Кастинг

Пьеро закатывает глаза, не понимая, почему из всех мест, существующих в театре, он решил принести Буратино именно в собственную комнату. Еле дотащив парня и сбросив его на кровать (не на пол же кидать, хотя после третьего пролёта лестницы очень сильно хотелось), он с мучительным удовольствием потёр собственную шею и плечо. По блондину не скажешь, но он, чёрт возьми, достаточно тяжёлый для своей комплекции. Буратино даже подал какие-то признаки жизни, нахмурив брови, но, кажется, так и не проснулся. Стало даже интересно проверить, что за пойло он пил; вдруг секрет здорового сна кроется всего лишь в трёх бутылках пива сомнительной марки. Пьеро смотрит на кровать, переводя скользящий взгляд на спящего молодого человека. — Я спятил, — черноволосый вздыхает, все еще потирая собственную шею. — Точно спятил. Пьеро ловит себя на мысли, что, кажется, только что похитил человека. Это, наверное, совершенно точно можно считать похищением, хотя, скорее всего, Буратино потом всё-таки скажет ему «спасибо». Какой же он проблемный, а ещё что-то из себя героя строит. Он подходит к гримёрному столу, потому что краска оставляет на лице неприятные ощущения и стянутость на коже. По привычке собирает волосы в небольшой хвост, убирая вечно мешающую обзору чёлку. Обстриг бы, если бы с детства не комплексовал по поводу разного цвета собственных глаз. Проводит ватными дисками по лицу, убирая грим, совершенно даже не задумываясь о том, что сегодня в комнате находится не один. В последние недели он иногда терял связь с пространством, потому что принимаемые лекарства и мозгоправские приёмы чудаковатого доктора конкретно так выбивали его из привычной жизни. Пьеро заканчивает с гримом буквально через пару минут, щедро покрывая лицо увлажняющим кремом. Буратино вряд ли проснётся до позднего утра, так что можно не беспокоиться о том, что кто-то увидит его без краски. К тому же, собственное лицо его никогда не смущало; ему без грима скорее было просто некомфортно на людях. Ничего более. Брюнет стаскивает с себя пиджак, шарф малинового цвета, ослабляет ворот рубашки, сбрасывает обувь и носки. Он забирается на кровать с ногами, планируя провести несколько следующих минут своей жизни, выжигая взглядом жирную точку между глазами спящего. Он вообще живой? Он вообще проснется? Что с ним теперь делать? В комнате «живой куклы» стоял полумрак, горела одна единственная настольная лампа на тумбочке рядом с кроватью. Совершенно неслышно тикали настенные часы. Тишина, нарушаемая только лишь мирным дыханием блондина, была по какой-то совершенно непонятной причине сегодня абсолютно неуютной. Пьеро наклоняется над спящим, заглядывая в его лицо. Свет отбрасывает глубокие тени. Лицо расслабленное, хотя светлые брови слегка нахмурены. Неизменная повязка на носу заставляет его дышать ртом. Интересно, не надоело ли ему прятаться за этими бинтами? «На себя посмотри», — раздается ехидный голос в его голове. И правда, ему ли осуждать желание оставаться одному в своих личных границах? Губы обветренные, перечёркнутые глубоким косым шрамом, побелевшим от времени. То тут, то там виднеется россыпь светлых веснушек, которые он скрывает за бинтами вместе с изуродованным носом, хотя сейчас далеко не лето. «Солнечный мальчик», как назвала бы его Мальвина. Вполне хорош собой, хотя больше берёт харизмой, нежели лицом. — Если бы я был маньяком, я уже мог убить тебя сто раз, — Пьеро хмурится и проводит пальцами по шраму на подбородке. Его очень привлекают такие отметки на других, потому что у самого их немного. Буратино всё ещё никак не реагирует на него. — Придурок. Пьеро недовольно кривит лицо, убирая руку и перебирается на свою часть кровати, упираясь спиной в деревянную опору. Тянется во второй ящик комода, куда навалены смятые бумажки, незаконченные рисунки и нетронутые блокноты, чтобы выцепить среди беспорядка свежие листы. У Пьеро настроение писать, но слишком мало мотивации. Он подносит к зубам ручку, пустым взглядом следуя по листу. Вот бы мысли из головы проецировались на бумагу, стоило бы только подумать. Ему приходилось выплевывать из себя строчки, где бы он ни находился. Порой вдохновение работало совсем не так, как хотелось бы. Он чиркает что-то абстрактное на листе своим неаккуратным почерком, игнорируя все расчерченные линии. Строчки абсолютно не связаны между собой, но потом это вырастет минимум в стих особого сложения, максимум — в маленькую пьесу, которую он уберёт в нижний ящик стола и о которой благополучно забудет на несколько лет. Пьеро писал только для себя, для публики он выступал. Мысли всё ещё путаются, и выброшенные на бумагу буквы совсем не разгружают его голову, поэтому брюнет сползает на подушку, сталкиваясь взглядом с изученными до тошноты трещинами в потолке. Тусклый свет от лампы дрожит, а тишина всё такая же неприветливая, но с этого положения на него хотя бы страх не накатывает. — Мне действует на нервы то, что ты парень, — едва слышно произносит Пьеро, сам не зная зачем. Он ворочается десять минут, но в итоге всё же засыпает, потому что блондин сопит слишком уж заразительно. *** Буратино просыпается от головной боли и долго не может понять, где он. В комнате, в которой он находился, было темно, так, что глаза с непривычки не сразу восприняли тусклейшую лампу за адекватный источник света. Первое, на что упал его взгляд – тяжелый балдахин тёмного цвета. В его комнате была самая обычная кровать, какой еще балдахин? В горле пересохло, было ужасно жарко. Молодой человек приподнимается на локтях, пытаясь осмотреться. Он совершенно точно