Ничего святого

Лёгкий апрельский дождь льется на глухую землю, огибая стены прижавшихся друг к другу, словно от холода, приземистых зданий; размывает огни города, сплетаясь с водянисто-белыми языками тумана в диковинную мелодию. Вечернее небо постепенно окрашивается резкими всполохами молний. В порывистом морозном ветре таятся раскаты грома. Дождь усиливается и обращается ливнем. Одинокие парочки людей ныряют под навесы над кафе и магазинами, или, теряя терпение, резво бегут по направлению к дому, безуспешно пытаясь скрыться от ненастья за яркими розчерками зонтов. Такеши нет до этого дела: он смотрит в завешенное тучами свинцовое небо воспаленными от слёз глазами, и не двигается с места. Ему кажется, что тело теряет осязаемость, а кожа с каждой секундой становится всё прозрачнее, пока он не исчезнет с лица Земли насовсем, перекинувшись невидимым юрей. Люди пялятся на него, переглядываются недоумевающе, крутят пальцем у виска и осторожно огибают его, петляя в узких переулках городка. Такеши нет до этого дела: он смотрит в пустоту и совсем ничего не видит. Не хочет ничего видеть. Хлопают двери, закрываются окна, и люди облегчённо вздыхают, зная, что теперь они в безопасности от озорств стихии. Такеши нет до этого дела: его окоченевшие ноги неспешно продолжают свой путь, избегая, однако, единственное безопасное место- суши-бар Ямамото. Ливень барабанит по широким листьям лесных деревьев, растекается струйками прохлады меж ложбинок узорчатой коры. Здесь совсем не светит солнце, не видно облаков, не мелькает яркими вспышками гроза, не колышет ветви промозглым ветром буря, и лишь дождь не сдаётся, не утихает. Такеши нет до этого дела: он знает, что Дождь тоже не вечен. Скоро он прекратится, а остатки его дадут жизнь хиганбане и душистому горошку. Тяжёлые ветви дубов поднимаются яростно, хлестают до крови мелкими веточками, вгоняют занозы. А затем хлопают листвой возмущённо, отталкивают, не давая пройти дальше. Такеши нет до этого дела: он завороженно смотрит вперёд, видя свою конечную цель, и ничто его не остановит. Ледяная речная вода остужает кровь и бьёт по мозгам до цветных пятен перед глазами, а камни неприятно оттягивают карманы брюк. Такеши нет до этого дела. Ему вообще ни до чего больше нет дела. Пронзительные крики ветра прекращаются и Дождь постепенно затихает. † «Мстительное отношение к живым существам, к разочарованию и к тому, что дает начало разочарованию, есть ни что иное как гнев. Его роль — служить основой для поиска виноватых и никогда не обнаруживать даже мгновения счастья.» -Позор тому, кто бьет святого, и еще больший позор тому, кто поддается ярости, — шелестящим шёпотом вплетаются в тишину священные слова. Слова эти не вызывают эмоций- стёрлись и истаяли, вспыхнули и осыпались пеплом десятилетия назад. Слова эти имеют привкус железа- стальные кандалы. Слова эти не несут покоя, но как же они нужны… «Уничтожь, уничтожь, уничтожь.» Бугрятся и лопаются от жары пластиковые окна. Тонкая сеть трещин, словно древняя клинопись, оплетает деревянные стены. Китайским драконом извивается хлипкий пол. Багровое Пламя, пропахшее криками боли, обернувшееся ночными кошмарами, впитавшее в себя по капле чужую кровь уже давно не греет- обжигает, вспыхивает неравномерно и неукротимо. С каждой секундой, каждым движением, каждым вздохом оно становится всё увереннее, своенравнее. Сверкает насмешливо аспидно пронзительными глазами и скалится безумно почерневшими частоколами, из потёмок души… «Убей, убей, убей, убей.» Убей. Капля пота стекает по виску Фонга, ногти царапают покорёженный пол. Не важно. Окружающий разгоряченный затхлый воздух душит. Нет смысла. Нет смысла, когда внутри него борьба, ставка которой- жизнь, его и того, кто ему дорог. Борьба… Слово, что на губах ручейками крови оседает; что не отчаянием пахнет, но болезненной апатичной усталостью; значение которого Фонгу знакомо слишком хорошо… Борьба за место под солнцем. Борьба за