Быть отцом - дело тонкое

Кроссхейрс резко отлепляет оптограни, засияв лазурными линзами. В сумерках утра еще чувствовалась прохладная влага, в воздухе витала тишина. Вся живность вокруг пребывала во сне, отчего сам солдат не спешил нарушать мимолетное видение красоты в спокойствии. Та пора, когда поздно ложиться спать, но если не поспишь, то день провален из-за недосыпа. Благо, для трансформеров понятие дня и ночи не так сильно влияют на общее состояние, как в положений людей. Понятие сновидения у трансформаторов не было, но было нечто ужасное под названием воспоминания. Ужасные, тягучие, болезненные воспоминания из давнего прошлого. Но, если так посудить, то хороших воспоминаний у него было мало, а это что-то посредственное. То самое прошлое, которую вспоминать не хотелось. Тогда он был относительно юн и глуп, хотя и сейчас далеко не стар. Что-то тогда в нем поменялось — в том самом воспоминаний. Даты, часы, место и просто циклы Кроссхейрс не запоминает уже не первое столетие. Устал всё это помнить и переворачивать в воспоминаниях с одной стороны в другую. Но это было очень и очень давно. В тот момент он руководил небольшим отрядом. Все казалось просто. Ничего сложного. Главное — не сбиться с маршрута, но… Их отряд попал в плен из-за него самого. Не рассчитал силы и решил, что может отбить корабль у отряда десептиконов, понадеявшись на старую информацию, где говорилось, что там одни шахтёры да инженеры. Убивали ли его солдат? Да, было дело. Мучали ли их? О, да… Первое ответственное, но проваленное задание, после которого Кроссхейрс не решается и по сей день рисковать активом окружающих, желая быть сам по себе. Смерть была неизбежна. Да и умершие там скорее уж сорвали джекпот, ибо то, как они существуют сейчас жизнью не назовешь. Но их мучали. Голодом. Работой. Особенно его, ибо Кроссхейрс громче всех отказывался выполнять грязную работу. Десептиконы решили исправить ситуацию. И заставили их всех простоять под паленым солнцем с поднятым манипуляторами, держа в них корабль среднего размера. Кроссхейрс и еще десятки автобот простояли несколько циклов с огромным грузом над головой весом в сотни тонн. «Уроните — умрёте» — ехидно произнёс тогда главнокомандующий отряда десептиконов. Под прицелом армады Кроссхейрс простоял еще два цикла и на третий готов был сдаться. Зачем бороться? Все равно убьют. Зачем тянуть? Их никто не спасет. Ребята подле него были крупнее и сильнее, отчего у них и было еще время и выносливость, в отличие от него. Но Кроссхейрс терял силы и был на краю срыва. — Твоя Искра крепче, чем твоя броня. Не смей сдаваться, — промычал напарник слева, упрямо смотря на врага перед собой. — Выше голову, юнец. — Не можешь встать? Хотя бы не падай, — таким же уставшим голосом произнёс солдат справа. Кроссхейрс слушал и боролся с самим собой. Весь корпус будто согнулся под грузом над головой. Он умирал от бездействия и усталости. Поднимая взгляд на десептиконов, видя их оскал и злорадство, десантник злился еще больше. Как падальщики… Ждут, когда он сдастся и падет ниц или будет молить о пощаде. Ждут его слабости. А манипуляторы устали от тяжести. Спина не чувствуется. Сервоприводы будто вросли в эту смрадную породу под весом корабля над головой. Тяжело вентилируя системы, в тот момент Кроссхейрс словно открыл свое второе дыхание. Поверил, что он сильный и может всё. Поверил, что их спасут и не сдался. Собрав силу и упрямство, десантник поднимает над головой вместе со всеми этот чертов корабль, демонстрируя силу своей воли, стиснув денты до подтека энергона, желая одним лишь взглядом лазурных линз прожечь дыру в корпусе врагов. Кроссхейрс мотнул головой, отгоняя воспоминания. Посмотрел на свои манипуляторы — ладонь широкая и в царапинах. Когда он этими манипуляторами поднимал тяжесть в десятки раз превышающий их вес. Уму непостижимо. Несломленный… И сейчас его точно не сломить. Жизнь не стоила того, чтобы в ней жить. Однако, она стоила того, чтобы ради нее умереть. Умереть красиво и со вкусом. Все интересное в своем активе Кроссхейрс словно успел повидать — и хорошее, и не очень. Видел красоту и уродство. Чувствовал боль и наслаждение. Парил высоко и так же низко падал. И что теперь? Зачем проживать эту жизнь? Даже вернуться некуда. Некуда пойти и назвать домом, снять оружие и обнажить