Кастинг

Стремительно приближался октябрь.  Значительно похолодало, и это особенно ощущалось по тому, как сильно начинало щипать руки, едва ты оказывался на улице дольше пяти минут.  Город тоже преобразился. Голден Кей утонул в золотой листве, глубоких лужах и меланхоличной депрессии от стремительно ухода с улиц тёплого сентября.  Пьеро оказывается в весьма неприятном районе и очень сильно выделяется своей броской одеждой, хотя собирал свой сегодняшний образ из, казалось бы, абсолютно подручных вещей. Ему хватило даже не пяти, а первых трёх минут, чтобы замёрзнуть после выхода на улицу; на месте встречи он находился уже чуть более десяти минут, ковыряя носком остроносого ботинка скол на асфальте. Занятие казалось ему невозможно увлекательным.  — Ты точно уверен, что не хочешь чего-то более интересного, enfant? — раздался, наконец, грубый знакомый голос.  На встречу пришёл мужчина, которого, пожалуй, меньше всего хочется видеть в своем окружении. Низкорослый, юркий, слегка маргинального вида человек средних лет, в неизменной чёрной шапке, прикрывающей его голову даже в самую жаркую погоду, и кожаной коричневой куртке, стоящей явно больше, чем можно сказать по первому взгляду. Лицо его было ссохшееся, с огромными впалыми щекам и тёмными кругами под глазами, то тут, то там пересечённое морщинами и глубоким шрамом, проходящим через весь глаз. Пьеро всегда было интересно, как можно было этот самый глаз не потерять, при таком-то ранении.  Дуремар держал в грубой руке дотлевающую сигарету и выжидающе смотрел на совсем ещё молодого парня, раскрашенного сегодня на манер картинки из чёрно-белого кино. В искусстве он ничерта не понимал, но это и не было ему нужно. Намного важнее обладать информацией о том, что нужно людям для того, чтобы создавать это самое искусство. Младший из Барабасов был, как раз, наглядным тому пособием.  — Да, — наконец, ответил Пьеро, пожимая ему руку в знак приветствия, — только то, что я попросил. Дуремар неодобрительно щёлкает зубами, проводит пальцами по двухдневной щетине и лезет во внутренний карман. Он, естественно, знал, что он вернётся, ведь это далеко не первый раз, когда Пьеро «переставал употреблять». Все возвращаются. — Самое лучшее на сегодня, — комментирует мужчина, передавая ему бумажный конверт. Мим проверяет содержимое, ощущая специфический запах, и кривится, потому что он непривычно угнетает его вкусовые рецепторы. — Что это? — Небольшой подарок постоянному клиенту, — ухмыляется Дуремар, отмечая, что брюнет напрягся. — Расслабься, я лично их крутил. Тебе понравится. Пьеро кивает, вытаскивает из кармана мешочек с золотыми монетами и передаёт его дилеру. Да какая разница, что там. Всё, чем он рискует в конечном итоге – это всего лишь его жизнь.  Совсем же мелочь. *** Пьеро пробует первую прямо на улице, найдя пристанище в одном из малопроходимых задворок.  Он усаживается на одну из резных скамей, к спинке которой был бесцеремонно приклеен плакат с его собственным изображением.  Несмотря на свой импровизированный перерыв в посещении разнообразных тусовок, он все еще регулярно играл в театре, поэтому афиши этого самого театра, естественно, висели почти что на каждом свободном (и не очень) уголке их города. Карабас никогда не стеснялся продавать своего сына.  Листовки всегда были яркие и броские, особенно премьерные. Только вот Пьеро на картинке выглядел куда лучше и свежее оригинала, крайне измученного бессонницами и кошмарами.  Брюнет делает глубокую затяжку, но, вместо того чтобы расслабленно выдохнуть дым и насладиться послевкусием, вдруг закашливается, прямо как школьник, в первый раз взявший в руки сигарету, и лгущий своим старшим друзьям о своём внушительном стаже курения.  — Что ты там намешал, твою мать? — Он говорит сам с собой, но его это совершенно не удивляет.  Привычного сладковатого запаха смесь, почему-то, не имела, зато появился новый, резкий, абсолютно неприятный аромат, который и ударил ему в нос на улице, как только он вскрыл пакет. «Подарок», говоришь? Парень даёт травке ещё один шанс.  