Танец Хаоса. Поступь бури

Диковинный зеленый тракт тянулся на восток ровной стрелой, никуда не сворачивая и не меняя направления, и иногда Крол казалось, что они и не идут вовсе, а на месте стоят, а сама земля крутится им навстречу у них же под ногами. Две полосы деревьев по обе стороны и синее-синее небо, какое бывает в горах на пороге Дня Жизни, когда Аленна допьяна напивается талой водой и пускается танцевать по бескрайним просторам, и капли пота с Ее разгоряченного танцем и ярью тела оседают на траве и листьях прозрачной сладкой росой. И как эльфы только умудрились прорубить дорогу так ровно и так прямо, что казалось, будто она бежит по дну глубокого оврага, стенками которому служат синие стволы лавианов? Все было диковинным здесь и все удивляло ее куда сильнее, чем в краях, заселенных людьми. И пусть там поднимались к небу города из камня и стекла, чудные дворцы, фонтаны и храмы, каких она и представить себе не могла, а здесь рос лишь однообразный лес, удивлению ее все равно не было предела. Потому что лес этот был куда причудливее, чем разноцветные и разномастные дома из камня и дерева. Стоило только чуть повернуть голову, чуть приглядеться, и вокруг начинали распахивать любопытные глаза чудеса. И четверти часа не проходило, как пейзаж вокруг них менялся, оставаясь при этом тем же самым. Вырастали из чащи леса диковинные цветы салемата, образуя целые селения, и они совсем не походили на Приюты Странников, как здесь называли аналоги постоялых дворов в человеческих землях. Вытянутыми кристаллами, древесными наростами, извивающимися лианами оплетали они стволы, расширялись в стороны площадями, зависшими в воздухе меж просторных крон, изгибались мостами, что вели от жилища к жилищу. И синие ветви, усыпанные мелкой, рябящей на ветру листвой, служили им обрамлением, как изысканный чеканный венец, хранящий в ладонях своих драгоценный камень. По вечерам, когда Роксана отправлялась на покой, и мир погружался в медленно затухающее полымя заката, города из салемата начинали светиться. За день сок вбирал в себя солнечный свет и ночью мягко и тепло мерцал лампой, накрытой полупрозрачной тканью. Этой красоты эльфам не хватило, и она дополнили ее бледно-голубыми огоньками, россыпью топазов, вспыхивающих то здесь, то там меж домов, отмечающих изгибы мостов, очерчивающих границы подвешенных между небом и землей площадей. Стоило только звездам вспыхнуть на бархатно-синем небосводе, который здесь казался низким, будто натянутое прямо над головой покрывало, как отовсюду начинала разливаться музыка, и тонкие высокие обитатели Лесного Дома выходили в сумрак теплой, прозрачной ночи. Они танцевали на площадях и мху у подножий деревьев, скользя меж стволов призрачными силуэтами, полными завораживающей легкости и хрупкой красоты, какой одаривала Среброглазая лишь тонкокрылых мотыльков, живущих один невыносимо долгий и стремительный день. Наверное, время для эльфов было таким же, потому что порой Крол казалось, что его здесь и вовсе не существовало. А чудес хватало и без селений, выглядящих диковинными и совершенно нездешними, стоило лишь приглядеться повнимательнее к тому, что происходило вокруг. Замшелые камни святилищ, покрытые приглушенно мерцающими письменами снизу доверху, отмечали какие-то важные для бессмертных места, и если глядеть на них искоса, не прямым взглядом, глаз улавливал золотые сполохи, кружащиеся над ними, будто прогорающие обрывки бумаги, вспугнутые ветром и рассыпающиеся прахом без следа. В других местах бежали вдоль дороги, обгоняя путников, тонкие ленты ручьев, спрыгивая с камня на камень, играя в прятки с солнцем, и Крол готова была поклясться, что собственными глазами видела один, в котором вода текла снизу вверх по порожкам, старательно карабкаясь на холм, хоть такого просто не могло быть на свете. Вересковье расцветило иные из этих холмов, и среди покачивающегося перламутра жестких стеблей бродили странные животные, каким и названия не было на человеческом языке. Тела их состояли из самого света, из сгущенного в размытую форму солнца, и когда они срывались с места, завидев путников, за ними по воздуху тянулся тающий световой шлейф, опадающий в траву под ногами тысячами крохотных песчинок света. Порой проливающаяся вниз и встающая лесом по обе стороны дороги небесная синь расступалась вокруг них, и лес раздавался в стороны, как расходящиеся от грозового порыва волны. И тогда глаз скользил и скользил без конца и края по полям золотой пшеницы, что клонила гривастую голову к земле, стелилась под властным гребнем ветра, переливалась щедростью добрых рук Хлебородной. Иногда вместо пшеницы дышал пряным духом цветущий ковыль, и среди него бродили вдалеке кони, тяжелыми копытами взрывая пушистую землю, выбивая искры на замшелых камнях. И сады, сады подступали к самой дороге со всех сторон, обнимали ее, заключая в кокон из цветущих арок, с которых вниз свешивались