Доброе слово

Журналист сидел на крыльце загородного дома своего начальника и хмуро вертел в руках пачку импортных сигарет, переводя взгляд с неё на звёздное небо и обратно. Небо в конце лета всегда было очень красивым: россыпи созвездий было отлично видно, не то что в городе. Пачка тоже была ничего: крафтовая бумага с золотым оттиском букв зачаровала бы даже того, кто и не курит вовсе. Журналист задумчиво провёл пальцем по шершавому боку коробки. Он не привык получать таких дорогих подарков. Это, помимо прочего, путало все карты: только думаешь, что начал понимать человека, а он выкидывает фортель вроде случайного подарка без какого-либо на то повода. Вроде и грех жаловаться, а вроде и грызла душу кислая неопределённость в их отношениях с самым роскошным мужчиной девятого канала. Злило то, что он и сам не знал, можно ли это назвать отношениями. Так, танцы на грани, переступить через которую окончательно ни один из них почему-то не решался. Развлечение на лето. Римские, так сказать, каникулы. — Hey, стоит вернуться inside. Простудишься. Журналист обернулся. Пробормотал едва слышно: — Вспомнишь солнце — вот и… Вы. — «Ты», — рассеяно поправил Ричард, не вникая в смысл фразы. — Anyway, если хочешь сидеть here — возьми blanket. Не дождавшись ответа, тот укрыл сутулые плечи Журналиста клетчатым пледом и скрылся обратно в дом: греться. Юре на секунду показалось, что пледом его укутали не снаружи, а изнутри. Чиркнул спичкой, затянулся, выпустил из лёгких сизый дым вместе с тревогой. Только по ветру всё равно шелестела полынь. Зайдя в дом, Журналист обнаружил Ричарда за чтением какой-то книги в старинном переплёте. Тот даже не услышал скрип двери и не поднял взгляда, а лишь продолжил водить пальцем по строчкам, шевеля губами. Юра тихо сел рядом, не желая тревожить ажурную тишину. Услышал: — …which was almost a divination, that the secrets of art are best learned in secret, and that Beauty, like Wisdom, loves the lonely worshipper. Юра, не ожидая ответа, спросил: — А что это значит? Ричард встрепенулся, на мгновение потерявшись между мирами. Опомнился: — Ah, this? «Секреты искусства лучше всего познаются в одиночестве, а Красота, как и Мудрость, любят одиноких поклонников» Книга захлопнулась, не дав Журналисту и шанса понять, что ещё могло скрываться меж пыльных страниц. А ведь хотелось: пусть тяжко, медленно, но прорываться сквозь строчки на чужом языке, от первого слова до эпилога. Но не говорить же об этом вслух. Взять бы птицу сердца в силки да обрезать крылья, чтобы не трепетала больше и не просилась в небо. Ричард улыбнулся так, что Юра на миг испугался, что случайно озвучил то, что давно уже вертелось на языке. Устало покачал головой: кажется, он и правда терял хватку. — Знаешь... Это довольно amusing. — О чём в... Ты? Ричард задумчиво покрутил пуговицу манжет, подбирая нужные слова. Красноречие его никогда не подводило, но ориентироваться в мириадах заученных фраз — задача попроще, чем сказать то, что действительно на уме. — Ты ведь вовсе не coward. Я всё ещё помню, как ты stormed into мой кабинет. Quite the brave rook, actually. Журналист подался вперёд, сосредоточенно ловя каждое слово, будто опасаясь, что оно превратится в труху. Он не знал точного значения каждого из них, но интонация красной нитью связала их в тёплый клубок где-то внизу живота. Ричард продолжил: — So... Почему ты так боишься сказать мне, what you really want? Нитка лопнула с хлопком. Слово want Журналист за всë то время, что знал Ричарда, запомнил очень хорошо. — Да меня, в общем-то, если так рассудить под совестью, всë не менее чем устраивает... — Не будь ridiculous. «Устраивает» меня не устраивает. Я