помнил, что работал за кулисами, и, чтобы время шло быстрее и работа не была настолько монотонной, решил немного расслабиться. Где первая, там и вторая… Работа в «Золотом Ключике» выматывала не на шутку, особенно если ты не относился к числу VIP-кукол. Помимо всего, Буратино решил остаться в казино на полставки, иногда заменяя тех или иных официантов в их неудобном графике. В этом решении скрывались сплошные плюсы: 1) ему нравилось общаться с новыми людьми, а также совершенно не нравилось сидеть без дела; 2) возможность приносить пользу хоть чем-то доставляло ему немалое моральное удовлетворение; 3) золотые, которые щедро оставляли ему завсегдатаи барной стойки, радовали его с каждой сменой всё сильнее. Буратино всю жизнь не мог сидеть на одном месте, так почему бы не заниматься этим с пользой для самого себя? Собственно, и в этот раз не особо сиделось. Артемон поручил ему (ну не только ему, но опустим) перетаскать коробки с пасхальным реквизитом и убрать их подальше — обычная театральная практика, когда менялись времена года, и определенные вещи становились неактуальными на продолжительное время. Однако финальное место назначения для реквизита оказалось куда более захламлённым, нежели то, откуда его нужно было изначально перенести, потому Буратино решил, что раскидать реквизит по коробкам — это ещё полдела, ведь его совсем не затруднит разобрать, кажется, абсолютно вековой хлам, скопившийся в подсобных помещениях за кулисами. Поначалу дело действительно шло в гору, только вот коробки, баулы, огромные куски картона, металлические трубы и другой реквизит оказались совершенно бесконечными. Бросать что-то на полпути — не в его характере, поэтому Буратино стал заложником собственных принципов и театрального закулисья, на сегодняшний вечер и ночь как минимум. По Буратино, может быть, и не скажешь, но порядок он любил; просто вещей у него было немного для того, чтобы это сильно бросалось в глаза.  Поэтому возможность прибрать что-то, к чему, пожалуй, не притрагивалась рука человека уже пару десятков лет, доставляло ему, в какой-то степени, и моральное удовлетворение, и это, на самом деле, являлось второй причиной, по которой он решил шлифануть всё небольшим количеством пива.  Остальные моменты он помнил смутно, но в одном он был уверен точно: за кулисами еще оставалось огромное количество раскиданных вещей, которые необходимо было разобрать, и он никак не мог самостоятельно оставить поле боя и вернуться в комнату. Тем более явно в чужую комнату. Ну абсолютно никак. Блондин вздыхает и потирает сонные уставшие глаза. Он чувствует слабое движение рядом с собой, поворачивает голову и натыкается на… Пьеро. Ответы на вопросы пришли слишком уж быстро — стоило, пожалуй, и так догадаться. Пьеро спит, но беспокойно. Его веки дрожат, что говорит о том, что ему совершенно точно что-то снится; чёрные волосы убраны в хвост, который уже успел растрепаться — видимо, молодой человек не раз поворачивался с боку на бок. Тёмные брови нахмурены, лицо, которое должно быть расслабленным, похоже на гротескную маску. Весь его вид выражал максимальное напряжение, разве так люди должны отдыхать и набираться сил? Парень, вроде бы, лежит спокойно, но блондин замечает, как периодически нервно вздрагивают его руки. Буратино боится пошевелиться, потому что кажется, что его может разбудить даже чужое дыхание. Это был первый раз, когда он действительно мог наблюдать, как Пьеро спит, без необходимости сдерживать шквал разнообразных эмоций внутри себя. Теперь абсолютно понятно, почему Пьеро бывает так раздражен по утрам. Буратино с ума бы сошёл, если бы у него были хоть какие-то проблемы со сном. Однако пугал не сам факт наличия проблемы со сном, такое бывает, а то, что всем в театре было известно, что он довёл себя до этого состояния сам. Шуметь нельзя абсолютно, и блондин просто медленно и аккуратно переворачивается со спины на бок, ложась на подушку лицом к Пьеро, чьи брови к этому моменту были уже максимально сведены к переносице. Интересно, что он там такого видит? По плотно сжатым губам вряд ли что-то приятное. Буратино рассматривает чужое лицо, отмечая, что молодой человек во сне выглядит ещё более агрессивно, чем когда бодрствует. Становится даже неловко от этого факта, будто бы он стал невольным свидетелем чего-то совершенно личного. Кожа, даже в тусклом свете лампы, очень бледная, несмотря на отсутствие грима. Это, кажется, первый раз, когда Буратино видит Пьеро полностью без красочной маски и хаотичных подтёков. Лицо кажется ненастоящим, наверное, всё ещё из-за сведённых к переносице чёрных бровей и дрожащих длинных ресниц. Россыпь едва заметных веснушек (это при такой-то прозрачной коже?) кажется чем-то совершенно сверхъестественным. Пьеро рвано дышит, будто бы притворяется спящим, но Буратино прекрасно помнит, что Мальвина как-то говорила, что он почти не спит нормально весь последний год.  И как он только умудряется при отсутствии нормального количества сна вести настолько бурную социальную жизнь? Ещё и выкладывается на сцене при каждом спектакле так, будто бы он последний.  