаться. Нет, сперва дай кофе с денишами, а потом дай отдышаться… Гость плюхнулся в любимое кресло писателя, а Андерсен жестом фокусника сдернул белоснежную салфетку с заранее приготовленного угощения на столе. — Я тебя ждал, — усмехнулся датчанин на удивленно взлетевшие брови гостя. — Оу! На такую предупредительность грех ответить промедлением. Время дорого… Ничего, если я начну рассказ с набитым ртом? Голоден как волк! — Можешь не церемониться, — рассмеялся Андерсен, сел напротив и стал ждать. Гость от души хлебнул на удивление горячий кофе, крякнул от удовольствия и, отставив чашку в сторону, загадочно подмигнул: — Ну тогда слушай! Глава 1 Тротуарчик в этом месте был такой узкий, что папа с сыном вынуждены были протискиваться между сточной канавой у проезжей дороги и кабацкими столиками, едва не цепляя посетителей бедрами. Солнце клонилось к закату, но все равно жара стояла настолько одуряющая, что прохожих на затрапезной улочке не наблюдалось вообще. — Папочка, может, вернемся? Я уже устал. Миловидный рослый омега старательно изображал «йуную фиялку» перед лицом папеньки, тащившего его за руку в неизвестном направлении. Причем изображал настолько виртуозно, что трое альф, развалившихся на пластиковых стульях под навесом кабака, купились на сей невинный облик и заинтересованно проводили папу и сына сальными взглядами. — Папочка, долго еще идти? — спросил омега, задаваясь в душе совсем другим вопросом — почему родитель, когда бухнет, воспринимает его, двадцатилетнего здорового парня, исключительно в образе маленького мальчика? И попробуй только скажи хоть слово солидным голосом или прибегни к серьезным аргументам! Папа тут же почему-то впадал в истерику, начинал орать и творить хрен пойми что. А отдуваться за все его антраша и их последствия по-любому приходилось сыну. Так что наученный горьким и долгим опытом молодой омега предпочитал не огорчать папеньку своим возрастом, пока тот «подшофе». Завтра проспится и снова станет нормальным. Ну, почти нормальным… — Папочка, а куда мы идем? — подпустив для надежности еще больше наивняка в голос, поинтересовался юноша. — К колдуну, сынок. Можно сказать, блин, к кудеснику. Папа хлебнул из горлá добрый глоток спиртяги и, смачно крякнув, затопал дальше, упрямо переставляя не желающие двигаться в содружестве ноги. — Ты волнуешься, да, папа? — Нет, радость моя, волноваться сейчас будет кое-кто другой, — злорадно сверкнул глазами папа и нехорошо ухмыльнулся. — Тот, кто вернулся к нам в город через хренову тучу лет и снова трахает мозг доверчивым омегам своим умением колдовать. — А хренова туча лет — это сколько? Папа зыркнул на идущего рядом сына: — В нашем случае двадцать, сынок. — Двадцать, — восхищенно повторил омега. — Наверное, этот человек сделал тебе много добра, раз ты помнишь о нем так долго! — Да-а-а, добра он мне сделал! — подтвердил пожилой омега и снова присосался к бутылке. — Много! — Он вытер губы рукавом засаленной рубахи и смерил сына хмельным взглядом. — Метр восемьдесят добра — это, знаешь ли, просто так не забудешь. Поравнявшись со старым, живописно потрепанным домом, папа ввалился внутрь, причем ввалился в самом прямом смысле этого слова и, скорее всего, так и остался бы лежать на обшарпанном полу, если бы сын не подхватил его под мышки и не дотащил по коридору до двери, на которой красовалась распечатанная на принтере вывеска формата А4 со следующим орфографически-лексическим шедевром: «Калдун высшей категории, господин Икс. Снимет порчу, сглаз, сноса и прочих частей тела. Лечение передовыми методиками, основанными на древних заговорах и старейших рецептах. Приворот, отворот, оборот и выворот по желанию клиента. Лучшее соотношение цены и качества». Осторожно отодвинув сына в сторону, папаша, злобно рыкнул и… открыл дверь с ноги. — Какого