хочу, чтобы ты чувствовал себя special. Слово special Юра тоже знал, но примерить его на себя никогда не решался. По крайней мере, до сегодняшнего дня. — Spe... cial... — голос предательски разломал слово посередине, но сдаваться Журналист не привык. — Я... special? Взгляд Ричарда переметнулся с букета красных маргариток в хрустальной вазе на алеющее лицо Журналиста. — Yes, you are. Сердце загрохотало набатом, запуская патоку по артериям: сладко, липко, не выпутаться. А Юра только криво усмехнулся: — Значит... Я могу делать всё, что мне ни вздумается? Даёте мне все карт-бланши? — Ну разумеется. Журналист на мгновение замер, обездвиженный мыслями о том, что ричардовское серебро вот-вот обернётся кобальтом, а его, Юрины, воздушные замки — графскими развалинами. Гнать бы такие мысли в шею картечью — от них земля уходит из под ног, и так тянет за что-то ухватиться, только бы удержаться, не упасть в чернильную бездну. Реальность перестала ходить ходуном лишь тогда, когда дрожащие руки Журналиста коснулись жилета Ричарда. Шершавая ткань, касаясь кончиков пальцев, дарила ощущение чего-то незыблемого. Ричард проглотил вертящееся на языке «go on», не желая спугнуть наваждение. Едва не заблудившись по пути, пальцы Журналиста нащупали верхнюю пуговицу. Бережно расстегнули, затем другую, третью — в голове считая. Дрожь почти сошла на нет, стушевавшись перед осознанием того, что никогда раньше не было — так. Раньше Ричард никогда бы не позволил лишний раз коснуться своей одежды. Тот повёл плечами и небрежно отбросил жилет куда-то в сторону, будто вовсе и не стоил он как три Юриных зарплаты. Улыбнулся краешком губ: — That was quick. У тебя талант. Журналиста обдало теплом. Без жилетки Ричард казался ещё тоньше, ещё изящней, прикоснёшься — оцарапаешь фаянсовую глазурь. Атлас рубашки ниспадал складками и мерцал под стать владельцу. В голове у Юры промелькнули пожелтевшие страницы книг об античной мифологии. Захотелось теплее и ближе. Рискуя опалить крылья, Юра провёл рукой по щеке (своего?) лучезарного светила. Почти шёпотом выпалил: — А-можно-я… Ричард, неожиданно для самого себя, ответил, не раздумывая: — Of course. Не ждал. Коснулся чужих губ своими – проверить, не сон ли, не покроется ли бледное лицо паутиной золотых трещин. Не покрылось. Поцелуй – вино с мёдом: сладкий, терпкий, хоть Юра и знал, что сегодня Ричард не выпил ни капли, и от этого особенно приятно. Юрины глаза замерцали амальгамой из-за толстых стёкол очков, пока его пальцы запускали рябь по белой гладкой ткани. Зачарованный, Ричард потянулся к его очкам: — May I? — Конечно. Бережно положил на стеклянный столик. Пуговицы рубашки поддавались легче, чем должны были, и вскоре Ричард ощутил холод чужих прикосновений. Руки у Юры всегда были холодными, но сейчас это только распаляло. — You’re doing so-o well, — протянул на выдохе Ричард, — Умничка. Юра вспыхнул так ярко, что и сам уже светился. Мягкое мерцание сливалось с мутным маревом, отгоняя осеннюю мглу. А хотелось ближе, крепче: и получалось именно так, как хотелось. Пальцы переплелись, и на выдохе красная нить обвила запястья. Отдышавшись, Журналист ощутил, как чернильные щупальца снова лезут в душу. Сжавшись, попытался спрятаться в глубину своего потрёпанного свитера раньше, чем Ричард скажет, что он ошибся, и вовсе Юра не special. Потянулся было за очками, но услышал тихое: — Юра, stop. Где-то отзвуком тот услышал «пожалуйста». — Д-да?.. — I can прочитать тебе тот рассказ целиком. If you want to, конечно. Юра молча кивнул, и, неловко накинув на плечи Ричарда клетчатый плед, пристроился рядом, почти не дыша. — Итак. It was the night before the day fixed for his coronation…