существование. Борьба за силу и знания. И наконец… Борьба с собственной сутью. Жизнь его- сплошное поле боя, где он лавирует на пороховой бочке, просыпаясь каждый день в надежде, что она не вспыхнет. Кто с большей вероятностью начнет пожар: он сам или один из его многочисленных неприятелей? Кого стоит остерегаться больше? Пламени или врага? Фонг не знал. И это незнание убивало. Пламя было единственным союзником, верным от начала и до конца. Он дышал Пламенем, словно воздухом. Оно и было его воздухом. В поисках тепла, поздними вечерами, он заворачивался в него, словно во вторую кожу. Оно и было ей. Его Пламя. Саван, нежно укрывающий плечи. Утешающий, понимающий, помогающий. Часть души. Однако, трепетно взирая на огненное плетение, крепким щитом окутывающее его ладони, Фонг замечал, как изредка поблескивало неуловимо…что-то тёмное, разрушительное. Ужасное. Будучи неопытным юнцом, он закрывал на это глаза, не желая разочаровываться в единственном, что знал и чему доверял. И всё же… Этот день наступил. День, когда искры благословления Бога горы Фаньцзин (1) перестали долетать до него, оставив вместо себя пустую тишину. День, когда стёрлись черты характера и с грохотом обрушились моральные устои. День, когда он стал ведомым инстинктами своего орудия. День, когда он превратился в живого о́ни* с опутанной злобой и ненавистью почерневшей иссохшейся душой. Это знали все: настороженные ли, испуганные ли, раболепные ли, они все видели. Видели, и избегали смотреть в аспидно пронзительные, присыпанные алыми искрами глаза напротив. Его глаза. Глаза его Пламени. Да, они были правы. Однако все эти десятилетия ему удавалось сдерживаться. Улыбка- снисходительная, взгляд-спокойный, речь- плавная, жесты- строгие, безумие- заперто на ключ в самом крайнем уголке его подсознания. Идеально. Как и должно быть. Маска не может быть снята ни на миг, иначе он может навредить ему. Скаллу. Скалл. Пепельно-лиловое Облако, с которого вечно накрапывает дождь. Чья карнавальная маска за весёлой ухмылкой скрывает лицо: молодое, измождённое, прекрасное. Чья искренняя улыбка призрачна, словно перламутровый блеск тканей ципао гуй (2), однако, в противовес, полна жизни и тепла. Чей взгляд восхитительно поблескивает, когда они встают спиной к спине, доверяя друг другу целиком и полностью. Скалл, чьи расплывчатые черты понемногу стираются из памяти беспощадным временем. Скалл, принадлежащий далёкому прошлому без тяжкой ноши Проклятых. Скалл, твердо держащийся на своих ногах, разбитый, но не сломанный. Скалл из тех времён, когда они все ещё не начали который гнить и разлагаться заживо, оставляя лишь оболочку и тень себя. Буря не хотел причинять ему боль- ещё большую, чем тот чувствует сейчас. Скалл на грани. Шаг влево, шаг вправо, и как результат- полет на самое дно, где он окончательно отдастся своему безумию. И тогда он исчезнет: не поможет даже хваленое бессмертие. Буря не хотел причинять ему боль. Однако руки его пропитаны аква-тофаной (3), что каплей за каплей мешается с чужой кровью; глаза его смотрят по-звериному ненасытно; слова его отравой вплетаются в чужие вздохи. Потому руки Урагана, давно потерявшие всякую нежность, не имеют права срывать цветы удовольствия (4). Потому Фонг не может позволять просачиваться в ум исступлённому вожделению. «Я буду рядом, но не близко; я буду ждать, но не буду останавливать; я буду помогать, но ничего не потребую, » — обещание, которое Фонг должен сдержать. Обещание… Да, Фонг обещал. Потому разум растворяется в ярости, при взгляде на письмо, полыхающее багряными бликами вздымающихся щупальцев Огня; на утопающую в стихии дорогую бумагу, что несёт жар Неба. Знакомого. С особой печатью. Ненавистной. «Заставь их страдать… Ты же этого хочешь… Заставь. Заставь, заставь заставьзаставьзаставь» Фонг силой выпрямляется и вдыхает воздух, грубо разбавленный запахом горелой древесины. Он сжимает руки в кулаки и судорожно шепчет заученные на память заветы