белоснежные и лиловые, розовые и голубые, солнечные цветы, дурманя голову запахом, смущая сердце сладостью. Здесь цвела сирень и белыми лепестками полыхал жасмин, здесь перекрученные стволы невысоких вишен прятались среди прозрачной шали розовых лепестков, которую колыхал ветер. Здесь не было ни лета, ни зимы, ни осени, только вечная весна, и от ее запаха, от ее привкуса на губах Крол волновалась, чувствуя неумолчный зов, что бродил в груди, заставляя сердце стучать все быстрее и быстрее. Потому что солнце смешливыми пальцами перебирало отросшие пряди волос Китари, целовало ее в щеки, покрывая их россыпями веснушек, плавилось в ее глазах, наполняя их переливчатой бирюзой высокогорных озер в золотом обрамлении осени. А теплые ветра осыпали ее дождем из разноцветных лепестков, умащивали дурманящим запахом цветущих садов. И травы клонились под легким касанием ее босых ступней, обнимали ее ноги, щекотали кожу. Разве можно любить сильнее, чем я люблю тебя? Разве можно любоваться отчаяннее, хотеть яростнее, дышать полнее, чем дышу тобой я? У Крол кружилась голова, и она глаз не могла оторвать от Китари, смеющейся, танцующей, легкой, будто солнечный сполох, соскользнувший с глянцевого, умытого росой листа. С того, как горстями подносила она к лицу студеную воду из звенящих ручьев, и алмазные капли срывались с ее покрасневших от холода губ, соскальзывали вниз, обрисовывая линию подбородка и шеи, и Крол хотелось быть этой водой и целовать ее так же жадно. С того, как запрокидывала она голову, жмурилась и подставляла лицо солнцу, раскидывая руки в стороны и позволяя ветрам облеплять ее тонкое тело белой рубахой, и Крол хотелось обнимать ее так же крепко и так же нежно. С того, как говорила она, как спала, как дышала, как жила – в каждом жесте ее, в каждом движении была красота юности, силы, любви и такой сводящей с ума искренней простоты, что Крол голову теряла и дурела, Крол горела и плавилась воском свечи, Крол задыхалась собственным сердцем и не могла, не могла напиться ею, как бы жадно ни глотала огромными глотками то умопомрачительное, невозможное счастье, что было дано им. И даже здесь, в этом краю света, тишины и сказки, Китари была так удивительно загадочна и так таинственна, как самая манящая и непостижимая из всех тайн мира, что по сравнению с ней меркли все звезды и бледнели солнца, и все златокрылые создания из света, и все текущие вверх ручьи, и все города из сгущенного меда становились лишь ее обрамлением, созданным для того, чтобы подчеркивать ее красоту и подносить ее миру на раскрытых ладонях. Невозможно было любить ее больше, потому что в Крол и не осталось больше ничего, кроме этой самой любви. Ни единого клочочка кроме. - Не, ну это срамота какая-то, – тихий-тихий, едва слышный шепот Кадиля Медведя за ее спиной не предназначался для ее ушей, но волчий слух порой становился проклятием, а не милостью. – Одно дело, когда ты в бордель приходишь, и там две девицы вместе тебя ждут – это я понимаю, это складно. А чего им двоим-то друг с другом делать, окромя как лясы точить? Скучно же!.. - Да успокойся ты! – раздраженно шикнул на него Гелен Длиннорукий. – Тебе какое дело? Поженились и поженились, видать, не скучно! Не лезь к ней лучше, пока она тебе все кости не переломала. - Да уж все-то не сломает, - отмахнулся Кадиль. – Да и вообще, бабы отходчивые. Я теплое слово скажу, погляжу ласково, она и забудет про дурное. Глядишь, и за ум возьмется. Джонай тихо, но очень злорадно хохотнул, а Гелен добавил: - Я бы на это посмотрел. Только, боюсь, после этого мозоль нарастет. - Не, ну такие дела при людях не делаются, ты чего, ополоумел? – недоуменно заворчал Кадиль. – Мне достаточно того, что ты к нам с Аньей ужинать приходишь, в кровать ко мне лезть не надо уже. - От лопаты мозоль, Кадиль, - со всем терпением мира в голосе пояснил Гелен. – Когда я могилу тебе буду рыть, а потом ее закапывать. Джонай заржал еще громче, а Крол услышала скрип собственных зубов. Каких сил ей стоило терпеть, Одна только Огненная знала и, скорее всего, искренне недоумевала, почему же Крол все это терпит. Давным-давно надо было вскрыть этому тупому борову глотку, да и дело с концом. Слишком много и слишком глупо он болтал о вещах, в которых не понимал ровным счетом ничего, вещах, которые оскорбляли ее золотую девочку. Да только та смотрела на Крол и улыбалась своими невозможными глазами, дотрагивалась до ее руки и шептала, что все это глупости, что это ничего не значит и уж точно не стоит того, чтобы тратить на это силы. И Крол сдавалась, обмякая как тряпка, потому что не было вещи на свете, которую она бы не сделала, попроси о том Китари. Слабым утешением ей служило разве что то, с каким удовольствием издевался над тремя наемниками Алеор Ренон, с каким наслаждением без конца поддевал их и позорил, причем часто так тонко, что они не понимали его насмешек. Может, они сгинут в Годваг Гивир? Ренон же