Корона Короля (с кровавыми цветами) [БРОШЕНО АВТОРОМ ОРИГИНАЛА]

Макино обычно держала вазу с гибискусами в баре. Красивые и розовые, они оживляли её маленькое рабочее место, когда день тянулся медленно и за прилавком была только она. Подарок от женщины давным-давно; женщины, которую Макино видела только один раз, высокой, красивой и печальной. (— Береги их для меня, — сказала она Макино, сжимая цветы в руке.) Они обычно оставались на краю её прилавка, никогда не увядая, никогда не поникая, яркие и постоянные. Каждый день, когда она впервые открыла бар, Макино проводила пальцами по лепесткам. Они всегда были мягкими. Цветы ханахаки, Макино знала, что это были цветы, по их бессмертию и красоте. Они были редким зрелищем здесь, в Ист-Блю, но опять же, таинственная женщина была не с Ист-Блю. (Она зашла в бар, чтобы посмотреть, как Король Пиратов умирает в через ден-ден-муши у стены. Мать Макино закрыла глаза, когда мечи вонзились в сердце Роджера, но она никогда не забудет, как женщина ахнула, как будто её саму ударили ножом. Никто из тех, кто любил Короля Пиратов, не был выходцем с Ист-Блю. Ист-Блю был слишком тихим для этого, слишком обычным, несмотря на то, что Король Пиратов родился у самых берегов своего смертного одра.) Сокровище, — подумала Макино, как и цветы. Луффи они тоже нравились, он всегда тянулся к ним, когда видел, играл с ними, их лепестки не поддавались даже его грубым детским рукам. Макино иногда заплетала их в его волосы, чтобы они соответствовали её волосам, когда он слишком долго оставался без стрижки. (Когда женщина вошла в бар, её веснушчатое лицо было обрамлено цветами. Они были вплетены в её волосы, как маленькие признания в любви, розовые и страстные, такие же сияющие, как её золотые локоны. Когда Король Пиратов умер, она вытащила их оттуда. Она отдала Макино всё, кроме одного. Сохрани их для меня, — сказала она, и Макино так и сделала.) В конце концов, они всегда ставили их обратно, бар казался слишком пустым без цветов (И убедись, что они способны видеть мир, хорошо? — искренне попросила женщина, её глаза слезились и капали на цветы. — Бар — хорошее место для этого.) Они всегда стояли лицом к бару, лепестки ханахаки поблескивали в серебряной вазе. Уже нет. Теперь Макино закапывает цветы в свою ближайшую, слушая, как Луффи давится в объятиях своего идола в гостевой спальне по соседству. Ханахаки, ругается она, слёзы катятся по её щекам, Почему я когда-то думала, что это красиво? Почему? ПОЧЕМУ?! Луффи съел этот Фрукт, этот простой-простой Фрукт, стоящий рядом с цветами. Он ел, задыхался и плакал, в его лёгких расцветали цветы, и Макино никогда в жизни не испытывала такого гнева и ужаса. Цветы хоронят там, где они больше не видят ни моря, ни солнца, ни мира, и Макино нарушает обещание, но Макино не пират. Её близкие значат для неё больше, чем цветы какой-то незнакомки. (Женщина тоже продевала цветок в волосы, и она была доброй, и она вела Макино через приливные бассейны, и держала её за руку, и вела себя с ней больше как мать, чем её собственная мать за все восемь лет жизни Макино. Руж, — назвала она себя и постучала Макино по носу, — но это секрет! Макино посмеялась над женщиной с цветами в волосах, которая совсем не была незнакомкой, и тогда совсем немного полюбила её.) Она знала, что Луффи любил океан. Она знала это. Он всегда выглядывал наружу, играл в воде и улыбался, когда морской бриз касался его щёк. Когда он был меньше, чем сейчас, он спрашивал: можем ли мы сегодня пойти на пляж? Каждый день, будь то дождь или солнце, он всегда уходил, невзирая на опасность. Океан принадлежал ему. И теперь океан ненавидел его. Ханахаки — безответная любовь. Луффи никогда не перестанет любить. Луффи умрёт. Макино дрожит там, уставившись в тёмный шкаф, и рыдает. (Луффи — не её ребенок. Но он вцепился в её палец, как будто она была спасательным кругом, когда он был совсем маленьким, и она была той, кто перевязывал его синяки и царапины, она была той, кто впервые показал ему океан. Он был её ребёнком во всех отношениях, которые имели значение.) Луффи должен был умереть. Она захлопывает дверцу шкафа и не думает обо всех бессмертных цветах, которые скоро придётся вынести за дверь бара. Она этого не делает. (Позже Луффи говорит: я собираюсь стать Королём Пиратов! С кровью, размазанной по губам, и Макино задаётся вопросом, как выглядел Король Пиратов, когда он подавился гибискусами в её шкафу. Потому что на самом деле — кто ещё мог бы любить так яростно, как не мужчина, который стал бы королём?) Через минуту она вытирает слёзы с глаз и врывается во временную комнату Луффи с силой ангела-мстителя. Луффи лежит на кровати, его держит Шанкс, они оба окровавлены, и на лице Луффи гримаса боли. Шанкс обнимает Луффи, одна рука зарывается в его волосы, а другая успокаивающе втирается в спину Луффи. Он бормочет, тихо и мягко, как Луффи говорит, что это больно… И Шанкс смотрит на Макино, и её слёзы отражаются в его глазах. Они сидят вместе, держа на руках ребёнка, которого любили так яростно, что его ненавидели, и не думают о будущем, которого у них не будет вместе. Луффи скоро умрёт. Как она могла подумать, что эти цветы были прекрасны? (Женщина ушла с единственным цветком в волосах и лицом к восходящему солнцу. Рука нежно легла ей на живот, когда веснушки заплясали по её щекам, а ноги мягко и уверенно ступали по песку. Прощай, сказала она Макино, и это был последний раз, когда Макино её видела. Спасибо. Она была самым замечательным человеком, которого Макино когда-либо встречала.) Как она могла?