Это невозможно восхищает, если не размышлять о том, что двигается он, кажется, на глубоких внутренних резервах. Нельзя забывать о том, что когда-нибудь, но наступит время, когда эти резервы исчерпают себя. Всё ещё очень хотелось пить, но, пожалуй, редкий сон своего соулмейта был куда важнее такой мелочи на данный момент. Буратино уже не хочет спать, поэтому в голову лезут разные мысли, и все они крутятся вокруг черноволосого парня, лежащего рядом. Буратино испытывает дискомфорт от того, что абсолютно ничего не может противопоставить связи, которая их соединяет. Было куда проще мечтать о встрече со своим соулмейтом и не знать его, чем постоянно попадать в такие «ситуации на грани». Ему совсем непросто давались попытки научиться жить заново, не бояться каждого шороха, а что страшнее – допускать кого-то в своё личное пространство. Карло — очень добрый и хороший человек, очень одинокий, бедный и многократно побитый жизнью, но он стал ему отцом. Тем отцом, о котором Буратино даже мечтать не приходилось. Но что может нормального вырасти из ребёнка, считавшегося сыном гробовщика и «приёмышем» с самых ранних лет? Человеческие отношения всегда были очень сложными для него, выросшего не в самой благоприятной среде.  Воспоминания о раннем детстве граничат с психической травмой, но для него это не травма вовсе, а вариант нормы, обычное поведение отца: «ничего страшного, успокоится». Позже — «спасение» в виде абсолютно простодушного бездетного Карло, гробовщика, того ещё странного персонажа, не очень-то популярного у местного люда.  Сверстники не проявляли особого желания контактировать с ним, поэтому большую часть своей жизни Буратино провел на улицах Голден Кей, изучая его неприметные, никому не интересные закоулки. По крайней мере, «Страну Дураков» на сегодняшний день он уж точно знал как свои пять пальцев. Его жизнь скорее напоминала существование изгоя до начальной школы, но и там не заладилось. Буратино искренне не хотел расстраивать приёмного отца, который вложил много сил в то, чтобы его сын смог получить хотя бы начальное образование. Но что уж поделаешь с тем, что всю свою жизнь блондин оказывался полным социальным неудачником. Из-за этого еще более абсурдным казался факт, что своего первого друга Буратино нашёл в лице собственного соулмейта, которому, кажется, было абсолютно по приколу создавать из любого их взаимодействия слегка нездоровую хрень. Блондин искренне надеялся, что жизнь продолжит идти тихим чередом, если он полностью изолируется от Пьеро и вернётся в свою обитель скучной, тихой жизни. Да только вот Пьеро точно ничем не заменить, и дело тут даже не в том, что они предназначены друг для друга свыше. Что бы блондин ни делал, с кем бы ни разговаривал — это всё не то. У судьбы, конечно, отменное чувство юмора, если она решила сделать их соулмейтами. Из всех возможных вариантов, с вероятностью менее одной десятой процента, ему достался такой человек, как Пьеро. Его пальцы, мимика, глаза, голос — всё это составляет одну наглую, эгоистичную человеческую единицу, абсолютно противоположную Буратино во всём. А это мог бы быть кто угодно: мужчина, женщина, ребёнок, который ещё не родился. Почему именно он? Мальвина говорила, что ему необходимо пережить «проверку», потому что, по её мнению, именно так Пьеро подбирает себе окружение. Рядом с ним только те, кто может его вынести. Против него — все остальные. Абсолютно никто не относился к нему равнодушно, это было просто невозможно. «И когда моя жизнь стала похожа на артхаусную комедию?», — спрашивает он сам у себя, тоскливо глядя на острую ключицу молодого человека, выглядывающую из-за сбитой рубашки. «Когда ты родился», — отвечает внутренний голос, и Буратино не может не согласиться. Жизнь становится слишком трудной, когда ты взрослеешь. Если бы он мог выбрать, он бы пожелал вообще не рождаться. *** Пьеро снова стоит на разрушенной лестнице, в самом начале пути. Это уже начинает походить на пытку: ему действительно больше нравится видеть сестру в жизни (хоть это и говорит о том, что у него окончательно едет крыша), чем постоянно погружаться в одну и ту же картину, которую он всеми силами пытается упрятать в забытые чердаки собственной памяти. Она улыбается ему и никуда не бежит. Пьеро выучил уже, кажется, все возможные вариации её поведения за эти три недели. «Другая» Лотти не двигается, если не двигается он. В принципе, это куда лучше, чем множество других вариантов. Он расправляет пальцами помятые лепестки лилии, которую всегда находит около колодца. Именно эти цветы он положил в её гроб, когда проходила тайная церемония. Решение о погребении было принято отцом буквально в первые часы после произошедшего, и, возможно, именно поэтому Пьеро так яростно противится факту её смерти, даже спустя столько лет. Он слишком хорошо помнит её — бледнейшую из красавиц в кружевном кремовом платье, со сложенными на груди руками и огромным торжественным букетом. Пьеро почти ничего не помнит о самой церемонии, лишь чувство злости на целый мир: на отца, на грёбанного священника, на докторов из близкого круга, которые зафиксировали факт её смерти. Единственное, что Пьеро хорошо запомнил — это холод её кожи и бледные губы. Лотти никогда не была настолько холодной. Он облокачивается спиной о перила, а «другая» Лотти игриво смотрит на него с верхних ступенек. А что будет, если здесь умрет не она, а он? Это же зачем-то ему снится. Может, пришло время сходить проведать её на кладбище? До даты было не так уж и далеко. «Другая» сестра хмурит брови, обиженная отсутствием внимания к своей персоне. Хоть в этом они действительно похожи. Пьеро делает полушаг вперёд, и девушка восторженно хватается за собственный подол, готовая начать их бесконечную гонку. Начинает идти дождь, и сквозь сон Пьеро слышит, как он барабанит по стёклам комнаты. Когда Лотти убила себя, тоже шёл дождь, поэтому он не может сказать, что реально, а что нет. Раздаётся женский задорный смех, когда он неспешно поднимается по ветхим ступеням. Чем быстрее это закончится, тем