Хроники Чистилища

      Свет фонарей лежал на тёмной воде расплавленным золотом. Золотом — порченным, ржавым — пахла и немногочисленная палая листва, прибитая дневным дождём. Волосы у Алёнки Терновой в фонарном свете были тоже — цвета благородного старого золота, чуть отдающего в зелень. Длинные, вьющиеся от вечной питерской влаги они чуть покачивались в такт её до нелепого энергичным шагам.       Странно. Странно видеть её снова после стольких лет на этих улицах, сотканных из пафоса, тьмы и сырости. В школе на все его предложения вместе подать документы в Москву или Питер Алёна говорила, что вырвется из Новосиба разве что после смерти.       Опять солгала.       — Где у вас тут ближний парк, Николя? — спросила и сделала неуместно уверенный шаг на проезжую часть. В холодную тьму, перечёркнутую редкими полосами тёплого фонарного света, добавился красный от сменившей режим «пешеходки», а от массивной «Киа» донёсся противный сигнал и поток нецензурщины. Коля рывком вернул Алёну назад на тротуар. Сумасшедшая.       — Не ближний, а ближайший, — невпопад поправил он, ёжась с пришедшим от каналов сквозняком. Поглядев на распахнутое Алёнино пальто, поёжился снова — теперь уже за неё.       Потому что Алёне на самом деле тоже было холодно. Потому что Алёна не зря выглядела бледной аки восставшая из могилы гоголевская панночка, а её губы с налипшими золотыми прядками, подсвеченные алым и тёплым жёлтым, казались прозрачно-восковыми…       Кто-то вновь просигналил — уже другому пешеходу-экстремалу, непонятно куда спешащему в три ночи. Коля моргнул. Морок рассеялся. Алёна — непозволительно живая и бодрая — фыркнула и оперлась на фонарь.       А тот замигал: чётко, почти отрывисто — длинный, три коротких, короткий, два длинных, два коротких. Странно. Но совсем не важно.       — Нафига тебе ночью в парк? — поинтересовался Коля.       — Надо, — ответила Алёна с деланной серьёзностью. Но тут же выплюнула смешок и расслаблено повела плечами. — Знаешь, как было бы здорово, а? Упасть в кучу листьев, чтоб лицом прямо, и запах вдыхать… Классно же пахнет!       — Вообще нет. Ты извращенка.       — Да ты что? — мотнула Алёна головой. Нервно смахнула налипшие на лоб пряди, да так и замерла с неестественно задранной ладонью, утопив взгляд где-то в Смоленке. Медленно опустила руку. Продолжила непривычно глухо и хрипло: — Да, ты прав. Такое себе желание. Недостаточно…       Что именно «недостаточно» сказать она не успела — загорелся зелёный. И взбалмошная Алёнка, схватив его и заливисто хохоча, побежала через пустой перекрёсток.       — Николя! А ещё! Ты просто… просто обязан сводить меня на разводные мосты!       Тяжёлое дыхание, нездоровый румянец на восковом лице, зелёный мигающий свет, зеленоватые пряди и фонарный отблеск в расширенных зрачках. Казалось, ещё чуть-чуть — и он влюбился бы в неё, как в старших классах… Казалось, ей только этого и надо, чтобы вновь играть с ним, как с неразумным кутёнком, раз уж тогда наиграться не успела.       Наверное зря он взял трубку, когда она позвонила.       Коля отцепил от рукава горячие девичьи пальцы.       — Поздно уже. Мосты не разводят, — сказал.       — Тогда просто на главную набережную, — откликнулась как ни в чём не бывало.       Алёну не могло смутить ничто. Она, кажется, даже не заметила перемены в его голосе. Не заметила, что он замёрз. Не заметила, что ему больше не интересно — ни её выходки, ни резкая смена настроения, ни её чрезмерный для глубокой ночи энтузиазм.       В этой непосредственности на грани безумства был свой шарм, но не сейчас — не то место, время и погода, чтобы ему поддаться. Коля не видел Алёну четыре года, отвык от неё и привыкать обратно не хотел. Тем более, когда завтра к первой паре.       