***

Луффи исчезает в горах и возвращается с двумя братьями и всего несколькими лепестками, прилипшими к его одежде. Макино снова чуть не плачет, потому что она знает Эйса в лицо. Она знает. Портгас Д. Эйс, говорит он, и Макино дрожит. Луффи — мой младший брат! Она слышит Руж и это секрет, и помнит, как женщина положила руки на живот. О, думает Макино, оу. В ту ночь она выкапывает цветы из своего шкафа. Они по-прежнему совершенны. Всё ещё нетронутые. Но когда Макино снова ставит их на стойку, лицом к миру, они немного оживляются. Она не пират. Она выполняет обещания, но не всё время. Ей грустно, что она сломала их.

***

На барной стойке двадцать гибискусов. Макино даёт один Эйсу перед отплытием и говорит ему: сохрани его для меня, очень мягко, и убедись, что он способен видеть мир, хорошо? Пиратский корабль — хорошее место для этого. В его глазах слёзы, когда он осторожно вдевает цветок в свою шляпу. Он выглядит счастливым, думает Макино, он выглядит гордым. Он выглядит так, как и должен был выглядеть Руж, шагая в это восходящее солнце, победоносный и свободный. В ту ночь Макино вплетает свой собственный цветок в волосы и ждёт первой награды от Портгаса Д. Эйса.

***

Эйс умирает. Эйс умирает, и это больно. Эйс умирает, и Макино не сохранила их в безопасности, но у него был цветок в волосах, когда он умер, согласно фотографиям. На его могиле цветы. Эйса любили. Они долго не протянут. Она выкарабкивается из слёз и, когда Луффи звонит в новую эру, посылает букет гибискусов Шанксу, на могилу своего ребёнка, ребёнка Руж. Один остается в её волосах. (Совсем, как Руж. Сохрани его для меня в безопасности и убедись, что он способен видеть мир, хорошо? Бар — хорошее место для этого.) Она расчёсывает его, каждый день, лепестки всё ещё мягкие, даже спустя почти двадцать лет, и не плачет.

***

Когда её ребёнок рождается, его руки играют со стеблями гибискуса точно так же, как это делал Луффи. Это заставляет её улыбнуться. (Её ребёнка всегда будут любить в ответ.)