говорил, что там место гиблое, кисло думала про себя Крол, мысленно на разные лады рисуя картины страшной смерти, которая могла ожидать Медведя в накрытом Тенью лесу. Остальные двое были самую чуточку лучше, но общей картины это не меняло. Дорога медленно взбиралась на холм, прямо в густые белоснежные облака, запаленные по самому краю первым касанием багрянца. Мир собирался на покой, и где-то за его краем, Огненная уже почти скинула с усталого предплечья сияющий щит и отложила его в сторону. Длинные тени протянулись по земле, синие, как в самом сердце зимы, вышитые вспыхивающими и гаснущими золотыми точечками тел крохотных светлячков. В Данарских горах они танцевали лишь в середине лета, освещая влюбленным дорогу к укромным полянам да одиноким вершинам, где одинаково хорошо предаваться любви и мечтать о вечном. Здесь же они танцевали всегда, и в их бесшумной пляске Крол все равно видела ее – лучики солнца на дне ее ослепительных глаз, нежность, золотыми искрами тающую в черноте зрачка. Она шагала рядом, держа Крол за руку, чему-то тихонько улыбаясь под нос, опираясь на свою нагинату, как на дорожный посох. И была такой красивой, что звездам впору было меркнуть рядом с ней, стыдливо пряча бледные лики за густыми облаками. Ощутив взгляд Крол, Китари вскинула на нее глаза: - Ты чего такая хмурая, милая моя? - Подустала мальца, - односложно буркнула та, решив не вдаваться в подробности. - Мы уже скоро придем, - подбодрила ее Китари, пожимая ее пальцы и улыбаясь так, что на щеках вспыхнули две очаровательные ямочки. – Вон, уже солнце садится, скоро привал. Потерпи еще немного. - Да ничего, все в порядке, котенок, - слегка стушевалась Крол. Выглядеть слабой в глазах Китари тоже не хотелось, как и говорить, что прямо сейчас она придумывает самые мучительные способы убийства их спутников. От этого Китари начинала хмуриться и грустить, а Крол ненавидела быть причиной ее дурного настроения. - Может, у тебя что-то болит? – с тревогой заглянула ей в глаза Китари, и от этого изнутри еще и стыд поднялся, добавляясь к ее раздражению так не вовремя. – Если хочешь, я попрошу Алеора остановиться сейчас. Какая разница, если мы заночуем чуть раньше? Мы ведь никуда не спешим. - Эх, боюсь, на этот раз расстроить тебя, Спутница Китари, - крякнул Ренон, вмешиваясь в их разговор, и Крол смурно уставилась ему в спину. Она временами забывала, что слух у него был ничуть не хуже, чем у нее самой. – Придется нам еще немного попотеть сегодня, - добавил эльф, обернувшись через плечо и смерив их насмешливым взглядом. – Потому что до Кевира осталось всего ничего, и сегодня вечером я собираюсь ночевать в собственной постели. - Неужели мы уже пришли, Алеор? Мне казалось, Кевир должен быть дальше от границы, – жеманно округлила глаза Заина, глядя на него. Поразительно, эта женщина так заигралась в собственные игры, что даже ее искренность выглядела враньем – таких Крол еще никогда не доводилось встречать. - Меняя коней и не останавливаясь на отдых, до границы можно доехать за день в обе стороны. Однако если ты поскачешь на север или особенно на юг, моя милая, тебе придется ехать куда дольше и куда сложнее, - благосклонно пустился в объяснения Ренон. – С запада и востока к нашим границам подходят земли Сета, потому вдоль них проходит надежная пограничная дорога, переходящая в итоге в Айвери и Джог Хильм – тракты, ведущие прямо к центру Кевира. Эти дороги содержатся в образцовом порядке, потому что по ним перебрасывают войска. А вот северная и южная дороги куда менее легки, но зато гораздо более живописны. Лес, в котором мы находимся, живой, и он сам устанавливает правила, по которым поддерживает и воссоздает себя. С ним не так-то просто договориться, чтобы он служил нашим интересам. - Чего тут договариваться? – пробурчал за спиной Крол раздраженный Кадиль Медведь. – Взял себе топор да руби на здоровье. - Я смотрю, кому-то сегодня просто не терпится отправиться на встречу с праотцами, - обернувшись через плечо, ожег его ничего хорошего не предвещающей улыбкой Ренон, и отвернулся от него, продолжая говорить. – Что ж, это такое же нормальное человеческое стремление, как научить других, как им жить. Ведь любой здравомыслящий человек понимает, что он умнее всех остальных, и коли так, несомненно обязан делиться своей мудростью с миром. Не так ли, мастер Кадиль? Крол усмехнулась под нос, глядя на то, как обрисовывают широкую спину эльфа лучи закатного солнца. Он не нравился ей – без конца раздражал своей едкостью, насмешливостью, игнорированием чужих интересов и мнения. Но он был справедлив, это она должна была признать. И за тех, кто страдал от чужой глупости, он вступался без промедления, разумеется, если не от него самого их нужно было защищать. Кадиль Медведь обстоятельно и громко прочистил горло и уже нормальным тоном произнес: - При всем моем уважении, милорд, мне доводилось поработать на прокладке дорог