И всё-таки зачем-то повторил: «Тогда просто на набережную», и полез в карман за телефоном — вызвать такси до Дворцового.       Так глупо.       Алёна нарочито высоким голосом протянула «ура!» и захлопала в ладоши. Золотой блеск в глазах стал теплее и ярче, губы вновь растянула улыбка, приоткрывая ряд чуть выдающихся зубов, и что-то внутри будто бы предательски ёкнуло. Но он нервно уставился в экран, якобы отслеживая по карте вызванную машину. Трус.       — Я по тебе скучала, — сказала Алёна. И, не спрашивая разрешения, обвила его тонкими руками, спрятала улыбку где-то в сгибе его шеи. Неловко и неуместно. Она не должна была так делать. Однако вместо того, чтобы резко отстраниться — он мягко потрепал по плечу и указал на подъезжающую «хонду».       Алёнка тут же впорхнула в салон, похлопала по обивке заднего сидения — садись, мол, рядом. Но Коля сделал вид, что не заметил, и влез на переднее. Водитель окинул их поочерёдно долгим всезнающим взглядом и ухмыльнулся — кажется, принял за рассорившуюся парочку.       — Какое напряжение в лицевых мышцах! Да вы же сейчас явно переживаете что-то в высшей степени травмирующее. Верно… «Носов Н.В.»?       — Что? — переспросил Коля недоумённо.       Водитель вскинулся и посмотрел на него, будто на идиота.       Показалось. Здорово. Он от недостатка сна уже глюки ловит.       В машине оказалось намного теплее, чем на улице, и по идее, сонливость должна была усилиться, но она ушла вовсе, уступая место непонятному раздражению. Тишина давила. И непроглядная чернота с редкими вкраплениями фонарного света за окном — давила тоже.       Коля то и дело против воли косился через плечо: всю дорогу Алёнка провела уставившись своими огромными блестящими глазищами на смазанные ночные огни и улыбаясь. Из такси она вылетела с такой же отвратительной, неуместной улыбкой, а вылетев, тут же перегнулась через парапет так низко и стремительно, что, глядя на неё, сердце в страхе замерло.       — Нева совсем чёрная, — сказала. Выпрямилась, обернулась. Вздрогнула, будто за всю ночь только сейчас впервые ощутила идущий от воды холод.       Ей всё-таки холодно. Коля подошёл к ней и зачем-то аккуратно запахнул пальто. Фонари тут же высветили в огромных глазищах благодарность и нерастраченную нежность, и он отвел взгляд, стыдясь своего желания убрать с воскового лица налипшие пряди. Это было бы совсем лишнее.       Он взрослый человек, а Алёна будто всё та же девчонка из девятого «А» — без работы, ответственности и планов на будущее. Он ощущал себя рядом с ней педофилом, несмотря на одинаковый возраст, а хотел ощущать абсолютное ничего, да и вообще быть не здесь. Глупо.       Алёна поймала его ладонь своими отчего-то горячими ладошками, задумчиво провела большим пальцем по костяшкам:       — Здесь очень красиво. И хорошо. С тобой всегда было хорошо, Николя. Спокойно. Ты вряд ли поймёшь, но это вообще-то многого стоит, когда просто спокойно. Я очень по этому скучала.       — Если скучала, чего раньше не звонила? — спросил, наверное, чуть более резко, чем следовало.       Алёна не ответила. Мотнув головой, она снова вернулась к парапету и устроила подбородок на сложенных руках.       — Я не хотела мешать тебе проживать твою классную жизнь, — наконец выдохнула и уселась на каменное ограждение по-турецки. Фонарь мигнул.       Длинный, три коротких, короткий, два длинных, два коротких.       На том берегу возвышался будто не от мира сего подсвеченный сотней прожекторов Исаакий.       Мир свернулся в бесформенное чёрное ничто.