корпус. Кроссхейрс устал. Услышав возню слева, десантник лениво посмотрел на источник шума. Когман… От этой машины для убийства ростом в два метра даже у него стынет в магистралях. Какой-то неадекватный бот. Да и вообще кибертронского ли он происхождения? Кроссхейрс бы предпочел его не видеть. — Доброе утро, сэр, — в уважительном и вежливом тоне поздоровался бывший дворецкий. — Мисс Уэмбли попросила передать вам, что вечером будет пикник. Не стройте планы. Присутствие обязательно. -… Кроссхейрс многозначно и хмуро посмотрел на Когмана. Второй ожидал более громкого ответа, чем тишина, но плащеносец был намерен молчать, ибо тратить силы на разговор не хотелось, когда энергона без того мало. Однако он демонстративно повел широкими плечевыми сегментами и потянулся, разминая верхние конечности. Что-то где-то хрустнуло и провалилось глубоко внутрь. Сам автобот издал череду стонов и хрипов, без капли стеснения развалившись на хламе из старых машин. Когман принял сей ответ, как «да», посему кивнул и оставил его самобичеваться. Вовзращаясь к Вивиан, дворецкий заходит внутрь маленького трейлера, чтобы приготовить обед и замариновать мясо на ужин. Идея с пикником была инициативой Иззи, так как еда на открытом воздухе всегда хорошая идея. А будучи сторонником здорового образа жизни Когман сразу же подхватил идею, решив, что ужин будет на его плечах. Бросив сдержанный взгляд в сторону женщины в шикарном синем платье, автобот кивнул — «я сказал ему», читалось в его голубых линзах. Вивиан же элегантно сморгнула — «спасибо». Негласный разговор стал привычкой между ними. Так удивительно, что робот считывает эмоции и мимику женщины куда лучше, чем любой мужчина, временами улавливая даже самые тонкие порывы ее чувств, принимая правильное решение смолчать. Вивиан безмерно благодарна Когману за эту чуткость. Однако… Среди мужчин во всем мире никто не сравнится с Себастьяном. Это был старый добрый друг семьи — бывший дворецкий и воспитатель Вивиан, пока та не отправилась учиться в академию юных леди. Мудрый и усатый дядя пятидесяти лет был настоящим джентльменом, носил портфель и шляпу, никогда не забывая про манеры и сдержанность. Вивиан редко обращалась к нему за помощью, но когда дело касалось более тонких рук — найти информацию о ком-либо, то лучше Себастьяна никого нет. Сидя под старым зонтом за столешницей, сконструированная на скорую руку Когмана, Вивиан вскользь смотрела на девочку, которая что-то рисовала на старом капоте автобуса. Ева стала чуть ли не головной болью для нее. В ней было что-то. Что-то грустное и мудрое. Сильное. Жалость так и лилась к ней, что хотелось обнять и защитить, но Вивиан не могла дать такую роскошь девочке в порыве своих чувств, ибо потом, когда отрезвеет от своих эмоции, не сможет ее бросить, а обманывать кого-то она не может. Тем более ребенка. Ей бы родителей хороших. Всем бы брошенным деткам родителей и хорошую жизнь. — …Коррупция насквозь пронзила все интернаты в округе. Никакая бюджетная помощь не доходит. Детей бьют, не кормят и порой даже принуждают к работе. Я занимаюсь этим. Не переживайте. — Что на счет Евы? — Спрашивает женщина. — И вовсе она не Ева, — доставая из прямоугольного портфеля бумаги, отвечает Себастьян. — Ее зовут Евангелия Вонг. Божественная весть от Иисуса Христа о спасений всего сущего. — Так, у нее есть родители? — Удивилась Вивиан. — Ну, как сказать, — замялся мужчина и пристально посмотрел собеседнице в глаза. — Ева Вонг родилась десять лет назад зимой, точных данных нет. Документов тоже нет. На данный момент из родственников только отец — Томас Брук Уэйн. Безработный. Стоит на учете у нарколога, не лечится. Пьет не просыхая. Имеет судимость за кражу и мошенничество. В прошлом занимался банковским делом. Мать при жизни лишила права на отцовство из-за насилия в семье. -… — Чен Вонг — покойная мама Евы. Причина смерти — инсульт в возрасте тридцати лет, ровно три года назад. Ребенок автоматически перешел в руки государства — приют Святой Катерины, откуда и ее отец. — А родственники мамы? — Уточняет женщина. — Она беженец из Северной Кореи. Все данные до двадцати лет стерты. Никакой информации нет. Были лишь друзья и подруги, которые после смерти отказались взять ее ребенка из-за отклонения в развитии. И опережая ваш вопрос, — доставая из папки