Позволить себе закинуться чем-то более крепким он сейчас физически не мог, потому что, несмотря на привычную нестабильность в мыслях, действиях, дисбалансе с самим собой и жизнью в целом, в последний месяц он наконец начал замечать хоть какой-то, но эффект от лечения — впервые за несколько лет. Было бы обидно откинуться, не узнав, к чему это может привести. В жизни ещё столько не испробовано. Возможно, и не стоило бросать терапию все прошлые разы? Последний приём алкоголя сказался на нём, мягко сказать, не очень хорошо, поэтому, как вариант, отпадал в первую же очередь. Всю последующую ночь, обещающую ему в идеале безграничное веселье и улёт, он проводит не так уж и весело  — выблевывает в унитаз собственные внутренние органы, проклиная то выпитый им виски, то свой организм, то собственную тупость и непослушание в целом.  Доктор тысячу раз предупреждал его о побочных эффектах совмещения, но кого это интересует, когда настроение снова скатывается из «жить можно» в депрессивную фазу? Всегда оставалась призрачная вероятность, что именно он попадёт в ряд тех редких счастливых «избранных», на которых алкоголь не будет действовать усугубляюще, в тот самый минимальный процент. Только вот незадача – в список он в итоге так и не попал. Сигареты и самокрутки оставались для него сейчас ярчайшим светом в конце туннеля, являясь единственным доступным способом порвать замкнутый круг окружающих его запретов. По крайней мере: а) от сигарет не тошнило, б) к ним нормально относился Карабас, в) их можно было купить в любом круглосуточном магазине или настрелять у прохожих. Но только вот обычные сигареты давно уже не утоляли его жажду в ощущении эффекта поломанной реальности.  Реальный мир был плоским, невзрачным и депрессивным, и если уж приходилось в нём существовать и быть его частью, то возможность заглянуть за кулисы другого, красочного, феерического и живого мира, пусть и не на продолжительное время, давно уже стало тем, от чего ему было необычайно тяжело отказаться. Потому всё, что ему пришло на ум, — это всё также продолжать курить сигареты, разве что на этот раз немного покруче его обычной марки.  Вот тут-то на помощь и пришёл Дуремар со всеми своими чудо-алхимическими способностями. Совершенно не тот человек, дружбой с которым следовало бы гордиться, но Пьеро, по обыкновению своему, любыми своими экстравагантными и эпатажными связями дорожил. Никогда не знаешь, куда тебя занесёт судьба.  Он затягивается с мягким шипением и запрокидывает голову на спинку скамьи, всматриваясь в пасмурное небо. А где-то там такое огромное количество звёзд. Быстрее бы прошёл этот период пасмурно-дождливой еботни; на окраинах города в ясную погоду по ночам звёзды так близко, что нужно всего лишь протянуть руку. Посмотреть бы на них сейчас. Пьеро очень тоскливо, и он искренне надеется, что трава подарит ему хоть какую-нибудь, пусть самую кратковременную, но эйфорию, эмоции, чтобы не пришлось с позором искать их в других людях. Точнее, в одном конкретном человеке. Похоже, произошёл какой-то вселенский баг, иначе как ещё логично объяснить то, что происходило.  Например, не так давно Пьеро проснулся часов в шесть утра из-за того, что замёрз, а через пару секунд, спросонок, поймал себя на мысли о том, что, какого это чёрта Буратино не спит сейчас рядом с ним, потому что сейчас особенно в тему была бы его эта хвалёная теплокровность. И таких вот ситуаций, когда ему всё больше и чаще хотелось контактировать со своим соулмейтом — от рядовых ситуаций в лице театральных дел до, о боже!, желания провести время тет-а-тет — стремительным образом становилось с каждым днём до неприличия много в его жизни. Настолько, что это лишь усиливало дискомфорт Пьеро от самого себя и своих противоречивых желаний.  Он даже поделился этим с доктором, в надежде, что тот как обычно объяснит ему то, чего он обычно не понимает, но тот лишь загадочно блеснул стёклами своих очков и с мягкой полуулыбкой отклонился от темы, дав очередной завуалированный ответ.  Он забросил одну ногу на лавочку и прикрыл глаза. Происходящее в его жизни менялось так стремительно в последние полгода, что он, кажется, уже сам не успевал за её ключевыми событиями.  Травка действительно действует на него щадяще: он чувствует, как его тело расслабляется, а настроение чуть улучшается. Если не шибко понимаешь происходящие в жизни события – проживай каждое из них снова и снова, до тех пор, пока не поймешь.  — Ну и что ты так смотришь на меня? — вдруг спрашивает он и поворачивает голову набок, вопросительно смотря на плакат с собственным изображением. После чего тушит дотлевающую самокрутку о собственное печальное лицо. — Бесишь. Что ж, кажется пришло время снова взойти на престол ночного Голден Кей.  ***

«И мир, как теннисный корт -

Вернётся каждый аккорд.»