хера?! — возмутился интеллигентного вида клоун в остроконечном колпаке, вскакивая из-за стола. — Нет, это я у тебя хотел спросить, какого хера, сучий ты потрох! — Омега схватил сына за шкварник и выпнул на середину комнаты. — Это что такое, падла?! — А что такое? — невнятно пробормотал колдун, видимо узнав бывшего клиента, потому что весь его праведный гнев при виде папы махом улетучился, и он бочком стал отползать к дальнему выходу. — Очень милый мальчик. Омега, если не ошибаюсь. — Без тебя знаю! — Ах ты моя лапочка, — растянул губы в нервной улыбке колдун. — И как нас зовут? — Зовут вас по-разному! Тебя — мудак, а его — Дюймовочек! — Дюйм… как? — Мужик вытаращился на атлетически сложенного высокого парня и, несмотря на экстремальность момента, хрюкнул в кулак, сдерживая смех. — Хорош ржать, бракодел! — рявкнул папа. — Я тебя о чем просил, сука? О маленьком миленьком мальчике ростом с мизинчик. — Ну, случаются казусы… — вякнул колдун. — Папочка, ты хотел другого ребенка? — захлопал длиннющими ресницами молодой омега, едва сдерживая ржач. — Я тебя разочаровал? — Что ты, сынок! Я тобой горжусь! Меня разочаровал вот этот урод! К которому двадцать лет назад я пришел и сказал, что хочу иметь детей! — И он тебе помог, папочка? — догадливо поинтересовался недоросль, недобро сверкнув глазками в сторону кудесника. Вкупе с нехилыми пропорциями «малютки» взгляд получился более чем многообещающим, и запалившийся колдун спетрил, что лучше иметь дело с бухим клиентом, чем с его трезвым сынком. — Ага, помог, — подозрительно ласково пропел папа. — Дал мне какое-то зернышко и сказал: «А потом увидишь, что будет». — И ты увидел, папочка? — А то! Аккурат месяца через два. А через четыре и все окружающие! — Папа стянул башмак с ноги и, размахнувшись, запустил в ойкнувшего кудесника. — Все увидели! — оглушительно гаркнул он, кидаясь вперёд. — Как я ни шифровался! — Ты посадил зернышко? — никак не мог угомониться Дюймовочек, явно получающий удовольствие от того, как старый шарлатан скачет по комнате. — С хрена ли?! Я его сожрал, естественно. Меня и вырубило! Колдун попытался было юркнуть в окно, но папа кошкой сиганул ему наперерез и вцепился двумя руками тому в глотку. — Убью заразу! Я проснулся голым в каком-то притоне и теперь понятия не имею, от кого у меня этот плод любви! Ну, Дюйм приблизительно так и представлял историю своего происхождения. — Я оказался в полном дерьме, а козел, трахнувший меня, продолжает жить в свое удовольствие и не платит алиментов! — Его нужно было посадить… — просипел колдун. — Как я его посажу, если представления не имею, кто он?! — заорал папа, отпихивая посиневшего мага в дальний угол комнаты. — Зернышко посадить… зернышко… — попытался откашляться кудесник. — Ах, зернышко! — взревел папенька раненым бизоном и, схватив первое, что попалось под руку, швырнул этим в проштрафившегося мага. А поскольку под руку папане попался дубовый стульчик старинной работы весом эдак кило под десять, колдун, узрев летящий снаряд, издал оглушительный визг и рыбкой скаканул в раскрытое окно. Рама разлетелась к чертям от удара стула, и одновременно под окном раздался оглушительный вопль испуганных кур, кошек и каких-то копытных. А затем — и истошный ор чародея. — А-а-а! Помогите! Тут козлы! — Счастливой встречи с родственниками! — сардонически расхохотался папенька и вдруг стал оседать на пол. — Папа! Осторожней! — Дюймовочек подхватил родителя и попробовал поставить того на ноги, но ничего путного из этой затеи не вышло. — Малютка мой, тебе вредно волноваться! — пьяно поцеловал сына омега. — Тебе нужно успокоиться! Дай-ка папочке бутылочку успокоительного и закрой глазки — папочка будет лечиться! Во-о-т! — удовлетворенно протянул папа, сделав пару нехилых глотков огненной воды. — Теперь открывай глазоньки