быстрее он проснётся, он знает, но каждый раз невозможно видеть то, что он видит. Он никогда не сможет её догнать, потому что она — часть другого мира, а он — чужак в любом из миров. Обшарпанный коридор незнакомого поместья, поросший мхом, кажется, Пьеро где-то встречал этот образ. Стук каблуков отражается от потолков, врезается в стены. Молодой человек преодолевает расстояние, и всё во сне меняется: он снова угловатый подросток, спешащий порадовать собственную сестру только что полученной новостью — отец утвердил его как помощника режиссёра. У него наконец-то получилось, спустя столько лет, вырваться из простого актёрского состава; он сможет начать развиваться в этом направлении и, в итоге, покинуть Голден Кей, как и хотел, как только станет совершеннолетним. Лотти непременно должна узнать об этом самой первой. Она будет так им горда. Его рука ложится на поросшую мхом дверную ручку зеркальной комнаты — если Лотти нет в её комнате, она может быть только здесь. Пьеро вдруг понимает, где видел эти коридоры — это его дом, только зеркально отражённый и явно побитый временем. Дверь отворяется, и собственный крик стынет в жилах; в голове взрываются одновременно хохот, шепотки и белый шум. Вспышкой в сознании проявляется картина: стеклянные светлые глаза, тёмная алая лужа крови, окрасившая светлое платье, кровавый осколок в руке. Вокруг — чёртовы зеркала, создающие бесконечный коридор из ужасающих отражений. Он вновь немеет от страха, и крик обрывается, застревая где-то в горле. Сознание отключается, и он находит себя уже рядом с сестрой, перебирающим её светлые волосы. Пьеро тогда разбил все зеркала в этой ёбанной комнате, только вот не помнит, как. Девушка на полу шевелится и перебрасывает нежные фиалковые волосы через плечо, ложится головой к нему на колени и начинает мягко хохотать. Она хохочет, хохочет, хохочет; Пьеро прекрасно понимает, что это — вовсе не его Лотти, потому что та за всё время их встреч не произнесла ни единого слова. Но он всё равно не может двинуться с места, прикованный к полу, щедро засыпанному окровавленной зеркальной крошкой. Он продолжает гладить её волосы, несмотря на боль в руках — он из принципа игнорирует стекающую с пальцев кровь. Ничего в жизни не будет для него болезненнее её самоубийства. — Ты никогда с этим не справишься, — «сестра» со стеклянными глазами касается окровавленной рукой его щеки, оставляя отпечаток холодной ладони. Он знает, что она права. — Останься со мной. Он хочет ответить «да», но мягкий смех в очередной раз ударяет его по голове, и что-то силой выталкивает его из сна. *** «Просто останься со мной.» Пьеро окатывает ледяной водой, когда он наконец понимает, что мягкая темнота вокруг — это реальность, а не часть только что увиденного кошмара.  Рубашка неприятно липнет к телу от пота, и кислорода не хватает так, что ему приходится хватать ртом воздух. Он пытается хоть что-то увидеть в этой тускло освещённой темноте, хочет открыть окно, включить яркий свет, сделать хоть что-то, чтобы видения суицида собственной сестры прекратили отрывками всплывать перед его глазами.  Он делает резкую попытку подняться и встать, но запутывается ногами в собственном одеяле и чуть не падает с кровати. В этот момент его хватают за ворот рубашки сзади и с силой удерживают от падения, едва при этом не придушив. — Отпусти! — Пьеро щетинится, сиплым голосом прорезая тишину, потому что он всё еще не до конца понимает, где находится и что происходит.  Замахивается вслепую и попадает по чьему-то боку, чувствуя, как этот кто-то явно не ожидает нападения и ойкает от боли, ослабляя хватку. Брюнет пользуется этим, поворачивается и вцепляется в темноте пальцами в чужое предплечье, в провальной попытке дотянуться до горла. Ещё в собственной постели его не пытались убить. — Да успокойся ты! — Буратино пытается оторвать цепкую хватку с своего плеча горячей ладонью, но терпит поражение. — Перестань дергаться, это я… — он чувствует, как Пьеро вздрагивает, узнавая голос. — Пьеро, это я! Это был всего лишь плохой сон. Стоило ожидать, наверное, чего-то подобного от человека с повышенной тревожностью и неконтролируемой агрессией после пробуждения, но Буратино никогда не был особо уж умным. Пьеро всё-таки немного ослабляет хватку, но оставляет руку на чужом предплечье, потому что наконец-то чувствует знакомое мирное тепло сквозь призму кипящих в нём страхов и демонов, пытающихся сожрать его и без того плачевную психику. Мёртвые глаза Шарлотты с порезанными руками отражаются в каждом из десятков зеркал, создают бесконечный коридор из изображений. Как давно он не видел эту картину? Год? Несколько лет? Почему именно сегодня? Л’Ивси ведь обещал ему, что лекарства помогут, но в очередной раз соврал. Ничерта ему не помогает. Смерть Лотти лишь в очередной раз стала реальностью, размазав его по собственной кровати. Его ладони мокрые, а сердце до сих пор стучит, как бешеное.  Он неосознанно сжимает чужую тёплую руку снова, после чего ощущает, как чужая широкая ладонь ложится на его волосы. С лёгкой нерешительностью пальцы начинают перебирать выбившиеся из прически пряди. Пьеро вздрагивает. Он что, по его мнению, первоклассник? Кого это может успокоить? Какой же придурок этот Буратино. — Я здесь, — говорит тот, голос у него низкий и сиплый после сна, но очень мягкий и спокойный. — Это всего лишь сон. Пьеро по своему характеру хочет огрызнуться, потому что этот «всего лишь сон» — его ебучий кошмар длиною в несколько лет. Но он не отвечает, отмечая, что, несмотря на всё, мёртвые глаза уже не кажутся такими яркими, но расслабиться всё равно не может. Почти нежные прикосновения будто царапают, это физически неприятно. Что ни делай, нет никакого волшебного средства избавиться от страха и паники. — Хватит, — говорит Пьеро, уворачиваясь от чужой ладони, но свою руку с предплечья всё ещё не убирает, понимая, что это его устойчивость на данную секунду. — Не надо. Рука Буратино застывает в миллиметре от его волос. Подсознание включает запоздалые сигналы тревоги.  