в юности в северной части Андозабара. Там одни леса так-то, и топором я знатно помахал. И сказать по чести, ни разу мне деревья сопротивления не оказали, - он ухмыльнулся, разглаживая бороду с видом победителя, но больше никаких смешков не послышалось, и друзья-наемники его не поддержали. - Что ж, коли ты так хорош в этом, можешь попробовать срубить лавиан, - предложил ему, не оборачиваясь, Ренон. - Вы же сами сказали, что это карается смертью, - с недоверием напомнил Кадиль. - Карается. Но это скорее милость, ведь к тому моменту от тебя останется уже не так много того, что можно было бы казнить. Салемат только на вид гладкий да на запах сладкий, а коли ты попробовал бы голыми руками коснуться его, то запел бы по-другому. – Голос эльфа стал жестким. - Он облепляет тело быстрее смолы, и смыть его или стереть с кожи практически невозможно. В жидком состоянии он настолько едок, что одной его капли будет достаточно, чтобы прожечь руку насквозь. И заражение будет неспешно распространяться по телу, проедая ткани, до тех пор, пока бедолага, не соблюдавший осторожности, не сойдет с ума или не умрет от боли. Я видел, как иные отрубали себе руки после того, как одна капля падала им на ладонь, лишь для того, чтобы избежать заражения. - Я-то этого не знал, - ворчливо буркнул Кадиль. - Правда? – в голосе эльфа зазвучала издевка. – А так рассуждал про вырубку, будто всю жизнь только и делал, что валил наш лес. Видать, я не понял, что ты имел в виду, мастер Кадиль. Впредь буду внимательнее. Длиннорукий за спиной Крол негромко фыркнул, а Кадиль Медведь сконфуженно замолчал. Она чувствовала, как его потряхивает от раздражения. - Так как же вы научились строить из салемата дома, Алеор, коли он так опасен? – с интересом спросила Заина, разглядывая эльфа из-под полуопущенных век. - Секрет в его концентрации, моя дорогая, - охотно отозвался эльф. – Чем тоньше дерево, тем больше в нем сока, и чем активнее его выжимают, выливают наружу, тем менее отравляющей становится его концентрация, и дерево начинает расти. Мы давно заметили это, еще в те времена, когда наши предки только пришли в эти земли с севера. – Голос эльфа изменился, став задумчивым, и Крол поняла, что навострила уши. Когда не придуривался и не выламывался, он рассказывал очень интересно. Недаром же прожил под щитом Огненной добрые две тысячи лет. – Не знаю, слышали ли вы об этом по ту сторону гор, но именно эльфы оживили этот край в начале времен. До нашего прихода в Этлане был лишь камень и ветер, лишь огонь и вода, но мы, ступив на его землю, принесли с собой дух. – Крол не удержалась от пренебрежительного фырканья, и Ренон повернулся к ней. – Я знаю, что вы верите в иное, в Небесных Сестер и их Великую Мани, о которых мне в свое время прожужжала все уши Светозарная, так разве же ты не слышишь за моими словами большее, моя нежная фиалка? Первоэнергии, бушующие над землей, были усмирены силой духа, и дух этот мы поднесли этому краю, переполняя им все. И он оживил то, что ранее было необитаемо. - Вряд ли Великой Мани Эрен могла понадобиться чья-то помощь при создании мира, - едко заметила Крол, прекрасно понимая, куда он клонит. – Уж Она-то обошлась бы и без посредников. А присваивать себе чужие достижения – удел трусов и глупцов. - Несомненно, - как-то слишком удовлетворенно и согласно кивнул эльф, и Крол подозрительно воззрилась на него в ответ, но он больше не удостоил ее взглядом, продолжив говорить. – Так вот. Лэфиан растут здесь с тех самых пор и все они – семена Аматайэлэфиан, Перводрева, которое когда-то прорастили эльфы самым первым в центре открытого ими материка. На нем же они укрепили и Мембрану, что занимала тогда весь материк, накрывая и ваши земли на далеком западе, и Страну Мрака на востоке, и далекие берега юга и севера. И благодаря ей, древа проросли, и мир зацвел, а лэфиан покрыли все его просторы, обратив в один бесконечный лес-сад, сочащийся салематом. - То есть, ядом? – заморгал Джонай. – А зачем оно надо-то было, коли он так опасен? - Тогда еще он не был опасен, мой нетерпеливый землемер, - ответил ему Ренон. – Тогда еще он был сладок, будто мед, и мы звали его сомат – напитком бессмертия. Говорят, на вкус он был так хорош, что после него люди не хотели ничего иного, и что в погоне за его сладостью они бесконтрольно рубили леса в своих землях, пока не изничтожили большую часть насаждений за исключением тех, которые контролировали эльфы в своих государствах. Говорят, именно он давал Первым Людям столь долгую жизнь, по сравнению с которой ваш короткий век – одна насмешка. Ну а потом, конечно же, появился Сет, - Ренон пожал плечами с безразличным видом, но пахло от него застарелой ненавистью. – Не в силах победить в равной борьбе, он оставил свое физическое тело и с его помощью отравил земли всего Этлана. И появились Годваг Гивир и Серые Топи, а вместо духов и озерных людей – немерты и лотрии. Мембрана удержала