Пьеро курит еще одну в своей гримёрке за полчаса до выступления, забросив ногу на спинку дивана.  Ему, наконец-то, невероятно легко, и он даже не теряет контроль над собственными движениями. Перед тем как его прерывает какая-то девчонка на побегушках, сообщая, что его выход ровно через пять минут, он только с третьей попытки надевает рубашку на нужную сторону, после того, как секундно решает, что подобранная ранее одежда выглядит сегодня совсем не так, как он хочет. Рубашка свободного покроя, которую он надел, светлая, с огромным вырезом, наконец-то предоставляет возможность похвастаться перед всеми своей эксклюзивной коллекцией разнообразных цепочек на шее. Они смешиваются на его груди друг с другом, переплетаясь с подвеской-ключом, атрибутом, который Пьеро никогда не снимал. Он ненавидел кольца, браслеты носил редко, обычно ограничиваясь часами, но почему-то испытывал откровенную слабость к цепочкам. Возможно это от отца, хотя тот всю жизнь фанател по перстням. Что Пьеро особенно любил в казино, так это то, что чем эпатажнее был твой внешний вид, либо наоборот, традиционнее, тем больше людей обращало на тебя своё внимание и отмечало твой вкус. В Голден Кей проживала масса золотой молодёжи, поэтому каждое выступление здесь - напоминание самому себе о том, что он всегда должен быть лучшим, хотя бы на публике. Его представляют громче, чем обычно, и Пьеро ступает на сцену казино под восторженные крики толпы. Его плавит от травки, но это ощущение всё ещё приятно. За качеством — только к Дуремару, не зря он берёт свою цену. Неизвестно, что именно за траву он использует, но все знали одно: Дуремар добывает сырье где-то на окраинах местных болот. Оставалось лишь надеяться, что он не использует совсем уж жесткую синтетику в качестве дополнительного компонента. Хотя, по большому счёту, не поебать ли ему? В нём побывает, рано или поздно, почти вся таблица Менделеева. — Ну что, Голден Кей? — Пьеро мурлычет в микрофон, рассеяно, но с обожанием смотря на смазанные блики, которые, наверное, и были его сегодняшней аудиторией. — Готовы разнести это место? Толпа отвечает ему бурными аплодисментами, и в следующую секунду казино взрывается звуком электрической гитары. Пьеро обхватывает стойку микрофона руками и начинает петь, закрывая глаза — так было куда приятнее отдавать всё, что чувствуешь. По его лицу гуляют цветные блики от прожекторов, играя с едва заметными монохромными узорами его грима на коже. Он поёт свои старые песни, меняя на ходу слова, хотя никто этого не замечает. Он ходит по небольшой сцене из стороны в сторону, посылает в толпу взгляды, рваные жесты, в определённые моменты снижает вокал до шёпота, проговаривая особенно важные по его мнению строчки… чтобы потом лукаво подмигнуть и снова разжечь толпу. Пьеро на сцене — не актёр в классическом театре, это раскрепощённый, живой, молодой и влюблённый в собственное творчество сгусток заразительной энергии. Именно таким его знает и любит Голден Кей. Именно его пропускают на любую из вечеринок и закрытых мероприятий – человека, способного сжечь дотла любое место.  Буратино полирует стаканы за барной стойкой, когда слышит знакомый голос в микрофоне и последующий взрыв аплодисментов. Он улыбается, когда видит своего соулмейта в отличном настроении, и сбросившего, наконец, свой многослойный интровертный панцирь. Пьеро, вернувшийся на сцену — настоящее событие для казино. Вопросом остаётся лишь одно: вернулся ли он сам или его попросил кто-то, имеющий огромный авторитет в этих стенах. Судя по надрывающемуся голосу, тянущему ноты то тут, то там, парень растворяется в собственной музыке. Буратино видел Пьеро, делающего что-то через силу. Сегодняшний демон на их сцене даже близко не был похож на эмоционального мазохиста, каким он был последние несколько недель. Скорее, он больше походил на садиста, судя по тому, каким томным взглядом он смотрит на девчонок, которым совершенно точно ничего не светит. Закончив полировать бокалы, Буратино очень аккуратно складывает их на стойку позади себя, после чего снова загадочно улыбается. То, как ожило это и так далеко не мёртвое место с появлением на сцене Пьеро — это что-то невероятное. То, насколько Пьеро был сейчас живым — это тоже что-то невероятное. Буратино чувствует едва ощутимую гордость за него, где-то глубоко внутри, и возвращается к работе в более приподнятом настроении. Пьеро сдаётся после пятой песни, прощаясь с толпой еще около двух минут. Едва качаясь, он перешагивает через несколько ступеней, проходя мимо охраны, которая не пускала посторонних в служебные помещения, и его подхватывает людской поток. Он улыбается и, в кои-то веки, не чувствует, что заставляет себя. Видимо, делать перерывы действительно полезно для собственного ментального здоровья. Возможно, именно поэтому люди уходят в отпуск после напряженного рабочего режима? Кто знает. Его уносят куда-то в центр зала, но тут же ловят за запястье и тянут за собой в противоположную сторону. Пьеро не сопротивляется, готовый всего себя отдать на растерзание, но в итоге его лишь крепко обнимают, когда они останавливаются в одном нелюдимом