Буратино абсолютно не знает, что сказать в такой ситуации, потому что никогда никого не успокаивал, разве что соседских малышей, разбивших коленки после падения с качели. Но что-то подсказывает ему, что извиняться за это не стоит.  Пьеро на милого ребенка уж точно не походил, поэтому блондин не находит ничего лучше, чем занервничать так, что его ни с чего бросает в жар, хотя потом он вспоминает, что это далеко не он был инициатором их нынешней встречи. После абсолютной неопределенности, характерной для их взаимоотношений, Буратино старался как можно меньше контактировать с соулмейтом.  Зачем? Без понятия. Их всегда что-то сталкивало, как и говорила Мальвина. — Могу спросить, что я делаю в твоей комнате? — Буратино выдерживает долгую паузу, по ослабленной хватке на своём предплечье делая вывод о том, что его соулмейт, кажется, всё-таки пришёл в себя. — Откуда я знаю? Это ведь ты у нас здесь маньяк, — Пьеро в своём репертуаре, хотя его голос кажется Буратино абсолютно безэмоциональным, несмотря на попытки придать ему хоть какой-то тон. Неизвестно, что он видел, но, похоже, это сильно на него повлияло. — Наверняка так сильно хотел меня увидеть, что тайком забрался ко мне в комнату, грёбанный сталкер. — Прекрати, пожалуйста, врать, — устало повторяет Буратино, пропуская колкость мимо ушей. Иногда ему хотелось бы иметь больше прав на то, чтобы затыкать Пьеро, — Я просто хочу узнать, почему проснулся среди ночи не за кулисами большой сцены, где должен был быть. Брюнет, кажется, постепенно приходит в себя, потому что вдруг улыбается и отпускает чужую руку. — Считай, что ты нарушил сотню школьных правил, а твой замечательный бескорыстный друг-староста, — Буратино сквозь полумрак видит, как Пьеро указывает на себя, — спас тебя от недельной отработки в больничном крыле. Он, кажется, действительно гордится этим поступком. — Я… — Буратино хотел было что-то сказать, но передумал. — Спасибо. Он запускает руку в собственные волосы, не зная, что еще сказать. Пьеро обладал огромным множеством отрицательных черт в характере, и одной из них было то, что от него абсолютно невозможно было получить прямой ответ на вопрос, если он не хотел на него отвечать. Блондин снова чувствует себя не в своей тарелке, пока брюнет потирает глаза и окончательно отстраняется, наконец-то приходя в норму. Пьеро поднимается с кровати, теряется в тускло освещённой темноте на мгновение, чем-то шуршит, а затем сдвигает в сторону тяжёлые шторы. В комнате становится немного светлее из-за тусклого света фонаря где-то на улице. Буратино не понимает, зачем Пьеро настольная лампа, которая совершенно не светит. Брюнет отворяет окно, и в жару комнаты врезается прохладный воздух. Дождь всё-таки оказался не просто частью сна, а скорее проекцией реальности в подкорке его мозга. Асфальт был мокрым, так что, кажется, недавно шёл ливень. Или даже гроза. Пьеро забирается с ногами на подоконник, не без удовольствия вдыхая озоновую свежесть. Интересно, как её перенесла сегодня Мальвина? Он губами достаёт из пачки сигарету, после чего щёлкает колечком. Через секунду — затяжка, Пьеро немного вздрагивает от лёгкого порыва ветра. На улице совсем не тепло, дело движется к середине сентября.  Сигарета не расслабляет, но привычка и рефлекс срабатывают — от выдыхаемого дыма через нос становится почти спокойно, по крайней мере, менее тревожно. Он не произносит ни единого слова, иногда поглядывая на неизменный пейзаж за окном. Одно и то же дерево и фонарь уже более двадцати лет. Ничего нового. Голден Кей — застывший в средневековье отшиб мира. Буратино наблюдает за ним молча. Он по-прежнему сидит на кровати и не может противиться желанию впитать каждое редкое движение своего соулмейта, а также изгибы чужого тела. Пьеро сейчас — ключевая фигура театра ночных теней. Невозможно было не признать, что Пьеро, несмотря на свои недостатки и особенности характера, представлял собой настоящую эстетику. Казалось, что он всё в этой жизни делал красиво. Сейчас так вообще представлял собой олицетворение богемы с этими медленными, плавными движениями и сигаретой в длинных тонких пальцах. — Хочешь прогуляться? — нарушает вдруг устоявшуюся тишину Пьеро, делая последнюю затяжку. Буратино кивает, не уверенный, успел ли собеседник что-то увидеть в полумраке. Краем сознания он понимает, что ему бы стоит вернуться за кулисы. Ответственность за поручение всё ещё лежала на нём тяжёлым грузом. Может, предложить Пьеро составить ему компанию? Не похоже, что тот собирается спать в ближайшее время. Однако, как только блондин собирается открыть рот, чтобы высказать своё предложение, Пьеро мягко улыбается, тушит бычок рядом с собой и, босыми ногами встаёт на подоконник, пряча пачку сигарет в задний карман своих сбитых брюк. — Отлично! Он ничего не объясняет, просто шире открывает окно и выглядывает с головой наружу, переставляя босую ногу (господи, он что, совсем псих?) на влажный после дождя скат со стороны улицы. Буратино вскакивает в тот же момента, едва не запутавшись в одеяле (что это за одеяло такое?), и ловит Пьеро в движении за вторую лодыжку, готовый