побелевшими губами: -Ставя себя на место другого, нельзя ни убивать, ни побуждать другого к убийству, — и вновь губы повторяют правила, нарушаемые тысячи раз. Не важно. Важно откопать из уплывающего сознания рамки, что могут удержать в себе хаос. Он не может ничего сделать. Это его долг. Это его ноша. Сейчас ему остаётся только… -Смирение…- сбивчиво произносит парень, жмурясь, — Смирение это высшее благословение. Фонг рассеянно смотрит на пепел, оставшийся от письма, однако строчки его не исчезают, распадаясь на молекулы и атомы, а ирреальным маревом витают перед глазами. «… Потомки Первого поколения Вонголы мертвы, следующий на очереди- Наследник на место Дечимо Вонголы -Тсунаёши Савада. Ваша задача: обучить и не дать ему умереть.» В такт последним строчкам, Воля, неудовлетворенно порыкивая, огненной спиралью вливается в тело, словно джинн в зачарованный сосуд, готовясь просуществовать там, пока вновь не понадобится господину. Поздно ли, рано ли, джинн разрушит стенки сосуда. Выберется, обратится ураганом, смертоносным смерчем обрушиваясь на земную твердь. Когда-то Фонг падёт и отступит под напором лиха. Когда-то его демоны будут лающе смеяться, празднуя долгожданную победу. Когда-то. Не сегодня. † Печальный дождь взывает к людям, омывая всё вокруг своими слезами, на повторе напевает одну и ту же мелодию. Она хотела бы быть чище, звонче, однако, неделю назад запачкавшись кровью, ей остаётся лишь тоскливо мечтать об этом. Очередная грустная нота раз за разом переносит в день, когда он за тонкой вуалью своей музыки скрыл конвульсии погибающего в муках Такеши. -Добрый день, Фонг-сан. Меня зовут Савада Тсунаёши. Ка-сан представила вас как моего нового учителя, — приветственно склонил голову юноша, вежливо растянув уголки губ в улыбке. Перед ним юки-онна (5) в юношеском обличии: ладная, выточенная изо льда скульптура, с её морозным Пламенем, оплетающим астенически тощую фигуру, с её призрачно белой тонкой кожей, с её филигранной приветливой улыбкой и мечтательно-задумчивым взглядом. Савада Тсунаёши- ученик последнего класса Средней школы Намимори, кандидат на роль Дечимо Вонголы и глава клуба писателей. Тсунаёши Савада- излишнее попустительство к подчинённым, замкнутость и ограниченность интересов, плохая успеваемость. Квинтэссенция добра и чести, принципов, за которые никогда не осмелится ступить; податливый, как пластилин, можно слепить, что нравится; парень без двойного дна и умысла, без перманентного запаха крови и пороха — гражданский. Говорит досье. Не замкнутость, но странная холодная отстраненность; тонкая сеть гноящихся шрамов, змеями оплетающая душу, что удивительнейшим образом зарубцовываются, стоит только пристально в неё вглядеться. Говорит профессиональный опыт. Откуда тот приметный рубец в виде римской десятки. Откуда тот длинный змеистый шрам, пересекающий всю душу. Откуда та шершавая келоидная ткань. Откуда? -Приятно познакомиться, Савада-кун. Полагаю, господин консильери уже просветил тебя по поводу моей настоящей цели и дал базовый материал, — и незаметно выуженная верткими пальцами Урагана склянка, наполненная рыжевато-красной жидкостью блеснула тонко из-под древесины столешницы. Несколько капель стекли из узкого горлышка быстрым воском, подсвеченным вальсирующими языками огня, кровавым фейерверком опустились на дно пиалы со свежесваренным улуном, разбиваясь о её хрупкие фарфоровые стенки. Буря отпил напиток, чьи горьковатые ноты терялись среди умеренной сладости, словно жемчуг, тесно вплетённый в золото «фениксовой короны»(6), и поднял пристальный взгляд на Тсунаёши. Савада Тсунаёши- заламывание пальцев до хрустящих суставов; развивающиеся сквозняком ломкие каштановые волосы до середины шеи. Савада Тсунаёши — белые одежды, тряпичные фенечки вперемешку с дорогими наручными часами и звонким серебром браслетов. Савада Тсунаёши- его ученик. Фонг прячет губы за рукавом ципао, но ему не хочется улыбаться. Он пропустил, но что?