Неприкаянные

Джерард уверен: в его случае жить плохим днём — это наилучший выход. Он идёт по улице уверенно, как он думает, и в общем-то почти хорошо справляется с тем, чтобы не забывать не оглядываться вбок, чуть опуская глаза. Он правда почти неплохо справляется с тем, чтобы не выпрыскивать чужое, терпкое имя в воздух, когда видит футболку с чужой любимой группой и когда в афише слева от входа в кино висит строчка с чужим любимым ужастиком. И только иногда, редко, исключительно по вторникам третьего числа он говорит чье-то чужое имя вслух, оборачивается, немного склоняя глаза, и натыкается на отчётливо пустое место. И тогда он чувствует, как каждый прохожий опаляет его огнем презрительного взгляда и тихим ропотом. Он так виноват… Но знать бы ещё: виноват ли действительно, и будет ли лучше, если все начнется сначала. А лучше не будет. Джерард — как проклятый Доктор Стрэндж: пролистал под закрытыми веками миллион и один вариант развития событий, и он знает, ничто не закончится хорошо. (Но он хотел бы верить, что хотя бы два варианта в альтернативных вселенных сработали). Лучше не будет; и Джерард впрыскивает себе дозировку вчетверо больше, чем следует, этой фразы, и шагает от афиш и осуждающего мира дальше. Его мозг щедро делится с ним картинками с Фрэнком. И это не картинки, где он играет в приставку, или где он ест начос с перцем, или где он спускает с себя штаны. Нет, все это; но только его лицо выражает подавленность, под глазами у него синие лепестки недосыпа, а сам он чрезвычайно рассеян, расстроен и… И Джерард отдал бы все на свете, чтобы узнать, чтобы спросить, что Фрэнк сейчас чувствует, и чтобы снова в миг сделать его весёлым. Но Джерард проходит мимо отдела с одеждой и аксессуарами для фанатов рока и панка, и он не оборачивается, даже когда выхватывает зрением в углу этого затемнённого магазина футболку с альбомом Misfits. Он просто не имеет права. Джерард не уверен, говорит ли это его эго или его подлинное волнение за Айеро. Мозг участливо кивает ему на первый вариант, наставляет светящихся знаков, мол, да, Да! Это исключительно твое эго и твоя вина. Ты сможешь и должен! Извиниться. Но Джерард все ещё игнорирует это, как и друзей, которых будто неожиданно стало слишком много в его жизни, и все они говорят, говорят, говорят: «Ты так подавлен. Все в порядке?» Была бы его воля, он бы засунул этот вопрос им в задницы. Но он просто не может испортить отношения с каждым, кого любит. Ему извиняться теперь запрещено на законодательном уровне. Потому что это он кричал, и игнорировал, и избегал, и избегал, и избегал снова. Тот факт, что Фрэнк не послал его нахуй — это долбаное волшебство, и Джерард не хотел думать, что это из-за того, насколько он ему безразличен, как и не хотел извиняться теперь после всего. Сраная истеричка. Так бы прозвал на его месте себя Джерард и был бы спокоен за такую чертовски точную характеристику. Он бы очень хотел извиниться. Да, в глубине… Да и что уж там, к черту! Всей душой он желал извиниться. Потому что футболка с Misfits так и манит купить ее и припрятать до праздников или, может, только до выходных. Потому что Джерарду слишком не хватает его прекрасного, мерзко хихикающего смеха и добрых подшучиваний. Но Джерард не имеет права на законодательном уровне. Он не имеет права портить Фрэнку жизнь ещё больше. Так что он ждёт, что все разрешится своим чередом. Так что он выматывает себя так сильно, что его организм заорал бы на него, имей он голос. Но Джерард орет только на себя самого, и это, в общем-то, единственная увлекательная вещь в его жизни теперь. Прости меня, ладно? — эти слова вырываются у него, когда он листает свои рисунки, и натыкается на удушающе строгий взгляд простой грифельной копии живого чуда, случившегося с ним этим годом. «Прости меня», — на пробу шепчет он у себя в голове, и ненавидит себя так сильно, что готов сжечь все рисунки дотла, лишь бы Фрэнк не смотрел на него так обвинительно. А что, если он не чувствует того же? — этот вопрос Джерард задаёт себя с самой их первой встречи, и каждый раз контекст меняется. Но сейчас это будто особенно болезненно. Вроде как, болезненней некуда. Он думает: а что если Фрэнк сейчас просто сидит и играет в приставку, и говорит с кем-то по телефону, обмениваясь последними забавными и мерзкими новостями, и до Джерарда ему настолько плевать, что он только посмеётся над ним? И так Джерард ходит вокруг магазина для рокеров и не замечает, как поворачивает, и поворачивает, и поворачивает. А потом вдруг ловит удушающую мысль, которая физически хватает его за горло и заставляет медленно осесть на землю, но только мысленно. А ему есть что терять?.. Есть ли ему вообще что терять, если гордость (или что это вообще за отвратительное чувство в его груди, не позволяющее ему произнести ни слова?) — это последнее, что бы он хотел спасти в своей жизни сейчас?