в любой момент предотвратить любую попытку его падения. — Ты что, совсем ебанутый?! — Буратино с ужасом смотрит вверх, но слышит в ответ лишь хохот. Пьеро наклоняется так, чтобы его было видно, и, улыбаясь с дьявольским блеском в глазах, произносит простое «ага». Буратино злится на это безрассудное веселье, так что выражение его лица меняется, а губы поджимаются в тонкую линию. Свободная рубашка Пьеро развевается на ветру, так же как и его выбившиеся из прически волосы, но всё это время он не перестаёт улыбаться. — Видел бы ты сейчас своё лицо! — он всё равно пропускает смешок. Его голос тихий, но восторженный; адреналин в крови наконец-то возвращает ему чувство жизни. — Не бойся, пай-мальчик, я не собираюсь сбрасываться с четвёртого этажа. Не сегодня. — Очередная самовлюбленная улыбка. — Пошли, я покажу тебе одно классное, но очень тайное место. И Буратино почему-то не может не верить ему, так что всё же отпускает ногу и поднимается на подоконник, выглядывая из окна. Пьеро успевает пройти по узкой тяге к следующему окну, цепляясь чёрт пойми за что, и блондин вдруг осознаёт, что теперь ему тоже придётся так сделать. — Забыл, как пользоваться ногами? — Пьеро заливисто смеётся, наблюдая за тем, с какой осторожностью Буратино пытается воспроизвести его недавние движения. — Ты псих! — парирует он, продвигаясь в его сторону быстрее, после чего Пьеро награждает его яркой улыбкой и вдруг пропадает где-то наверху. Буратино повторяет его манёвр, проклиная весь белый свет вокруг, ругая себя, дождь, проектировщиков Голден Кей с их мизерными выступами для его ноги, Пьеро с его безумствами, учитывая, что он, на минуточку, совершенно не боится высоты и далеко не трус. Когда Буратино забирается на выступ, за которым в последний раз видел Пьеро, тот уже курит сигарету, сидя на влажном бетонном выступе. — Какой же ты долгий, — смеётся он, затягиваясь сигаретой, и с вызовом смотрит в голубые глаза на выдохе. — Предупреждай, пожалуйста, в следующий раз, когда задумаешь что-то столь суицидальное, — бурчит блондин, поправляя сбитую рубашку, и наконец получает возможность осмотреться. Как и ожидалось, это место напоминало что-то вроде крышы, однако пространства здесь было не так уж и много. Скорее всего, эта лазейка была спроектирована для улучшенной системы отвода воды, поскольку через неё проходило множество труб. Пьеро сидел на довольно высоком выступе (и когда он только успел забраться?) и выглядел необычайно довольным собой. Буратино не сказал бы, что это место впечатляло само по себе; скорее, большее значение имело то, что это тайное место, по каким-то причинам важное для Пьеро, теперь стало доступным и для него. — Что это за место? — прерывает тишину Буратино, глядя на вальяжно развалившегося парня. — Поймёшь, — бросает брюнет, не сводя с него взгляда. — Когда ты сказал, что хочешь прогуляться, я думал, что ты поведёшь меня в Голден Кей, — Буратино старается игнорировать изучающий взгляд и забирается на высокий выступ, хочет сесть рядом, несмотря на то, что места для двоих было не то чтобы много, — Подвинься. — С чего это я должен двигаться? — Пьеро фыркает, принципиально не отодвигаясь. — Ты не очень-то дружелюбен с гостем, хочу заметить, — Буратино всё же силой заставляет брюнета освободить немного места и усаживается почти на самый край, — Угостишь? Пьеро шарит рукой в кармане и вытаскивает пачку. Буратино кивает в знак благодарности (его собственная пачка, кажется, канула в лету за сценой театра рядом с вековым хламом). Пара движений, и он тоже затягивается, выпуская дым через нос. Прохладный воздух щекочет открытые участки кожи, и до него только сейчас доходит, что Пьеро шагал по скользким выступам совершенно босой. Снова дует ветер, и до Буратино доносится едва различимый запах чужих духов. Пьеро меняет положение, и в полумраке на его груди блестит едва заметный металлический блик. — Что это за ключ? — вдруг тянет пальцы к загадочной подвеске на шее своего соулмейта Буратино, но тут же получает по ним.  — Открывашка для бутылок, — отвечает Пьеро ехидно, не задумываясь. — Врёшь, — парирует блондин, не сводя заинтересованного взгляда с ключа. — Вру, — кивает тот и дотрагивается до металлической поверхности, после чего картинно оттягивает ворот рубашки, пряча его от посторонних глаз, — А может, и нет. Кто знает. — Сколько у тебя вообще тайн? — Буратино улыбается детскому поведению собеседника, но не решается продолжить. Пьеро всё равно никогда не скажет ничего лишнего. — По словам Мальвины, у меня лицо, которое привлекает к себе людей, — он улыбается, — этого достаточно, чтобы никто не задумывался о моих секретах. — А если кто-то всё-таки заинтересуется? — Буратино выдыхает дым, наблюдая за выражением его лица. — Сочувствую ему, — поднимает бровь Пьеро и снова ухмыляется так, что кажется, будто ухмылка — это естественное продолжение его губ. — Почему именно это место? — Буратино искренне интересуется, ведь здесь, казалось бы, не было ничего привлекательного. — Увидишь, — повторяет Пьеро, чужое недоумение его только забавляет. — Для меня это место что-то вроде оазиса, где я могу расслабиться и бессмысленно потратить своё время... — Он докуривает сигарету и тушит бычок о влажную плиту с характерным шипением. — Либо спрятаться от Артемона. Видел бы ты его лицо, когда однажды он перевернул весь город в поисках меня, а я в итоге спокойно вышел из своей комнаты поздним вечером. Буратино улыбается, ведь это действительно кажется ему забавным. Поработав на Артемона некоторое количество времени, начинаешь понимать, почему