уголочке. — Кого я вижу, — доброжелательный голос раздаётся прямо у его уха, — грустный принц, наконец-то, победил дракона и вырвался из своей башни? — Ну что ты, дорогая, — Пьеро обнимает невысокую девушку в ответ, признаваясь самому себе, что соскучился по этому ощущению. — Разве мог Голден Кей когда-либо нормально функционировать без меня? — Ты выступил потрясающе, дорогой, — Мальвина пропускает смешок, отстраняется и проводит пальцами по его губам. — Не так хорошо, конечно, как если бы выступал со мной... — Она шутливо сверлит его взглядом за то, что он никак не сообщил ей о своем намерении появиться в казино сегодня. — Но я так рада, что ты снова с нами! Ой... — Она вдруг отвлекается, переводя взгляд за его спину и кивает кому-то, а затем легонько сжимает его руку на прощание и растворяется где-то в толпе, наскоро прошептав «bye-bye». Так быстро, что он даже не успевает ничего сказать в ответ. За расписанием Мальвины он никогда не следил, но, возможно, ей здорово досталось за все дни его своенравных прогулов. Скорее всего, сейчас она мчится готовиться к сольному выступлению после того, как по указке Карабаса проведала всех особо важных гостей — та еще скука. Пьеро даже становится почти стыдно. Со стороны может показаться, что жизнь «живой куклы» — это сказка, но попробуй удержать такую популярность в алмазном море, полном акул. Нужно будет обязательно купить ей что-то в подарок, как только представится возможность выбраться в город. Несмотря на всё, казино сегодня для Пьеро — глоток свежего воздуха. Он задумчиво поправляет одну из цепочек на своей шее, которая спуталась с его ключом, когда его снова окликает женский голос. Молодому человеку даже ужасно хочется пошутить на тему собственной популярности. — Пьеро. — Очень знакомый, но едва им забытый голос режет слух так, что он на мгновение теряет способность ориентироваться в окружающем пространстве. Громкость музыки, кажется, тухнет в тот же самый миг, как только он поворачивается и замечает девушку в облегающем широкие бёдра коротком платье. Как всегда – шикарна и ухожена, зелёные густые волосы мягкими волнами спадают на её плечи. Коломбина. Эталон женской красоты по его мнению. Настоящая «живая кукла». Цветной свет падает на её лицо, превращая его в ещё большую фарфоровую маску.  — Ma chérie, — Пьеро сильно удивлён, но почему-то не чувствует никакого волнения от предстоящей беседы.  Коломбина подходит к нему ближе, как-то даже несмело для неё касаясь пальцами его плеча. Даже на огромных каблуках она едва дотягивает до уровня его носа. — Что-то случилось, ma chérie? — Пьеро поднимает бровь, пытаясь угадать, что случилось. Угадать Коломбину, конечно же, было невозможно, но каждая попытка всегда была волнительна до дрожи. Что ей было нужно здесь сегодня, он совершенно не понимал. Коломбина не любила казино, сколько он её помнил, в основном, конечно же, из-за Мальвины, постоянно мельтешащей перед её глазами. Когда они были вместе, Пьеро пару раз брал её с собой в качестве дамы своего сердца, но после каждого выступления не находил её ни в одном помещении. Балерина словно испарялась, появляясь лишь на следующий день и не желая давать никаких объяснений своим поступкам. В этом и заключалась вся она — «Ледяная Королева Золотого Ключика», прекрасная в своей холодности. Девушка явно чувствует неловкость, но подходит к нему ещё ближе, сокращая расстояние, когда начинается особенно громкая песня. Иронично то, что эта композиция принадлежит Мальвине — Пьеро лично писал для неё музыку. В нос ударяет знакомый запах мускатного ореха; надо же, она по-прежнему использует это масло для волос. — Тебя давно не было видно, mon cher, — она внимательно смотрит на него, словно изучая, — важные дела? Важные дела? Ну, если можно назвать депрессивный период, полный терапии, отрицания и жалости к самому себе, важным делом, то да, он, безусловно, был очень занят. Забавно, столько времени прошло, а они по-прежнему обращаются друг к другу так же, как и пару лет назад. — Не припомню время, когда бы тебя снова стала интересовать моя жизнь, ma chérie, — Пьеро мягко улыбается ей, не совсем понимая, к чему она затеяла этот разговор. Ей что-то было нужно. Роль? Она — лучшая балерина на сегодняшний день. Актёрские амбиции у неё поутихли в тот момент, когда она поняла, что может добиться популярности в том, что действительно умеет. Деньги? Совершенно точно не нуждалась. Услуга? Вполне в её характере. Ставим на это. — Не помню времени, когда бы ты был так груб со мной, mon cher, — в голосе девушки слышится едва заметное раздражение. Трудно, наверное, унять свой характер главнокомандующей. — Я скучала, — Коломбина вдруг встает на носочки, обнимает его за шею и… целует в губы, не давая ему возможности среагировать. Глаза Пьеро неосознанно расширяются. Когда в последний раз это было? Глаза девушки закрыты, она запускает пальцы в его тёмные волосы, обнимая его ещё крепче и сокращая всё возможное расстояние между ними. Только вот он ощущает, почему-то, далеко не счастье и выброс адреналина, не взрыв эндорфинов, а дискомфорт — петлю, которая всё туже затягивается