Билетик.

***

Хоть парням и говорили не ложиться поздно, но так уж получилось, что снова они улеглись в кровать лишь в десять с чем-то вечера, можно считать, что вообще в одиннадцать. Так уж получилось. Пока ребята доделывали последний урок, обнаружилось, что у Дазая начинает болеть горло. А ему завтра первый раз, а музыкальную школу. Поэтому пришлось в спешном порядке пытаться залатать дырку в Осамовском здоровье. Это было интересно. Чуя еще ни разу не видел то, как лечится его друг. Дазай нацепил один наушник, включив на телефоне какую-то песню, по его лицу было немного непонятно — он злится или грустит, но одна из этих двух эмоций определенно присутствовала сейчас. Может, и обе. Затем Осаму потащил Чую к холодильнику, тщетно пытаясь выяснить то, где же здесь можно найти хотя бы тот же чеснок. Как уже было сказано, это было безрезультатно и не удалось бы совсем, если бы не пришла Анита, все еще хмурая и, похоже, весьма злая. Её можно понять — нет, чтобы идти спать, им надо в одиннадцать ночи полом скрипеть в кухне. Она хотела уже нашипеть — Коё будить не хотел никто из троицы — но до неё дошло, что Осаму начал заболевать. Удивительно, однако Правая всего минут за пять нашла и чеснок, и лук, и хрен, и сметану, и какие-то таблетки от горла, к тому же, успела ещё из разогреть вчерашний борщ и сделать чай. При этом её лицо все также сохраняло хмурость, а затем она ушла из кухни и вернулась уже в той самой курте, в которой её видели первый раз — да, настолько ей было холодно. Под чутким руководством Чуи и Анни, в Осаму был впихнуть чеснок, хрен, намазанный на кусок серого хлеба, потому что белого в их любимом магазине, к сожалению, не было; в промежуток между чесноком и хреном был суп с очень жидкой сметаной (п что вы хотели, второй день в холодильнике лежит, да и стоила тридцать девять рублей). Затем на Дазая был намотан красный шарф, смутно похожий на тот излюбленный Огаем, и даны синенькие теплые носки. В итоге Анита дала шатену какую-то таблетку, сказав то, что её надо медленно посасывать — горло должно перестать болеть, и ушла спать, причем угла в комнату Коё. Что ж, осталось лишь направиться тоже спать и стараться не думать о том инциденте, произошедшем минут десять назад, когда Анита, увидав прямо на кухонной плите не маленького такого паука, хоть она и Осаму его не видели в силу близорукости, но им казалось, что он все равно весьма противен. Это еще было бы ничего, если бы на это всё и кончилось, дак нет. С весьма кровожадным выражением на лице — о, с Акико и Огаем она подружится, если, конечно, еще не подружилась, как с Озаки — и тихим «Умри и сгинь с лица Земли!», но в весьма и весьма устрашающей интонацией, она сняла с правой ноги тапок м при треснула им «павучка». Тот свалился с белой стены на линолеум. Были все же сомнения сомнения на счет его живости, потому шатенка, отыскав где-то под стулом, стоящем около мойки, кусок картонки, ещё раза три, если не все пять, шмякнула бедное тельце, прикрыв его затем той самой картонкой, чтобы не валялась жалкая тушка противного существа. После она ушла, почти не скрипя полом — как ей это удалось, было непонятно. Осаму с Чуей остались одни. Осаму кашлянул, шмыгнул разок, помялся-помялся, потом все-таки спросил о том, что же они не идут. Накахара удивился, отвечая о том, что если Осаму хочет идти спать, то почему и не идет. Только потом до него дошло, что тот может немного стесняться или что-то такое. Надо же, Дазай и стесняется. Чуя уже хотел сказать о том, что если эта его догадка верна, то в чем проблема — пойдут вместе, но Осаму решил еще и горло прополоскать, чтоб уж наверняка, о чем и высказался сейчас, попутно уже делая само полоскание, потому что Анни как специально — а кто сказал, что нет? — оставила на столе соль, йод и соду. Полоскание у Осаму тоже не проходило обычно — он пытался петь и полоскать одновременно, несколько раз чуть не подавился, один раз захлебнулся и стал стучать себе в грудь, болезненно щурясь так, что аж слезы потекли. После этого, выплюнув, он чихнул. Хорошо так чихнул, смешав чих с каким-то не очень цензурным словом. Затем было решено оставить полоскание, которое плескалось где-то на донышке, и идти, наконец, спать. Чуя был поражен тем, что после полоскания у Дазая стало столь обильным слюноотделение, тот стоял, высунув кончик языка, влажно поблескивая сонными глазами. И вот эта мысль сбила Накахару с толка совсем. Знает ведь, что так не делается даже не потому, что не гигиенично, а потому что такие поступки не следуют в один день после…стоп, у них даже тот этап не пройден, а он уже тут о поцелуях думает. До чего ты, Чуя, докатился, до чего докатился, эх… Но Осаму выглядел как-то так…не так, как обычно. От чего-то очень хотелось если и не поцеловать — когда не умеешь, то хотеть немного самонадеянно, — то хотя бы лизнуть, что ли… Интересно, а Осаму будет против? Конечно, будет. Но ведь нельзя знать наверняка, так? Накахара, чуть нагнувшись, приблизился к лицу второго парня, который заметил это слишком поздно. До Дазая не доходило то, чего же от него хотят. Дошло только тогда, когда Чуя прижался к чужим влажноватым губам. Дазаевский язык из-за соли стал очень чувствительным, в особенности маленькие сосочки, находящиеся на нем, еще поэтому парень очень быстро отшатнулся, стукнувшись спиной о шкафчик. — Ты что, заболеть хочешь?! — То есть, в другом случае ты не был бы против? — Не отвечай вопросом на вопрос…нет…наверное. Накахара усмехнулся и потянул своего сожителя из кухни, щелкнув перед этим выключателем. Хах, он думал, что это Осаму будет с обниманиями лезть, но, кажется, все будет наоборот. Просто вы не знаете каково это — прижимать к себе тепленькую тушку и слушать как у неё быстро-быстро бьётся сердце, а затем перевернуть её к себе, утыкаясь носом в шею, которая так вкусно пахла чем-то необычным, наверное, самим Осаму, за ухо, в мягкие волосы, тыкаться в уста напротив, ожидая, когда высунется язычок, такой приятно теплый, и ткнется в твои губы в попытке их раздвинуть, а затем вновь исчезнет на своем знакомом месте, когда его хозяин начнет снова засыпать. Романтика да и только! Особенно то, как этот котяра — пушистая, горячая, о-очень волосатая «крупночь», — который решил лечь на подушку, тихо перебираясь дальше и дальше, на животы к парням, попутно пихнув каждому в лицо свой хвост. В общем, красота. К слову, на следующий день Дазай удачно сходил впервые на урок в музыкальной школе, ибо чувствовал себя намного лучше — вполне возможно, что это так подействовали поползновения Чуи, все-таки, говорят же, что любовь лечит.