и больше не нервничай. Дюйм с сожалением посмотрел на родителя: — Пап, ну зачем мы сюда пришли? Пожилой омега горестно вздохнул и жалостливо погладил сына по голове. — Малютка мой! Никогда не верь альфам, рекламе, организаторам финансовых пирамид и битве экстрасенсов. Больше родитель ничего сказать не успел, ибо алкоголь растворил сознание немолодого омеги, и оно потерялось, а точнее заснуло, вместе с координацией движения и мышечным тонусом. Дюймовочек вздохнул, привычным движением закинул родителя на плечо и уверенной походкой вышел на улицу. Путь до дома был неблизкий, да и дефилировать по оживлённым проспектам вечернего городишки с пьяным в стельку папашей было не комильфо, и поэтому молодой омега завертел головой в поисках подходящего малолюдного переулка с более короткой дорогой. Но вместо удачного пути его взгляд вдруг обнаружил тех самых трех хмырей, мимо которых они с папой совсем недавно протискивались у кабака. — Малыш, а мы тебя ждем, — осклабился щербатым ртом один из них. — Ты же не откажешь трем приличным джентльменам во внимании, правда? Альфы мастерски рассредоточились вокруг омеги, отрезая ему пути к беспрепятственному бегству. Быстро оценив обстановку, Дюймовочек слегка нахмурился и поудобнее уложил папулю на плече. — Чем могу служить, господа? — Вежливая интонация далась нелегко. То, что дело одними словами не закончится, Дюйм понимал, но нарываться сразу, так сказать, с первого «Здрасте!», все же не хотелось. Мало ли, вдруг у кого-то из собеседников включится мозг? Раздался похабный хохот и даже аплодисменты окруживших его утырков. — Можешь послужить своей задницей. И еще ртом, конечно… У нас фантазия буйная, детка. Придется попотеть, прежде чем удовлетворишь каждого… Красивые губы омеги растянулись в кривой ухмылке — прекрасно, все отмороженные альфы велись на эту его фразу! Придурки! Зато теперь вступал в действие закон о самозащите чести и достоинства омеги. Правда, закон-то был, но не действовал ввиду бессловесности и тщедушия последних. Потому альфы и не тормозились в словесных и ручных домогательствах — «допустимую самозащиту» им все равно никто оказать был не способен. Вот только к Дюймовочку это определенно не относилось. Парень вздохнул, подбирая нужные слова для ответа, и в этот момент один из уродов, стоявший ближе всех, ущипнул его пятую точку. Омега скрипнул зубами. — У вас есть еще время одуматься, пока я укладываю папу на лавочку, — предупредительно рыкнул Дюйм, все еще надеясь обойтись без экстрима. — Укладывай удобнее, милашка! — хохотнул щербатый. — Мы и его оприходуем. Он у тебя хоть и бухой, но хорошенький… А вот это местный отброс сказал зря, ибо Дюйм мог долго словесно взывать к разуму нахалов, если дело касалось его лично. Но когда кто-то задевал честь его папы, крышу сынуле срывало с первого же чиха. Драться Дюйм не любил, поэтому предпочитал заканчивать дело максимально быстро. Двое альф даже понять не успели, что произошло, как уже корчились на асфальте, шагах в десяти от Дюйма. Что касается щербатого, то его Дюймовочек припечатал в стене, стискивая горло. — Ты сказал, что мой папенька хорошенький, — сквозь зубы процедил омега, опасно сощурив глазки. — Но я не расслышал, что ты сказал перед этим? Повторишь? У придурка, болтающегося в руках Дюйма, как котенок в зубах волкодава, хватило ума отрицательно затрясти головой. — Вот и славно, — кивнул Дюймовочек, роняя альфу на землю и небрежно отряхивая руки. — Я вас удовлетворил, господа? Или у кого остались еще какие-то извращенные фантазии? Ответом ему были слабые стоны, кашель и тихая ругань альф. Дюйм уже собрался было забрать папу и топать своей дорогой, когда рядом, взвизгнув покрышками, резко затормозил автомобиль. Теперь уже выругался Дюйм — полиция! Когда успели? Вроде же копов не было видно. Закон