другие бейджики с одинаковыми записями, говорит помощник. — У ребенка синдром Аспергера — один из типов или видов аутистического расстройства личности. Я не врач и для меня эти термины не понятны, мадам. В приюте всем детям с отклонениями дают бейджики, в котором говорится о пониманий и помощи ребенку с синдромом Дауна. Заставляют выучить, чтобы в случае чего ребенка вернули в приют, но, честно говоря, кажется их не очень-то и ждут там. Воспитатели ссылаются на то, что мало кто знает про заболевание Аспергера, поэтому проще назвать ребенка «дауном», чтобы у человека появились хоть какие-то ассоциации в особенности ребёнка. -… — Ее удочерили трижды. Но вернули обратно. Ребёнок не может найти общий язык с членами семьи. На контакт не идёт. Тяжелая участь. Она в мире, где весь мир против нее. Бедное создание. Вивиан промолчала. Стало дурно. Она знала и до этого, что жизнь далеко не сахар. Особенно у больных детей, у детей без родителей, но лицом к лицу с таким она не сталкивалась. Забитая, ставшая подозрительной на элементарную ласку, эта кроха ждала подставы со всех сторон и даже не обращала внимания на грубость окружающих, ибо привыкла и считает, что это нормально. Три года без крыла за спиной в приюте. И всю жизнь без любви отца и в страхе, что маме сделают плохо. А ведь в конечном итоге и мать у нее отобрали. Понимает ли она свою участь или нет, будучи особенным ребёнком, Вивиан не знала, но смотреть в ее глаза было очень больно. В течение дня она думала о сказанном. Захотелось удочерить, но это было порывом от жалости. Слишком внезапно. Слишком быстро. Вивиан на эмоциях такую ответственность брать не собиралась. Но хотелось сделать для Евы что-то хорошее, чтобы изменить жизнь хотя бы одного человека, ведь весь мир изменить ей не дано. Ева же себе жизнь не усложняла. Она жила моментом. Спокойно радовалась своему спокойствию. А Дрифт был рад понаблюдать за человеком, который немножечко отличался от общей массы. Все поведение маленькой девочки Дрифту казалось забавным. Это, как ребус. Да, точно! Смотришь на то, как она собирает камни в одну линию, а потом ставит поверх старый ремешок, и думаешь, а что она делает. Где связь? А оказывается, что это поезд. Играется с проткнутым колесом машины, катая из стороны в сторону? Где связь? Это часы так бегут, а песок, высыпающийся из отверстия колеса — это секунды. Секунды, черт возьми! У Дрифта едет крыша от ответа этого ребенка. А наблюдать все интереснее. Вот она сидит у старой машины и скребет краску старым ножом, пока Самурай сидел подле, своей тенью прикрывая ее, чтобы та не спеклась, как яйца на сковороде. Понимала ли Ева эту заботу? Да нет. Ей и при палящем солнце так же. Странным было для Дрифта и то, что этот ребенок мог не говорить целыми днями, играясь в постоянно повторяющиеся игры. Типа, поднять что-то и опустить. Поднять и опустить. Поднять и опустить. Или же, открыть дверь машины, положить что-то, закрыть. Открыть, положить и закрыть. Открыть, положить и закрыть! И так по кругу! И так под десятки раз за раз! — Синий, — произнесла Ева, тем самым привлекая внимание Дрифта. — Написано к-к-красным. Дрифт склоняется к земле, чтобы посмотреть на указанную запись. Да, действительно. На старой машине были расписаны стекла красным цветом краски. На корейском. — Наверное машина принадлежала шутнику, — повел сильными плечами автобот, выпрямляясь. Потом Ева тянется в сторону другой машины. Указывает пальцем. — Мама, желтый з-з-зеленым. — Аха. Может, фишка такая была в те времена. Интересная задумка, — потирая подбородок с проволоками по виду бороды, произнёс Дрифт. — Может, сделать себе такую же. Ева не повела ухом. Взяв палку на земле, начала ковыряться в старом хламе, играясь старым ботинком. Дрифт приподнимает манипулятор, тем самым создавая дополнительную тень для нее, так как ребенок немного отошел. Но взгляд голубых линз он не отвел. Захотелось переспросить кое что: — Ты назвала меня мамой? Ева проигнорировала вопрос, продолжая вести ботинком по нарисованной на грязи дорожкой у «поезда». Дрифт усмехнулся. — Я сделаю тебе машину, — предложил идею Самурай. — Какого цвета хочешь? — Красный, — тут же отвечает девочка и поднимает глазки на автобота. — Зелёного цвета. -… Произошёл небольшой диссонанс, но Дрифт ничего не сказал. Общаться с ребёнком