его скверну в стороне от нашего дома, не дав ей распространяться по воздуху, пусть нам ради этого и пришлось сжать ее до маленьких границ нашего княжества. Да только земля-то так или иначе все равно подверглась заражению. И скверна отравила лэфиан, наполнив их ядом. Люди вырубили последние остатки в своих землях, изничтожив их без жалости, когда потеряли сомат, а наши руки не поднялись против небесного древа. И пусть даже по его жилам тек яд, мы все равно заботились о нем и о лесах, что оно породило. А потом, аккурат после смерти Короля Солнце, родился на свете Великий Садовник, Одноглазый Соловей Сидар Гутам. Говорят, тридцать лет просидел он у корней Аматайэлэфиан, размышляя о том, что же сделать с ним, чтобы излечить древо от страданий и вернуть его соку божественную сладость. А вот дальше истории разнятся, - Ренон вдруг усмехнулся, качая головой, и глаза его в закатных лучах солнца полыхнули смехом. – Ну-ка, господин Длиннорукий, ты же у нас весь мир обошел. Авось слышал по тавернам песни про Сидара-Соловья? - Слышал, - довольно кивнул Гелен Длиннорукий, и когда Кадиль возле него еще сильнее надулся в бороду, охотно продолжил: - Только в тех сказках Сидар-Соловей искал певческий талант, затем и сидел в корнях Великого Древа. Хотел стать лучшим певцом в мире и за то отдал свой глаз ворону, живущему в его кроне. А то был на самом деле не ворон, а Богон Сладкоречивый, принявший его облик, чтобы испытать Сидара-Соловья. Дар пришелся ему по душе, и он открыл Сидару тайны слогов и рифм, столь же сладких, что поют в Золотых Садах, а еще подарил волшебную арфу, которую не нужно было настраивать, и крылатые сандалии, в которых можно было облететь весь мир. - Побасенки для детей, - раздраженно фыркнул Кадиль. - Верно, - покивал, соглашаясь с ним, Ренон, - но еще более дикую версию я слышал у гномов. У них никаких арф и рифм там не было, конечно же. У них Сидар был шутом и пьяницей, а звали его Сидриг Пропойца. И однажды, упившись допьяна, вышел он из своего дома помочиться на корни Перводрева. И столько в его теле было хмеля, что струя прожгла насквозь корни, и Перводрево загорелось. – Кадиль Медведь хмыкнул, следом за ним заулыбались и другие наемники. Ренон тоже скалился, но Крол чуяла в его голосе столько ненависти, что предпочла сдержать смешок и не привлекать к себе его внимание. – Огонь поднимался все выше по стволу и разбудил ворона, дремавшего в кроне. Тот увидел, что делает Сидриг, слетел вниз и вырвал ему печень, чтобы не повадно было портить чужое имущество. Ослепший от боли Пропойца выхватил меч и попытался сразить птицу, но вместо этого ударил в ствол, рассек его, и хлынувший наружу салемат затушил огонь. А древо впитало пролившуюся в землю кровь Пропойцы и начало расти все выше и выше, пока не доросло до самого неба, и на его ветвях созрели сладкие яблоки, по вкусу что в Золотых Садах. И коли такое яблоко съешь, конечно же, станешь бессмертным. - Вот эта версия мне нравится дюже других! – со смехом заявил Кадиль Медведь. - Да еще бы! – мрачно усмехнулся в ответ Ренон. – Я бы поразился, коли понравилась другая. - А что же на самом деле произошло, Алеор? – с любопытством подала голос Китари. – Что сделал Сидар Гутам? - Согласно нашей традиции он осознал, что отравленный сок древа – смерть, привнесенная человеком в мир, что до его прихода не знал ее. Что отрава салемата – это страдание, и от этого страдания есть одно исцеление – рассечь плоть и позволить всему яду вытечь наружу. Так и сделал он со стволом Аматайэлэфиан, что был ровным-ровным, будто стрела, направленная в небо. И когда он проделал на стволе первые борозды, салемат хлынул наружу гноем из раны, обращаясь в прекрасные цветы под солнечными лучами. И чем больше борозд страдания оставлял на стволе Сидар Гутам, чем больше вытекало из него боли и муки, тем выше росло оно, тем быстрее тянулось к небу. И из этого сока он начал строить дворец, который нарек Думан’Кевир – Дворцом Печали. – Эльф прищурился, глядя на закатное солнце, и лед его глаз поймал и удержал в крохотном зрачке рыжее полымя. – Говорят, когда придет Конец Мира, из Перводрева выльются последние капли яда, и его вены вновь наполнятся сладостью бессмертия. Я слышал, Сидар Гутам предсказал это перед тем, как оставить собственное тело. - То есть… он умер? – непонимающе нахмурился Джонай. – Но ведь эльфы бессмертны. - Да, мы защищены от старости и болезней, но нас можно убить ядом и железом. Кое-кто говорит, что это проклятье Крона проросло в нас так же, как салемат в телах лэфиан, - равнодушно пожал плечами Ренон. – Вечная жизнь не всегда дар, мой любопытный землемер, очень часто она становится мукой, и тогда от нее есть лишь одно спасение – добровольный уход в небытие. Самые древние из нас так и поступают, когда груз их лет становится невыносимым. - Куда уходят их души, Алеор? – задумчиво склонила голову набок Заина, внимательно глядя на