законом, но объясняться в участке, что он не провоцировал альф развратным поведением и вырубил на улице трех незнакомых мужиков за дело, не хотелось — та еще канитель! За спиной хлопнула дверь авто, и веселый голос воскликнул: — Что за драка, а крика нет? Дюймовочек быстро обернулся — перед ним стоял высокий альфа в черной форме летчика с ослепительной белоснежной манишкой под галстук. — Ласточка! — радостно просиял Дюйм. — Ты вернулся?! Птичье прозвище накрепко прилипло к Берту Ластору не только из-за созвучия с фамилией и постоянных перелетов по работе, но и из-за неизменного серебристого значка в форме ласточки, который тот носил на лацкане мундира чуть ли не с самого летного училища. — И, кажется, вернулся очень вовремя. — Ласточка быстро окинул цепким взглядом поле брани. — Снова разъясняешь особо непонятливым пункты закона о самозащите? — Это — не самозащита! — возмутился было щербатый, пытаясь подняться с земли. — Он первый начал кокетничать с нами, мы просто невинно любезничали с ним! — Неужели? — устрашающе хмуря брови, пророкотал совсем не птичьим голосом Берт. — Тогда, может, мне двинуться прежним курсом, а юношу оставить тут, чтобы он продолжил кокетничать с вами и дальше? Заценив перспективу, щербатый быстро лег обратно на землю и притворился спящим. Берт довольно ухмыльнулся и подмигнул омеге: — Давай-ка, дружок, загрузим твоего папу в машину, и я отвезу вас домой. Жарко, да и дорога не близкая. А по пути ты мне расскажешь, каким ветром вас занесло в эту дыру. Дважды просить себя Дюйм не заставил. *** Уложив все еще спящего папулю в кровать, Дюймовочек вышел во двор, где у забора на сломанной ветке каштана сидел Ласточка и лениво пожевывал соломинку — дурацкая привычка, оставшаяся после того, как Берт бросил курить. Новенькая машина летчика очень неестественно смотрелась в бедном районе, на старой одноэтажной улочке. Но Берт так часто заезжал сюда, к Дюйму и его папе, что все обитатели ближайших бараков привыкли к его крутым тачкам и уже не сбегались толпами поглазеть на авто. Дюйм любил разговаривать с Ласточкой. Тот готов был часами развлекать своего юного друга рассказами о дальних континентах и жарких странах. Это отвлекало от серых будней и невеселых мыслей. — Спать опять будешь в саду? — сочувственно поинтересовался Ласточка, когда Дюйм уселся рядом и оперся спиной о невысокий старенький забор. — Да, — улыбнулся Дюйм. — Если папа в отключке, находиться с ним под одной крышей невозможно. А район у нас хоть и не богатый, но спокойный. Я сто раз так уже делал. Берт вздохнул: — Я всегда беспокоюсь, когда ты спишь в саду. Это не дело для омеги. И за папашу твоего беспокоюсь, если он так набирается. Вечно рвется на подвиги, дурачок… — Не бойся, когда рядом с папенькой я — с ним ничего плохого не случится! — Он легонько толкнул Ласточку в бок. — Благодаря тебе я хорошо подготовлен к встречам со всяким отребьем. — Ты все же будь осторожнее с альфами. К тому же… Распугаешь всех вокруг — за кого замуж пойдешь? — Сегодняшние трое на женихов точно не тянули, — рассмеялся омега. — Да, пожалуй, — хмыкнул Берт и снова сунул соломинку в рот. — Мне сообщили, ты устроился еще на одну работу? — Откуда знаешь? Ты же вроде как только что с рейса? — Сорока на хвосте принесла, — отшутился Берт и уже серьезно продолжил: — Зачем тебе это? Ты ведь и так устаешь в универе и на первой работе. Дюйм пнул носком кроссовка лежащий под ногой камешек и неохотно буркнул: — Один врач сказал, что папу можно вылечить. От пьянки… А для этого нужно еще больше финансов. Я студент — мне кредита не дадут. — Зачем кредит?! — нахмурился Ласточка. — Если нужны деньги — просто скажи мне! — Спасибо, но нет! — отрезал Дюйм и выпрямился. — Я не нищий и сам смогу заработать! — Я не называл вас нищими. Ты знаешь, вы с отцом