на его шее, как только она углубляет поцелуй. Ему становится трудно дышать. Пьеро ощущает нарастающую панику внутри. Перед глазами мелькают картинки прошлого; за такой короткий период его кидает в беспамятство: запой, слёзы ревности, случайные связи, разбитые предметы — всё это сменяется, как страницы комикса, шумом взрывается в голове… и утихает. Ещё три месяца назад он убил бы за этот поцелуй любого, кто встал бы у него на пути. Сегодня — он мягко прерывает поцелуй первым, высвобождаясь из её объятий и отступая на шаг назад. Паника исчезает, будто её и не было. Дышать становится легче, он даже касается своей шеи, проверяя, не остались ли какие видимые следы удушья. Коломбина смотрит на него своими пронзительными зелёными глазами, не понимая, почему Пьеро, обычно изнывающий от любви к ней, сегодня такой странный. Молодому человеку хочется смеяться: он смотрит на эту потрясающе красивую женщину, стоящую перед ним, и ничего не чувствует. Это чувство было диким, таким эйфорическим и безумным, таким нереальным, что оставалось только смеяться — не могло же это с ним происходить на самом деле. — Всё нормально? — Коломбина нервничает от его реакции, это видно по тому, как часто её пальцы касаются тонкой лямки её платья. — Ты ничего не говоришь. Пьеро еле сдерживает смех, потому что внутри всё вдруг переворачивается с ног на голову: как он, блять, пропустил момент, когда перестал что-то к ней чувствовать? На что он только умудрился отвлечься настолько, что его больше не волнуют ни Арлекино, ни Коломбина, ни их крепнущие изо дня в день отношения? Это вообще возможно? Как только он умудрился забить на огромнейший пласт своей жизни и даже не заметить этого? Пьеро начинает перебирать пальцами прохладный металл цепочки с ключиком, успокаивая нервную дрожь, и не может больше сдерживать улыбку. Сегодняшний день был полон какого-то ебучего рождественского волшебства. Может быть, он всё ещё спит? Дуремар добавил в траву грибы и его глючит? С него станется. — Я хотела, чтобы ты узнал от меня лично, что мы с Арлекино… — она собирается что-то ему рассказать, но Пьеро вдруг касается своих губ в жесте, показывая, что ей нужно остановиться. Девушка умолкает, а брюнет снова делает шаг к ней навстречу и касается пальцами пряди её прекрасных длинных волос. Коломбина необычайно хороша, только вот её красота лишена каких-либо эмоций. Сейчас он это видит. Пустой сосуд. — Прежде чем делать такие безумства, ma chérie, — он берёт её руку, рассматривая некогда самое желанное в мире лицо с слегка нахальной улыбкой, — проверь актуальность своего предложения. — Он целует её ладонь, оставляя на ней едва заметный след. Коломбина не теряет лицо, но Пьеро совершенно точно может сказать, что оскорбил её. Она в ту же секунду выдергивает свою руку и даёт ему громкую пощёчину, моментально скрываясь в толпе. Пьеро начинает хохотать так сильно, что сидящие на дальних столиках люди с опаской и шепотками косятся на него. *** «Золотой Ключик» затягивает его в водоворот социальных коммуникаций, похороненных им же за пологом собственной кровати.  Наверное, уже перешло за три утра, судя по тому, как регулярно стали меняться лица вокруг. Брюнет чувствует моральную усталость, да и улыбка уже не кажется каким-то желанным занятием. Алкоголь всё ещё отрицался им – каждый раз, когда официант предлагал ему выпивку, больших трудов стоило держать себя в руках, но слишком уж свежими были воспоминания о неприятных побочных эффектах. Некоторое время он бродит по казино в поисках запасного для себя выхода. Измученному актёру нужен глоток свежего воздуха, оазис спокойствия. Дорога до бара занимает чуть больше времени, чем он планировал. По пути он дарит широкие улыбки всем, кто его зовёт, беседует со всеми знакомыми и незнакомыми людьми, которые встают у него на пути. Запасной выход, который он сейчас ищет для себя в лице светловолосого официанта, на месте отсутствует, но, судя по всему, это ненадолго. Терпение, однако, покидает Пьеро почти сразу же, как только он забирается на барный стул и отстукивает ровно семь нот играющей в казино песни. Пьеро наваливается корпусом на барную стойку, чтобы заглянуть за неё, но даже так не находит того, кого ищет. К нему тут же подоспевает девушка-бармен с идеальной прической и облегающей блузкой, выгодно подчеркивающей её формы. Она, кажется, не узнала сына босса со стороны, но решила самостоятельно отрегулировать ситуацию. — Прошу прощения, сэр, вы в поряд… ох, Пьеро! — девушка слегка отступает назад, врезаясь в стенд со столовыми приборами от неожиданности. — Буратино? — он улыбается ей самой доброжелательной улыбкой, на которую способен, и действительно не хочет её пугать. — В подсобке. — Спасибо, куколка, — он посылает ей воздушный поцелуй, в ответ на который девушка едва заметно краснеет. У Пьеро необычайная харизма, особенно когда настроение хорошее. Он соскальзывает со стойки и через секунду пропадает в толпе. Почему этого идиота всегда нужно где-то искать? Ситуация с Коломбиной напомнила ему кое о чём: взрослые решения всегда даются ему с трудом. Поэтому он ничего никогда не решает, действует