него. – В Золотые Небесные Сады к престолу Отца и Матери или куда-то еще? - А я почем знаю? – легко отозвался он. – Я все еще здесь, моя дорогая, мой срок уходить еще не пришел. - У вас же должны быть об этом какие-то песни, - продолжила она, хмуря брови. – Ведь вы – Первопришедшая раса, единственная раса, не рожденная в землях Этлана, шагнувшая сюда из-за Кругов Мира. – Ренон на это только вновь пожал плечами с беззаботным видом, но Крол чувствовала, что он напрягся, и не понимала, почему именно. Должно быть, Заина этого не ощутила, потому что отвернулась и рассеяно пробормотала, будто бы говоря с самой собой: - Мне всегда было любопытно, что именно за Круги имелись в виду. Если это метафоричное название Грани между миром яви и миром Теней, то, выходит, вы пришли откуда-то из тонких миров ментала, а там живут лишь первосущности. Как же тогда вы обрели плоть? - Мне нет дела до того, кто мы и откуда пошли, Заина, - посмотрел на нее эльф, и лицо его стало жестким, почти непримиримым, а улыбка – колючей. – Мне есть дело только до того, кем мы стали и как окончим путь, нам отмеренный. В конце концов, в счет идет только самый последний шаг, а вся остальная дорога теряет свой смысл. И если ты оступишься на последней ступени, разве будет хоть что-то значить все, что было до того? Не думаю. Тревога и подозрение. Ими вдруг запахло так сильно, что у Крол аж нос зачесался. Росянка непринужденно засмеялась, шутливо толкнув пальцами руки локоть Ренона, но пахло от нее концентрацией и собранностью змеи, сжавшейся для удара. - Ты пессимист, мой дорогой. Кто может знать, какая ступень станет последней, а какой шаг – неверным? Вседержитель и Марны всегда дают шанс и время исправить то, что было сделано дурно, и не оставляют надежды лишь тем, кто совсем потерялся во тьме. - Потому Его Величество Случай и вездесущее Лихо делают всю грязную работу за них, - осклабился Ренон. – И это куда честнее, чем манить издали несбыточными мечтами и вселять ложную веру в то, что твое время бесконечно, а второй шанс всегда есть. Заина вновь поглядела на него остро и как-то очень внимательно, а затем отвернулась, не став ничего отвечать. Притихли и наемники, вряд ли понявшие хоть что-то из беседы эльфа с ведьмой, впрочем, как и сама Крол. Другое она поняла очень хорошо: Заина нервничала и чего-то боялась, чего-то, связанного с Реноном. Значит, нужно было как можно скорее выяснить, чего именно она страшится. Крол не питала иллюзий – единственными, кто в этот путь отправился потому, что искренно хотел помочь, как бы ни было погано это признавать, оказались наемники. У всех остальных участников похода имелись собственные интересы, причем, судя по всему, кардинально противоположные. И чтобы оказаться на выигрышной стороне, нужно было опередить и перехитрить соперников. Сама она не любила такие задания, в которых от нее требовалось кривить душой и обманывать других. Ману очень крепко вбила в их с Миланой головы, что ложь, в конце концов, всегда приводила к поражению, какими бы сладкими ни казались промежуточные победы. Лучше уж бы Вольторэ сама пошла с ними в Годваг Гивир, лучше бы прямо заявила Ренону о том, что намеревается уничтожить Лепестки Фаишаля, и сама разобралась с его реакцией на эту информацию. Но что-то случилось между ними во время битвы за Асфей, какая-то кошка пробежала, и теперь они относились друг к другу с куда большим недоверием, чем раньше. А в случае с подозрительным и самолюбивым эльфом это самое недоверие могло рано или поздно перерасти в открытый конфликт. Крол не слишком хотела себе представлять, что случится, если эльфы Лесного Дома выйдут на поля сражений против Аватар Создателя, ведомые в бой Тваугебиром. Анай-то, понятное дело, не оставят их одних на поле брани, как и вельды, а вот низинникам будет достаточно одного звука его имени, чтобы сверкать пятками до самого края мира. В этих землях Тваугебира до смерти боялись, что, в общем-то, было неудивительно – низинники вообще боялись всего, что их окружало, но эльф с серебряной кровью вызывал в них откровенный ужас. А это значило, что нужно было как-то по-тихому стащить Лепесток и унести его Вольторэ до того, как Ренон поймет, в чем дело. Или уничтожить на месте, хоть Крол и подозревала, что это окажется не так уж и просто. Да еще и Заина ко всему этому добавлялась со своими непонятными целями… Китари рядом сдавленно вздохнула, и Крол вскинула голову, вырываясь из своих мыслей. Да так и замерла, мигом позабыв о Лепестках и тайнах вместе взятых, не веря тому, что видели ее собственные глаза. Дорога вскарабкалась на холм, и голубые лавианы расступились в стороны, а затем покатились вниз по его склонам, внезапно потерявшие в росте и ставшие похожими на обычную траву под ветром по сравнению с древом, что росло вдали. Оно было огромным, таким огромным, что взгляд Крол полз и полз вдоль его ствола все выше и выше, к самому небу, и издали