для меня как семья. Мне для вас ничего не жалко. — Знаю, — глядя куда-то в сторону, ответил Дюйм. — Но я уже вырос. И быть на содержании ни у папы, ни у тебя не хочу. Я сам его спасу. Для меня это важно. — Как знаешь. Ты действительно вырос, — пожал плечами Ласточка и, отбросив соломинку, направился к калитке. — У меня рейс через два дня. Можем сходить к врачу насчет папы вместе. Выясним, что там за чудо-метод. — Поживем — увидим. Лучше завтра сам приезжай к обеду… — Заметано, — белозубо улыбнулся Берт, усаживаясь за руль. — Я испеку слоеные пироги с вишней, твои любимые… — Серьезно?! В таком случае очень может быть, что я послезавтра вообще никуда не улечу. Останусь тут, пока не съем все до последнего! Дюйм звонко рассмеялся: — Пой, Ласточка, пой! Не улетит он! Всем известно, что тебя в гнезде никаким капканом не удержишь. Физиономия Ласточки вдруг стала серьезной. — Ну почему же, — почти про себя буркнул Берт. — Есть такой капкан. Только вот он… Ласточка не договорил. Крутнул ключ зажигания и газанул с места, поднимая облако рыжей пыли, оставляя Дюймовочка задумчиво смотреть ему во след. Честно говоря, Дюйм так до конца и не понимал, что связывало Ласточку и его папу Жана. Сколько Дюйм себя помнил, Берт всегда был рядом, но женихом папы никогда не считался. Жан и Берт были одноклассниками. Рассказывали, что у папы в юности был жених. Причем не просто жених — истинный! Настоящий истинный, о котором в сказках пишут и снимают слезливые мелодрамы. Но он погиб в девятнадцать лет — утонул, свалившись с лодки. И с тех пор Жан стал другим человеком. Знающие люди вообще удивлялись, как Жан тогда не умер: потеря истинного — катастрофа на всю жизнь. А папа не умер, но забил на все и на всех. На себя, на работу, на друзей… Вообще на жизнь забил, опускаясь все ниже и ниже. На панель не пошел, но стал пить. Ласточка тогда учился в летном училище, залетая в родной город лишь ненадолго на каникулы. Когда же Берт окончательно перевелся в местную авиакомпанию, он случайно встретил Жана и ужаснулся. Тот был почти на самом дне, обнищавший, постаревший, да еще и с сыном-омегой четырех лет неизвестно от кого. Вероятно, навсегда останется тайной почему, но Ласточка неожиданно стал принимать участие как в жизни Жана, так и его ребенка. Не то чтобы он влез в семью и стал там командовать как альфа. Как раз наоборот, действуя ненавязчиво, почти незаметно, появляясь набегами, как бы невзначай, Берт заставил Жана снова устроиться на работу, помог сделать в разваливающемся доме хоть простенький, но ремонт, протаскал и папу, и ребенка по всем врачам, восстанавливая их здоровье. В итоге папа Жан умудрился-таки отойти от имиджа бомжа, приняв более-менее приличный облик попивающего горькую вдового омежки. За это Дюймовочек был благодарен Ласточке от всей души. Он воспринимал Берта как что-то среднее между товарищем по забавам и любимым дядей, никогда не претендовавшим на роль отца. К советам прислушивался, любил, скучал, когда тот подолгу не появлялся у них в доме, однако особыми секретами не делился и командовать собой не позволял. Но прекрасно осознавал истину: то, что он, Дюйм, в конце концов при таком-то папеньке успешно закончил школу и поступил в университет, была заслуга исключительно Берта. Когда стало темнеть, Дюймовочек заглянул в спальню к папеньке, убедился, что тот дрыхнет без задних ног в хмельном угаре. Затем взял старый тюфячок, обтянутый уже изрядно потрепанной тканью с веселенькими линялыми лиловыми фиалками, расстелил его в гамаке, укрылся тонким одеялком, которое своим ужасным розовым цветом почему-то напоминало папеньке лепесток розы, и заснул сном праведника. Спал он сладко и глубоко, проснувшись за всю ночь только один раз. Для того, чтобы почувствовать, что его кто-то душит, а затем потерять сознание.