по наитию. Привязанность к кому-то — это слабость, ахиллесова пята на твоей менталке. Пьеро понимает это куда лучше всех вместе взятых в этом замкнутом помещении, поэтому ноги ведут его сами, потому что у его разума больше нет сил сопротивляться. Или желания. Буратино кажется уставшим, он роется в огромном контейнере металлической лопаткой, набирая в чашу крупный лёд для дробилки. Коктейли сами себя не остудят, а спрос на них сегодня необычайный. Выходные дни всегда были особенно любимы завсегдатаями казино. Он не замечает присутствия Пьеро в комнате, так как стоит к нему спиной, поэтому совершенно не видит того, как он борется с собой ещё в течении доброй половины минуты, прежде чем сделать пару шагов вперёд и уткнуться лбом в его слегка ссутулую спину. В нос ударяет мягкий свежий запах чужой рубашки. Блондин вздрагивает от неожиданности и пытается развернуться, чтобы понять, что происходит, но Пьеро силой останавливает его, хватая за оба предплечья. Буратино узнает эту хватку, из-за чего начинает нервничать сильнее, сбивая полузаполненную чашу со льдом им под ноги. Чаша бьётся о каменный пол с характерным металлическим звоном, лёд рассыпается по всему периметру, но Пьеро даже не ведёт бровью. — Стой так, — его голос спокойный, но тише, чем обычно, — прежде чем ты что-то мне скажешь, скажу я. — Хорошо, — отвечает Буратино совершенно спокойно, как будто на него каждый день налетали со спины без предупреждения. Обычное дело, рутина. Буратино ничего не понимает, но вдруг перестаёт быть таким напряжённым, и Пьеро чувствует себя чуть более уверенным. Наверное, на самом деле он гораздо более труслив, чем думает. Резать собственное тело, ходить по парапетам мостов зимой, да даже разговаривать с отцом во время трипа — и то было проще, чем то, в чем он сейчас публично собирался признаться. — Люди часто говорят: «мы встретились и это судьба», — он сглатывает, потому что впервые в жизни не знает, как подобрать слова так, чтобы его поняли без искажений, — но это всё чушь. Стопроцентная ложь. Буратино слушает внимательно, упираясь взглядом в ящик, бесконечно наполненный кусочками льда разных размеров.  — Во-первых, что ещё за судьба? — он фыркает и попадает взглядом на завязанный бантик фартука чужой рабочей формы, в котором в итоге находит точку опоры, рассматривая причудливые узоры, обрамляющие края, и вышитые золотом буквы «GK». — Мы живём в ёбнутом мире, где принято считать, что всё, что происходит в жизни, кем-то предписано, и ты не представляешь, как меня это, сука, бесит. Он сильнее сжимает чужую руку, потому что впервые за очень долгое время действительно говорит то, о чем думает, абсолютно не фильтруя свои мысли. Всё, что он сдерживал в себе долгие годы, чем делился только с собственными демонами или тетрадными листами, о чём пел в песнях, заворачивая смысл в тысячу морфемных слоев только для того, чтобы никто не расшифровал, вдруг так просто вырывается из его груди, готовое разлиться по окружающему пространству. — Для меня нет ничего хуже, чем жить по спланированному сценарию, потому что я, чёрт возьми, сам их придумываю. — Он продолжает немного более эмоционально, чем за секунду до этого, — Так какого чёрта я оказываюсь не в состоянии повлиять на любые, порой самые мелкие и ёбнутые вещи в своей собственной жизни? Я, который, блять, прописывает по десяток характеров в пьесах, от которых в экстазе оказываются старые пердуны, спонсирующие мой театр. Блондин аккуратно опускает металлическую лопатку, понимая, что, скорее всего, монолог будет немного дольше, чем можно подумать. Сначала он испугался стремительного желания Пьеро заставить себя выслушать, но, спустя пару реплик, он осознал, что то, что он слышит от него сейчас, кажется, совершенно не было им запланировано. Вот он, Пьеро в его естественной среде обитания — спонтанные поступки и решения, принимаемые здесь и сейчас. Он слушает, и что-то внутри подсказывает, что на эти слова необходимо обращать максимальное внимание, потому что это действительно важно. — И сейчас я снова в этой ебучей ситуации, когда все, что бы я ни предпринимал, просто тащит меня по течению, даже если я хочу плыть в ебучую другую сторону. — Небольшая пауза перед тем, как продолжить. — Это такой абсурд, почему какая-то судьба должна решать за меня, с кем мне станет наконец спокойно? Я хочу сам это прочувствовать. Хочу иметь право выбирать. Буратино слушает и не перебивает, хотя и не разделяет подобного мнения. Вся человеческая жизнь с рождения состоит из регулярных выборов; по крайней мере, его жизнь уж точно. Он был бы бесконечно рад, если бы что-то за него хоть раз в жизни решила бы судьба. Но Пьеро другой. И мир, в котором он живет, совершенно отличается от его мира. Это невозможно было отрицать, но их связь, кажется, являлась хлипким мостиком между их мирами, внеплановым укреплением которого оказался театр, в который Буратино попал по счастливой случайности. — Все это время я до беспамятства любил одну прекрасную женщину, которая сводила меня с ума. Я сгорал от невозможности видеть её и прикоснуться к ней, сгорал от ревности, любви, желания, ненависти, ещё