было интересно. Общаться с людьми в целом было просто, но с ребёнком другое дело. Дети такие разные и такие… Другие. Их ничего не заботит. Они не заинтересованы а политике, деньгах и в чем-то серьёзном. Дай им сахарную вату и проблема решена. Когда время близится к вечеру, Кейд подъехал — Нет, ты не можешь взять и удочерить ее, — в шоковом состояний воскликнул мужчина. — Тебе ее жаль, но это ничего не изменит. — Изменит ее жизнь. А это уже что-то, — поспорила девушка. — Ты не справишься с ней. Это ребенок. И он особенный, — пытаясь донести до нее, говорит он. — С ней нужно говорить. Быть близко к ней. Никто не хочет, чтобы дети страдали, но когда на кону твой ребенок и чужой, то ты выберешь своего, оставив чужого умирать. Ты не лишена возможности иметь ребенка. Зачем тебе брать такую ответственность? Вивиан, растить девочку очень и очень тяжело. А растить больного ребенка еще тяжелее. -… — Ее уже пытались удочерить. Оформляли документы и брали домой. И возвращали. На своих эмоциях не принимай решения, за которых придется отвечать. Пусть пикник и был идеей самой женщины, но после сказанного Кейдом всё желание улетучилось. Девочки сидели и читали комиксы, пока взрослые копались в своих мыслях. Трансформеры, как все и ожидали не пришли, хотя и показали, что есть неподалёку. Что-то было не так. Что-то не давало покоя. Ева в какой-то момент уходит, поддавшись своим детским влечениям, играясь с колесом на палочке. Она неподалёку. Вивиан не волновалась. Что подтолкнуло Кроссхейрса подняться и присоединиться к кислой компании никто не знает. Но десантник, кряхтя и возмущаясь выходит из своей свалки мусора. Говорить не хотелось никому. Особенно ему. Скоро вернётся Оптимус и тогда ему влетит за много чего. Особенно за ребенка. Черт возьми … Угораздило ведь его! А где она? Помотав головой, что-то сломав и согнув в деталях шейных сочленений, Кроссхейрс замечает девочку под деревом, рисующей на коре древесины, прячась по жары. Больно. Взявшись за плечи, мех повертел суставом, желая убрать дискомфорт, вызванный неудачным поворотом головы. — Эй, ты чего? Голос Дрифта вынуждает обернуться и неприятно состроить морду — встал прямо напротив заката. Сам же Дрифт, судя по довольному выражению фейсплейта был не против новой компании и времяпрепровождений с девчонкой. — Надо её куда-то деть, — поделился мыслью зелёный автобот. — Несчастный случай? — В ее случай счастливый случай, — усмехнулся Дрифт и указал большим пальцем себе за спину. — Услышал, что у неё нет родни. Если она умрет, то мало кто будет искать тело. Она в этом мире никому не нужна. В ближайшее время Вивиан намеревается вернуть ее в адский приют. — Никто не будет искать тело, говоришь? Как и их собственно. Она ведь умрет. Это существо не приспособлено к жестокости этого мира. Как моллюск. Моллюск без ракушки. — Бедное создание, — хмыкнул Дрифт где-то в стороне, как-то слишком пофигистично. — Не в том месте, не в то время, не в том теле родилась. Кроссхейрс перевёл взгляд на друга, а потом на девочку, сидящую в тени дерева, прячась от адского пекла Техасского лета. Выйдет за пределы и сгорит. И приходится искать тени, адаптируясь. Это маленькое создание несет, как и он в тот раз на своих плечах, высоко над уровнем своей головы корабль. Она не сдаётся. День ото дня она все увереннее несет свою ношу. Несет несправедливость этого мира, свою особенность, одиночество и боль. Эта боль заставляет взрослеть. Эта боль вынуждает действовать и видеть сквозь великую ложь — розовые мечты. Ее ноша непосильна для ее возраста и склада ума. Но она продолжает нести. Если уронит и сдастся — умрёт. Жизнь ее пристрелит. Боль хочет, чтобы ее чувствовали. Все заботы мира и весь мир против нее одной. Как жить, если у тебя ничего нет? Ни на кого не надеясь. Ловя моменты. Адаптируясь. Крутясь вокруг опасностей и выживая там, где другим не выжить… Этот человечек вырос вне тепличных условий. Она растет в Аду. Кроссхейрс усмехнулся. Она держит над своей головой такой же непосильный груз. Понимает ли она, что сдаваться нельзя? Или она делает это инстинктивно? Кто-то подсказал, как ему когда-то, или сама пришла к этому? Держи руки увереннее, — хочет сказать зеленый десантник. — Только не сдавайся. Этот мир не простит тебе слабости. Ответ не так важен, но он был интересен.