казалось, что небосвод прорастает из него и растекается над миром во все стороны его кроной. Сотню криптомерий можно было поставить одна на другую, и тогда, наверное, они сравнялись бы высотой с Аматайэлэфиан. Пожалуй, и Серый Зуб рядом с ним выглядел бы не таким уж и огромным. - Бесконечны чудеса твои, Ирантир… - приглушенно пробормотал за спиной Крол Гелен Длиннорукий, и тут Крол вполне могла с ним согласиться. Закатные лучи заливали Перводрево своим светом, и в его отблесках на ветвях полыхал пожар. Это и впрямь походило на пламя, объявшее ствол и ветви, и смотреть на него прямым взглядом было больно – глаза слезились и рябили. Крол отвела взгляд, щурясь и посматривая искоса, не до конца понимая, что видит. Это совершенно точно был салемат, белоснежный и впитывающий солнечные лучи, но помимо него было что-то еще, что их отражало, и Крол все никак не могла понять, что же это. - Мы уже почти пришли, - удовлетворенно сообщил Ренон, скалясь и поглядывая на застывших в удивлении спутников. – Еще пару-тройку часов, и мы окажемся в Кевире. Крол проследила глазами за дорогой, вьющейся вниз по холму в долину, окружающую корни Перводрева. Там уже лес редел, и сквозь голубую поросль отдельных крон просматривалась извивающаяся лента реки, кольцом охватывающая огромный ствол. Виднелись и какие-то наземные постройки, но с такого расстояния она просто не могла рассмотреть их в деталях. Да и все это меркло по сравнению с Аматайэлэфиан. Крол вновь попыталась поглядеть на него, но пожар на ветвях мешал это сделать, и приходилось смотреть искоса. - Я видела его из Приюта Странников в первый день! – с восторгом выдохнула Китари, во все глаза глядя вперед и почти до боли сжимая пальцы Крол в своей ладони. – Еще думала, что это за звездочка мерцает там, вдали. Аленна, это что-то невероятное! - Не будем терять времени, - энергично растер руки Ренон, первым зашагав вниз с холма. Кажется, он был доволен их реакцией, самодовольство читалось в его расправленных плечах и вскинутой голове. – Нам еще прилично идти, а до вечера не так уж и долго осталось. Наемники приглушенно переговаривались за спиной, обсуждая, как вообще можно заставить дерево вырасти столь высоким, и на этот раз в голосах их не было больше ни насмешек, ни издевки. Им вторили и Китари с Заиной, восхищенно обсуждая открывшуюся глазам картину, а идущий впереди Ренон только довольно посмеивался и порой отвечал на их несмелые вопросы, на этот раз беззлобно и в охотку. Сама Крол почти что и дара речи лишилась, разглядывая ветви, над которыми само небо клубилось, переливалось и мерцало широко раскинувшейся кроной во все стороны, и ветви, что его держали, были так велики, что на них уместилось бы все становище Сол, а вместе с ним половина Рощи Великой Мани и еще место бы осталось. Благоговение наполнило все ее существо, трепет перед красотой, которую породили Небесные Сестры и Их Великая Мани на бескрайних просторах созданного Ими мира. То и дело Крол касалась кончиками пальцев лба, губ и сердца, кланяясь и благодаря Их за то, что позволили Своей глупой дочери увидеть эту красоту. Не только нам подарили Вы край ветров и солнца, край чудес и безмолвия. Не только нас одарили, и я прошу прощения у Вас за свои слова о низинниках, Небесные Мани и Ману. Коли дали Вы им такое, разве же могут они быть неугодны Вам? Все мешалось в голове, ни единой мысли не осталось в ней, а Крол не могла глаз оторвать от вырастающего перед ней Перводрева. И чем ближе они подходили, тем большую робость ощущала перед этим величием, перед этой громадой, внезапно показавшись себе совсем крохотной и незначительной на бесконечных дорогах мира, у которого, наверное, и вовсе не было никаких краев. А уж чудес он хранил в своих ладонях столько, что она своей глупой головой и помыслить не могла вовсе. И оставалось только просить у Грозной прощения за собственную ограниченность и черствость, да благодарить за трепет, что сейчас переполнял грудь. Китари поглядывала на нее, ласково улыбаясь и без конца поглаживая большим пальцем ее ладонь. Глаза ее сияли двумя зарницами за краем неба, и сейчас отчего-то она казалась Крол такой же древней, как и Аматайэлэфиан, поднимающийся к небесам. Это разило наповал, это сминало ее чрезмерностью восторга и неспособностью пропустить через себя возможность существования такой красоты, и горло пережимало горькой волной, а в глазах щипало. Крол старалась не смотреть по сторонам, не смотреть в лицо Китари, боясь, что переполненный любовью взгляд породит весеннее половодье ее слез, заставив их хлынуть по щекам водопадом. Так много Ты поднесла мне в ковше ладоней, Жизнь Дарящая! Столь многим Ты одарила меня! И чем я только заслужила такую Твою милость?.. - А что там так горит, Алеор, на ветвях? – дрожащим от восхищения голосом спросила Китари, едва на цыпочки не подпрыгивая и вглядываясь вперед. – Так сверкает, что смотреть больно. Не могу