тысячи чувств, дававших мне вдохновение и смысл жизни. — Он прикусывает губу, потому что это, наверное, самый тотальный фейл в его жизни на сегодняшний день. — А сейчас, когда, спустя такое огромное количество времени, у меня появилась возможность делать с ней всё, что я захочу... я чувствую, что она не вызывает во мне ни единой эмоции. Ни одной сраной реакции. Я хочу вскрыться. Он делает продолжительную паузу, прежде чем сказать то, о чем не знает ни одна единая душа. Едва дышит, осознавая, что, возможно, дороги назад у него уже не будет. Он прикусывает нижнюю губу, понимая, что ужасно обижен на собственную жизнь, совсем как маленький ребёнок, которому подарили на праздник не ту игрушку, о которой он писал в письме для Санты. Почему жизнь настолько придирчива именно к нему? Почему Коломбина пришла к нему именно сегодня, ни вчера, ни месяц назад, ни полгода? Ей нельзя было верить, и он, конечно же, не верил, ведь все в театре врут. Но это, несмотря на рвущийся изнутри смех, так сильно ударило по его эго, что Пьеро осознает, что, наконец-то, пришло его время сжигать мосты. И вот он стоит уже на другом берегу, только кинуть спичку оказывается действительно страшно. — Знаешь... Мальвина, ты, моя старшая сестра... вы ведь реально очень похожи в своей этой непоколебимой вере в меня, в то, что я не хуевый, не разочарование семьи. Но я слишком эгоистичен, чтобы так просто принять этот факт. — Буратино, наконец, подаёт признак жизни, потому что он никогда не говорил раньше о собственной сестре, всячески пытаясь избежать любого упоминания о ней. Пьеро сглатывает, борясь с огромным комом, застрявшим в его горле. — Когда сестра… умерла, — блондин слышит, как дрогнул его ровный голос, чувствует его неосознанно начавшийся тремор. — Я конкретно так ёбнулся. Он вдруг пропускает невесёлый смешок в абсолютной тишине. Оказалось, что сказать спустя столько лет, наконец-то, простое «умерла» вместо «уехала» оказалось до болезненного приятно и даже не так уж и страшно. — Я совершенно точно отказываюсь воспринимать наличие такой хуйни, как «судьба», потому что какого тогда хуя Лотти убила себя и оставила меня одного. Погодите, его сестра что? Буратино меняется в лице и дёргается в почти мгновенной попытке наконец увидеть его лицо. Но Пьеро, конечно же, предвидит это, потому ещё сильнее жмётся к его спине, блокируя любую возможность этого. — Просто дай договорить, — произносит он в приказном тоне, что совершенно не вяжется с тем, что он делает. У Буратино в голове не укладывается всё, что он слышит. Мысли копошатся в черепной коробке, переплетаясь с тысячами возникающих друг за другом вопросов. Так вот для чего ему всё это. Почему никто об этом не знает? Когда это произошло? Почему он решил рассказать ему об этом? Почему именно сейчас? Погодите. Хотите сказать, что все эти месяцы Буратино, на полном серьёзе пытавшийся вытащить из собственного соулмейта хотя бы каплю личной информации, стараясь действовать максимально деликатно, чтобы начать понимать его чуть лучше... только что получил почти все ответы на свои вопросы разом, просто потому что Пьеро взял и в собственной манере вывалил на него всё в формате краткого (пусть и очень эмоционального) стендапа? Ебануться. Просто ебануться. Слов нет. Он обжигает пальцы о холод, вцепляясь в край металлического контейнера, как в единственную доступную опору. — Знаешь, что ещё меня бесит? — Брюнет вдруг смягчается и трётся о чужую спину, прикрывая глаза, понимая, что, кажется, только что рассказал то, что сильнее всего драло его сердце в последние полгода. Окружающий мир мягко крутится за закрытыми веками, но ему всё ещё не становится от этого плохо. Есть предположение, что он ещё пожалеет обо всём, когда его накроет неминуемый отходняк, но на данный момент, с каждым высказанным словом, ему становится так легко, что захотелось снова выйти на сцену и рассказать об этом песней всему грёбанному миру.  — Что после всего этого дерьма, связанного с судьбой, я встречаю тебя, своего сраного соулмейта, всего такого из себя хорошего, правильного, светлого, солнечного пай-мальчика, — Пьеро ухмыляется, — и моя жизнь, из спокойной череды деструктивных поступков, которые я сам для себя выбрал, снова идёт по пизде. Из-за тебя я даже подохнуть не могу по-человечески, потому что мне интересно, что с тобой происходит. Ты так меня бесишь. Пьеро умолкает, и у блондина появляется возможность хоть что-то сказать. Он открывает рот, но брюнет снова опережает его. На самом деле ему совершенно не нужно было знать, что думает об этом всём его собеседник. Приятнее было бы считать, что он просто в очередной раз пришёл пожалеть самого себя, а также признаться себе в том, что человек, стоящий перед ним, каким-то невообразимым образом прошёл сквозь все его барьеры, абсолютно наплевательски поселившись за ними, как у себя дома. — Я хочу, но не могу это контролировать. К тебе тянет. Тускловатый подсобный свет раздражает, как звук и цвет, доносящиеся из-за приоткрытой двери. Но только лишь потому, что ему совсем немного хотелось бы видеть, как расширяются от неожиданности чужие глаза. Он, наконец, отпускает чужие руки, возвращая человеку возможность контролировать собственные движения. Пьеро находит в себе остатки достоинства, чтобы ответить за все свои слова, поэтому даже не отводит взгляда от чужого слишком спокойного лица. Очень хочется струсить, но что-то внутри заставляет его ноги прирасти к полу. Он закусывает губу — это единственное, пожалуй, что сейчас выдает его невроз, и просто смотрит в чужие глаза, естественно, с вызовом. — Дай мне минуту. — Буратино кажется ошеломленным и потерянным; это видно по его бегающему взгляду и неловкости, с которой он прирос к земле, встретившись с его глазами. Слишком много информации, понимаю. Надо переварить.  