этот человек столько лет занимает пост главы охраны: непоколебимое спокойствие и стальная выдержка. Неудивительно, что Пьеро развлекает себя, провоцируя его на реакции, пусть и такими своеобразными способами. — Почему тебя так часто запирают? — Буратино, конечно, знал ответ по слухам, они оба это прекрасно понимали. Но лично они никогда об этом не разговаривали, кроме одного раза — там, вусмерть пьяные на полу туалетной комнаты с занавешенными зеркалами. — Я никогда не характеризовал себя послушным или милым, люди сами придумывают мне образ, — Пьеро хмурит брови, задумчиво растягивая слова. — Реальность оказывается куда менее привлекательной, если приподнять театральную кулису. «Это уж точно», — проскальзывает в голове Буратино. — И тебя это устраивает? Опять эти двусмысленные ответы. Буратино чешет забинтованную переносицу, пытаясь подобрать правильные вопросы в своей голове. Это, наверное, тот редкий случай, когда они оба достаточно трезвы, чтобы по-настоящему поговорить друг с другом. Упускать такой шанс казалось непозволительной роскошью по любым меркам. Главное — не перегнуть палку. Пьеро смотрит куда-то в небо, облокотившись о холодную бетонную плиту. Устраивает ли его то, что весь «Золотой Ключик» воспринимает его как избалованного и капризного ребёнка? И это при условии, что у них есть Мальвина.  Он ведь не такой. — Просто я, похоже, главный антагонист в данной истории, — Пьеро не то чтобы чувствует себя некомфортно, просто обсуждение этой темы на трезвую голову кажется слегка неуместным. Почему его соулмейт решил устроить очередной допрос, ему всё еще непонятно, но пока терпимо. — У плохих персонажей не бывает хороших концовок. Буратино снова смотрит на него, пытаясь понять, что могло повлиять на то, что он настолько склонен портить самому себе жизнь.  — Но ты ведь знаешь, что это не так, — прохладный воздух путается в светлых волосах. — Или ты думаешь, что ты королевское исключение? — Если бы я знал, что ты собираешься читать мне нотации, — я бы выбросил тебя с четвёртого этажа, пока была возможность, — Пьеро резко сарказмирует, едва заметно раздражаясь. Буратино ощущает это по интонации и тому, как нервно он вытаскивает с пачки ещё одну сигарету. Разговор явно ему неприятен. — Вода окажется холодной, только если стоять босыми ногами в луже, — Буратино пожимает плечами и чувствует (в первый раз за долгое время), что ему действительно всё равно на то, что Пьеро злится. Потому что сейчас он недоволен только из принципа, потому что его не воспринимают как драматичного принца из театра. — Чего, блять? — Пьеро нахмуренно придерживает сигарету губами, поднимая на блондина недовольный взгляд. Куда ведёт этот разговор, ему совершенно не нравится. Один психоаналитик у него уже есть — нахуя ему ещё один, тем более без дипломированной квалификации? Он, вообще-то, просто прогуляться вышел. — Ты никогда не задумывался, что почти все твои проблемы, — Буратино делает тактичную паузу в бессмысленной попытке подобрать слова, которые не заденут, — возникают из-за тебя самого? Точнее, из-за твоего нежелания жить обычной жизнью. Наступает гробовая тишина. Только где-то вдали раздаётся едва слышное пение птиц, приближающее рассвет, и мягкий шелест крон деревьев где-то внизу. Тишина продолжается около двух минут, после чего нарушается щёлканьем колечка зажигалки. — Выключай мамочку, иначе я ещё больше пожалею о том, что пёр сегодня твою огромную задницу четыре пролета лестничной клетки, — голос Пьеро кардинально меняется, лишаясь спокойных нот и становясь стальным. Он разворачивается к Буратино лицом, агрессивно выдыхая дым прямо ему в лицо. — Повторяю первый и последний раз, дорогуша — ты сейчас ходишь по ебучему острию ножа, и ещё немного — и я воткну его тебе в глотку. Повторять не буду. Он наклоняет голову набок и улыбается так сладко, что у Буратино зубы сводит. Он мирно смотрит в красивое лицо собеседника и делает ещё один смелый шаг по лезвию. — Я наблюдаю за тобой уже достаточно долго и вижу всё. Абсолютно каждый раз, когда ты можешь избежать проблемы, ты в неё ныряешь, — Буратино и сам не понимает, как этот совершенно безобидный разговор мог привести к такому. Они ведь даже не пили. Наверное в этом-то и всё дело. — Откуда такая тяга к саморазрушению? Что-то внутри него отчаянно орёт, что стоит, пожалуй, остановиться, но одновременно с этим он прекрасно понимает, что сейчас настал тот самый, нужный момент, для того, чтобы он мог говорить.  — Ты же не тупой, ты специально это делаешь. Как будто просишь других взять на себя ответственность за всё дерьмо, что скопил, потому что просто не знаешь, что с ним делать. Пьеро ощущает, как ментально получает пощёчину, но слишком горд, чтобы показать, что его что-то из этого задело. Ранее подобной ерундой занимался разве что только отец, тыкая его носом в его слабости, как ножом в свежую рваную рану. Сладкая улыбка на его лице перетекает в нервную, брюнет пытается сохранить остатки самообладания, чтобы выйти из ситуации красиво. Как отец учил — вот же ирония судьбы. Но он этого точно не забудет. Пьеро прочищает горло, и Буратино чувствует, как накалилась атмосфера между ними. Кажется, всё самообладание брюнет сейчас потратил на хватку побелевшими пальцами края бетонной плиты вместо ожидаемого кулака в чужой нос. Это что же, первый раз на неделе, когда антидепрессанты позволили проконтролировать свои эмоции? Вау, надо будет обязательно рассказать Л’Ивси об этом достижении. «— Как дела, мой мальчик?   — Док, на прошлой неделе я чуть не сдох во сне от флешбека в самый хуёвый день своей жизни, но зато не впечатал кулак в ебало своего ахуевшего соулмейта!   — Ну вот видишь, ты отлично справляешься.» Какой же хуёвой идеей было налаживать какие-либо социальные контакты, особенно заводить новые. Неинтересные читки, скучные дни, унылые отношения между людьми, бессмысленная трата времени, прожиг своей жизни на сотню процентов — вот что действительно стоило его внимания. За-пом-ни. — Прежде чем ты пошлёшь меня нахуй и закроешься в себе или в своей комнате, хочу спросить, — Буратино опережает Пьеро, и тот даже мысленно салютует его находчивости. — Чего ты хочешь от меня? Что ты по-настоящему ждёшь от меня? Пьеро вдруг осознает, что этот простой вопрос мгновенно ставит его в тупик, и, почему-то, злость и раздражение, которые он ощущал до этого, волшебным образом рассеиваются. Он выдерживает долгую паузу, но от Буратино всё же не ускользает тот факт, что атмосфера вдруг стала намного, но мягче.  — Перестань так явно пялиться во время прогонов. Это напрягает. Блондин ожидает чего угодно, хоть трёхэтажного посыла нахуй, но никак не этого. Он вдруг неожиданно для самого себя заливается краской до самых ушей, закашливается сигаретным дымом и тупо смотрит на влажный пол под ногами добрую пару секунд. — Ты говоришь о тех взглядах, когда я рассматриваю тебя в течение некоторого времени каждый раз, как вижу? — Он хочет провалиться сквозь землю от стыда, а Пьеро получает моральное удовлетворение от его страданий, так, что даже делает вид, что забывает на время о том, что этот парень только что разворошил осиный улей в его душе. — Или о тех, когда я смотрю на то, как ты выступаешь из-за кулис? — Ты ещё и во время выступлений пялишься? — Пьеро еле сдерживает смех, потому что в монохромном мире вокруг особенно ярко становятся заметны чужие покрасневшие уши. Буратино молчит, не поднимая на Пьеро взгляда. «Выглядит как побитая собака.» — Эти слова звучали как признание, ты в курсе? — Пьеро всё-таки смеётся, ощущая, что почти полностью расслабляется. — Ни стыда, ни совести. Они молчат некоторое время. Начинает светать. Когда рассветные лучи касаются Голден Кей, Буратино сразу же понимает, почему это место стало особенным для Пьеро и что именно он хотел ему показать. Краски, которые разливались по небу в этот самый момент, казались чем-то нереальным, хрупким, очередным полотном известного художника, решившим, кажется, смешать все имеющиеся оттенки на свете. Они наблюдали рассвет в полной тишине, когда Пьеро вдруг мягко спустился с камня босыми ногами прямо на холодный каменный пол. Ему было холодно, но этот холод был приятно ощущать, в отличие от могильного холода, которым веяло от его ночного кошмара. — Ты спросил, чего я хочу от тебя, — Буратино переводит взгляд на вытянутую фигуру, которая лениво тянет руки к восходящему солнцу. Поймать солнце было невозможно, но в такие моменты Пьеро был бы не против запереть его в своей комнате. — Человек на сцене — всего лишь выдуманный герой. Буратино также соскальзывает с насиженного места, не совсем понимая его реплики, но не перебивает. Пьеро впервые кажется каким-то естественным, не наигранным. — Я принадлежу миру театра, понимаешь? — Пьеро разворачивается, окидывая высокомерным взглядом собеседника, который явно не знает сейчас куда себя деть. Его идеальная осанка, чёрная чёлка, развивающаяся на легком утреннем ветру, и светлая кожа, тонущая в рассветных лучах, делают его естественной частью окружающего мира. Очень красиво. — Я — сучка театральной сцены и Карабаса, нравится мне это или нет. — Он хищно улыбается, и Буратино готов поклясться, что в этих словах звучат нотки гордости. — Я принадлежу миру шоубиза и звону монет, продаюсь за любую копейку. Именно поэтому я отлично знаю себе цену. Пьеро вдруг сокращает расстояние между ними до минимума, хватая Буратино за ворот рубашки и заставляя наклониться к себе максимально близко. Буратино этого не ожидает, потому едва не теряет равновесие. Разные глаза смотрят куда-то вглубь, и это заставляет его мысленно сжаться. Такой Пьеро кажется неприятным, очень опасным — родители обычно учат держаться от таких людей подальше. — Я понятия не имею, чего хочу от тебя, — их лица так близко друг к другу, что кажется, они вот-вот соприкоснутся носами, — но я совершенно точно не хотел бы слушать от тебя ебучие нотации каждый раз. Мне их каждый день читают. Он резко отстраняется и отпускает ворот рубашки. Подходит к краю крыши, уже щедро залитой солнечным светом, и садится на ветхий парапет. Поджимает одну ногу под себя, кладёт голову на коленку и говорит с лёгкой грустью, такой, что Буратино чувствует себя последним мудаком. — Я просто хотел показать тебе рассвет отсюда, потому что это очень красиво.      Он умолкает, явно не намереваясь продолжать какой-либо разговор дальше. Достает из кармана брюк смятый лист — плод своего ночного творческого труда — и рвёт его на мелкие кусочки, не без удовольствия предавая их ветру и наблюдая, как они хаотично кружатся, разлетаясь в разные стороны от автора. С уничтожением ещё одной, пусть и совсем крошечной, частицы себя ему становится немного, но легче. Буратино до смерти интересно, что же там было написано. Ему интересно всё, что Пьеро действительно чувствует, потому что такой разочарованный и уставший, спокойно отвернувшийся после всего, что он наговорил (вместо того чтобы врезать ему как следует), он кажется ему ещё более привлекательным. Буратино сжимает руки в кулаки, подавляя желание заехать ими по собственному лицу. Ну что за идиот. Когда он уже научится следить за своим языком?