за этим разглядеть дворец! - Это река, Навитайэ, - проговорил Ренон, тщательно сдерживая улыбку, и на этот раз уже Крол не сумела справиться с лицом, с открывшимся ртом уставившись на него. – Майявалли мы зовем ее, Преломляющие Воды или Воды Искажающие – это самый близкий перевод ее названия на всеобщий язык. Люди зовут ее Кудрявой – за извилистое русло. - Река? – заплетающимся языком растеряно повторил Джонай. - Да, - кивнул эльф, и что-то такое сейчас звучало в его голосе, что Крол изо всех сил закрыла глаза, сосредотачиваясь лишь на том, чтобы не позволить слезам восторга вылиться наружу. Небесное Древо, с которого проливаются воды Твои, Милосердная. О, почему моя Нави не видит всего этого?! – Перводреву нужно много воды, куда больше, чем всем лесам Ваэнохана вместе взятым. Оно тянет эту воду из глубин земли, и когда мы режем его ветви, чтобы салемат выходил наружу, вместе с ним сочатся потоки Майявалли. Они срываются вниз со ствола и образуют озеро Данадал у корней, а из него уже в противоположных направлениях текут два рукава Кудрявой – Северный и Южный. Время остановилось для Крол, исчезло, перестав хоть что-либо значить. Прошла усталость, и тело наполнилось окрыляющей свежестью, такой, что хотелось со всех ног бежать вперед, раскрыть крылья и лететь навстречу этому чуду, как распахнулось ему сердце в груди Крол, переполнившись чистым бесконечным восторгом. Раздражение и боль, подозрения, тяжелые мысли, все ушло прочь, смытое прозрачным потоком радости, что росла и росла внутри, зелеными копьями травы тянулась к небу. Перестали иметь значение спутники и их слова, лишь ладонь Китари в ее руке теперь была важна, лишь дорога под их ногами, ведущая навстречу чуду. Неосознанно Крол ускорила шаг, да и остальные тоже пошли быстрее, едва ли не в бег сорвались по плавно спускающемуся холму, чтобы поскорее оказаться под кроной Перводрева, что разбросало ветви над ними и неудержимо сверкало в лучах закатного солнца. Чем ближе они подходили, тем виднее становился дворец, укрытый за свергающимся с ветвей водопадом капель и водяных струй. На ветвях раскинулся он, столь широких, что и площадь перед Дворцом Правителей Луаса им в подметки не годилась, тонкими шпилями башен, будто сталагмитами в пещерах, прячущих жилы драгоценных камней, поднимался он к небу. Глаза видели и не верили, следя за переливами мостов и пандусов, соединяющих ветви, за гроздьями стройных покоев с изящными стрельчатыми арками и тонкими на таком расстоянии полосками колонн, ограждающих открытые висящие в воздухе сады. Вдоль всего ствола вилась вверх отлитая из салемата лестница, издали похожая на полнящиеся медом соты из-за множества арок в ее стенах. У подножия ее внизу скользили по кристально чистой воде озера тонкие ладьи с выгнутыми носами, чем-то похожие на лебедей. Там шел вечный дождь из искристых алмазов небесной воды, и вскоре его шум достиг ушей Крол, до боли, до тоски и нежности напомнив неумолчный шепот водопада Аленны в Роще Великой Мани. Вот место, столь подходящее для вас, Великие Ману и Мани Небесные на Земле, подумала Крол, вспоминая первых народа анай и украдкой стирая выступившие на глазах слезы, которые увлеченные зрелищем спутники, хвала Роксане, и не заметили вовсе. Место, равного которому нет во всем мире. По сравнению с ним и впрямь меркла даже Роща Великой Мани, хоть Крол всегда казалось, что ничто в ней не вызовет большего восторга, чем задумчивая тишина великих криптомерий в обрамлении кольца гор, что падало в бескрайнее небо. Закат полыхнул за их спинами последним нестерпимо-алым лучом, что прощальным поцелуем коснулся вечно молодых потоков, срывающихся вниз с ветвей. Еще несколько мгновений древо полыхало огнем, выжигая жадные до его красоты, а потому безразличные к боли зрачки Крол, а затем погасло. Несколько коротких мгновений царила лишь мягкая полутьма сумерек, и в ней светочем в ночи невозмутимо разгорался эльфийский дворец. А когда глаза привыкли к освещению, вспыхнул уже он сам, и мягкий золотой свет наполнил ночь, гоня прочь вороватую темноту, отдавая все солнечное тепло, что вобрал за день. И водопад Майявалли засиял уже изнутри, будто стекло, в которое упрятали хрупкий огонек свечи, стекло вечно изменчивое, кристально чистое и бегущее вниз водопадом капель. И точно так же все-таки хлынули по щекам Крол предательские, соленые капли, когда для одного крохотного и такого слабого человеческого сердца стало чересчур. Она закрыла лицо свободной рукой, содрогаясь от рыданий и чувствуя, каждой клеткой своего тела чувствую эту красоту так остро, так сильно. Руки Китари обвили ее плечи, она заговорила что-то тихое и нежное, засмеялась так счастливо, но Крол уже ничего этого не слушала. Она только смотрела сквозь пелену слез и пелену капель на дрожащий золотой дворец, висящий среди подпирающих небо ветвей, и всей душой своей молилась, благодаря Грозную за Ее бесконечную Милость.