Пьеро продолжает смотреть на его лицо — слишком раздражающее сейчас, но в какой-то век ставшее до отвратительного близким.  — Пойдем покурим? — Буратино вдруг оттаивает и смотрит на своего соулмейта почти жалобно, — Прости, ты просто немного… умеешь удивлять. Пьеро даже не удивляется, потому что абсолютно ничего не ждёт, но всё же немного доволен собой. На самом деле ему не нужен никакой ответ со стороны своего соулмейта; просто сегодняшний день не мог закончиться как-то иначе. Ему нужно было это сказать — и он сказал. Ни больше, ни меньше. Плевать на последствия. «Ну, конечно же, не нужен», — в глубине сознания просыпается наглый внутренний голос. «Просто заткнись», — отвечает самому себе Пьеро. *** Они покидают подсобку через служебный выход, поднимаются по ступенькам и попадают на типичный узкий задворок. Буратино достает пачку из кармана рабочего фартука и закуривает первый, протягивая новую сигарету своему спутнику. Пьеро ухмыляется, подходя ближе, и забирает её — только не новую, а ту, которой уже успели затянуться один раз. — Ты отлично выступил сегодня, — Буратино спокойно зажигает вторую сигарету, затягиваясь на все лёгкие. Пьеро пожимает плечами, устраиваясь на балюстраде лестницы. И кому только нужно было на задворках создавать произведение архитектурного искусства? Этот дом не переставал его удивлять. Брюнет не чувствует неловкости; скорее, наконец-то, обретает спокойствие, которое и искал в последние часы в «Золотом Ключике». Рядом с Буратино всегда так, стоило уже себе в этом признаться. Блондин задумчиво крутит в руке подожженную сигарету, будто бы проворачивая в голове слова, что услышал. Он облокачивается спиной о стену, забивая на чистоту собственной рубашки. Скоро конец смены; вряд ли кто обратит внимание на состояние его одежды. — Я не знал о твоей сестре, — естественно, он начинает с самого важного, — Мне очень жаль. — Никто не знал, — Пьеро снова пожимает плечами, рассматривая, как огонёк его собственной сигареты всё сильнее пожирает бумагу, оставляя за собой один пепел. Не то чтобы ему было неприятно говорить сейчас об этом; скорее, наоборот, впервые за всю жизнь ему удалось вслух произнести не травмирующую ложь, а правду, пусть и болезненную. Это ощущение дорого стоило. Будто кто-то снял с него вековые цепи, мешавшие ему двигаться. Приятная грусть. — Признаться, я не давал себе и шанса на что-то надеяться, — блондин наклоняет голову в его сторону, наблюдая, как органично вписался Пьеро в окружающее их пространство. Удивительный человек. — А на что ты хотел бы надеяться? — спрашивает Пьеро, точно зная, каким будет ответ. Отрицать и игнорировать их связь — глупо и болезненно. Мальвина снова оказалась права. Буратино не отвечает на этот абсолютно риторический вопрос. Он тушит сигарету о стену рядом с собой, подходит к урне рядом с лестницей и кидает туда окурок. Вдруг касается чужого плеча, заставляя собеседника поднять на себя голову, после чего наклоняется, накрывая чужие губы вместо ответа. Пьеро чувствует ток, разливающийся по телу, когда тёплая рука касается его шеи. Совершенно иные ощущения. — Спасибо, что признался. Мне очень приятно, — Буратино отстраняется с легкой улыбкой, последнее, что замечает Пьеро – это едва заметный озорной блеск в глубине льдистых голубых глаз. И что это его там так развеселило? До Пьеро вдруг доходит смысл сказанных ему слов, и он неожиданно для самого себя волнуется, так, что дёргается назад, едва не падая с лестницы. — Я не…! — Давай сходим куда-нибудь в следующий раз, — перебивает его Буратино и смеётся, потому что чувствует себя до невозможного хорошо. Кто бы мог подумать, что Пьеро, один из лучших актёров драматического театра, способный отыграть абсолютно любую из существующих эмоций, не способен понять их, если сталкивается с ними вне сцены лицом к лицу. Он похож на потерянного ребёнка сейчас. Это просто золото. — Мне нужно на работу. Он не дожидается ответа и исчезает в служебном помещении уже через пять секунд, бегло спустившись по лестнице, ведущей вниз. Пьеро опускается на холодные ступени, аккуратно облокачиваясь спиной на фигурный столб. Он чувствует, что его бросает в жар — кажется, понимает, что всё, что произошло с ним за сегодняшний день, как-то слишком стремительно меняет вектор его жизни. Неизвестно, что такого добавил в траву Дуремар, но Пьеро в первый раз в жизни был ему настолько благодарен. Как говорится, отличный день, чтобы влюбиться.