~

Джерард уверен: в его случае жить плохим днём — это наилучший выход. Так что он вспоминает все плохое, что с ним сделал Фрэнк, что вытряхивал из своего рта прямиком ему в голову Фрэнк, лишь бы не думать о нем больше положенного и слишком положительно в сторону извинения. Но он правда, он серьезно ничего не может поделать; Фрэнк слишком хорош. И Джерард всегда не мог устоять. Он ощущает себя невольником собственных мыслей. Потому что они крутятся смерчем в его голове и как будто играют в игрушечную рулетку со стрелкой вроде той, что из твистера. Только на одной ее стороне — слово «злиться», а на другой — «гребаная тоска». Джерарду никогда не приходилось скучать по кому-либо. И сейчас он как будто испытывает на себе это чувство, скопившееся за всю его жизнь. О, он определенно не знает, что будет дальше. Он определенно не уверен, что парень с болотными глазами, от зрачков которого будто расплываются лучи заходящего солнца, и который не сгибаясь утыкается ему носом в плечо, но все еще такой высокий для Джерарда… что он хоть немного нуждается в нем самом. Но Джерард чувствует: грудная клетка зудит, и его переполняет пылкое желание улыбаться, хотя продавец вещей с музыкальной символикой вряд ли это оценит. Возможно у него немного сбилось дыхание… Он не знает, есть ли смысл произносить эти избитые и истертые всеми и каждым слова. Но он знает, как искренне произнесет их, и что-то в этом заставляет проклятую гордость захлопнуть свой гребаный рот. Джерард просто не сможет найти себе здесь (в этом мире) места, зная, что он разрушил все за двоих одновременно. Так что он все еще. Да, он, черт подери, все еще не уверен, что поступает правильно, поступал ли он хоть когда-либо правильно. Но Фрэнк в его голове говорит. Он говорит: «Я дорожу тобой». И Джерард верит, что это важнее всего.

~

Джерард уверен: в его случае жить плохим днём — это наилучший выход. Но голова не в силах припомнить ни одну обиду на Фрэнка, ни одно его колючее слово, и он только бежит, бежит вперед, пока под его вздрагивающими и прикрывающимися только на мгновение веками рассветает. В его руках сжат бумажный пакет, потому что Фрэнк ненавидит пластик, и Джерард, соответственно, тоже. А в пакете футболка; и Джерард не знает, чем все закончится, но он по крайней мере будет спокоен, что она нашла своего лучшего хозяина. Даже если сам он так и останется позади двери. Но если из-за собственной глупости он так и не попытается. И не получит возможности почувствовать чужой нос, уткнувшийся ему в плечо. То, о, он будет презирать себя всю жизнь. Назовите Джерарда эгоистичным и киньте в него камнем. Но для начала запишитесь. Поскольку третьего во вторник он занят: ему нужно сохранить дыхание для двух слов и нажать на чужой дверной звонок.