***

      На кафедре всегда были дерьмовые лампы, а в декабре темнеет рано, потому небольшая комната стояла погружённая в полумрак. Царивший здесь иссиня-серый едва-едва разбавлялся удушливым золотым. Ряды мебели, очерченной только силуэтами, давили сзади, отчего Коля чувствовал себя ещё неуютней. Хотя казалось бы: куда уж?       Хотелось побыстрее со всем этим разобраться, да вот Сергей Семёнович вместо того, чтобы отпустить его домой, уже десять минут торчал возле окна со сложенными у груди руками. Его серый костюм в жёлтом свете выглядел особенно дешёвым и помятым, а ритмично подрагивающая седая с рыжиной бородёнка — раздражала. Профессор жевал никотиновую жвачку, опять пытался завязать с курением. Хоть что-то в этом мире не меняется.       Наконец, видно, собравшись с мыслями, Сергей Семёнович развернулся и затараторил:       — Николай. У вас дипломный курс, неужели вы хотите сейчас всё бросить? Ну да, неприятная ситуация, понимаю, но может всё же в академический отпуск? Будет время всё обдумать, разобраться, взвесить, написать хорошую работу… Иначе вас же в армию заберут. У вас не будет ни языковой, ни уж тем более исследовательской практики! Вы не первый такой студент, я знаю о чём говорю. Вы очень сильно пожалеете о своём решении, а будет поздно.       — Это не то решение, о котором я пожалею. Я сам хочу в армию.       Голос звучал как никогда твёрдо. Профессор предпринял попытку найти сомнение в Колиных глазах, но сдался и, вздохнув, упёр ладони в стол.       — Не хотите побиться об заклад, Леонид? Поспорить, интереса ради? Я ставлю на опухоль… Почему же биться не за что? Да хотя бы за руку молодого человека. Прекрасная, здоровая рука без внешних дефектов.       — Вы о чём? О чём вы сейчас говорили? — настороженно переспросил Коля.       Но Сергей Семёнович лишь стоял да смотрел внимательно и печально. Тот голос, спокойный, неторопливый, с несвойственными профессору ироничными интонациями, явно ему и не принадлежал. Если вообще существовал где-то кроме Колиного воображения, конечно. Мама не зря предлагала оплатить психотерапевта.       — Я даю вам ещё неделю. Если не передумаете — в понедельник приходите за документами, — а вот это сказал уже Сергей Семёнович. Странно.       Коля кивнул и, невнятно попрощавшись, вышел в коридор. Тут лампа тоже была ни к чёрту.       Длинный, три коротких, короткий, два длинных, два коротких.       Темно.

***

      — Я поэтому и не звонила, понял? Не хотела мешать. Ты ж всегда этого хотел, а? Вырваться. Нам стало просто не по пути, Николя, — повторила Алёнка.       Коля сморгнул. Они снова стояли на Университетской набережной, а там, за полосой ледяной атрацитово-чёрной воды, очерченный спокойным и пафосным золотистым светом выдавался из тьмы исторический центр. Но ведь только что… Или нет? Они совершенно точно всё это время были здесь.       — Я звал тебя с собой, — проговорил медленно. — Помнишь, что ты сказала?       — Сказала, что вырвусь из Новосиба — только после смерти, — ответила Алёна непривычно тихо и сильнее закуталась в пальто.       Застарелый рефлекс призывал заключить её в объятия, оттащить от реки, с которой несло холодом, и привести домой отогреваться, но Коля стоял на месте — дерьмовый, но необходимый компромисс между отшить и снова позволить себе увлечься.       — А сейчас ты здесь. Почему передумала?       Алёнка от вопроса только отмахнулась и забралась на парапет с ногами. Медленно встала, вытянув руки в стороны для равновесия, а на порыв поддержать лишь улыбнулась и покачала головой.       — Помнишь, меня довела до слёз математичка? — Шаг по едва поблёскивающему в золотом фонарном свете граниту. Ещё. Совсем по-детски, небезопасно до нелепого. Коля дёргался от каждого из этих невесомых шагов. — И ты сказал тогда: эй, Алёнка, не переживай, я испорчу жизнь любому, кто заставит тебя плакать?       — А испортил себе. Меня чуть не выгнали из школы за то, что разбил Надежде Петровне очки. Забудешь такое. Слезай, а.       — Да, сейчас ты понимаешь, что оно того не стоило, — продолжила Алёна, легко шагая по парапету. — И думаешь: господи, когда уже этой долбанутой надоест и она отстанет. Просто не говоришь. Не хочешь обижать.       Неправда! Это же неправда, да? Тогда откуда взялся стыд, почему захотелось отвести глаза и ещё сильнее стало сожаление за то, что принял её звонок?       На том берегу светился, будто игрушечный, Исаакий. Алёна дефилировала по парапету, раскинув руки, как эквилибристка, и заслоняя добрую треть Дворцового моста. Ветер забирался под полу пальто и бил по восковому лицу зеленоватыми прядями.       — Эй. Хватит дурачится. Я, если что, за тобой в Неву не полезу!       С ветром нарастала и тревога. Крепло ощущение, словно Алёна говорит совсем не то, что должна, а на краю восприятия маячило смутное, но явно недоброе предчувствие.       — Я не передумала, Николя, — продолжила она, будто не слыша. — Я не наврала, насчёт отъезда. Хотела бы передумать, почти поверила, что ты сможешь переубедить, но… Даже ты знаешь, что я того не стою. Я не смогу выплатить такой долг.       — Кому?       — Миру.       Коля не успевал за её мыслью. Собственные догадки, вырванные из контекста фразы и скрытый их смысл никак не хотели собираться во что-то цельное. Он не понимал, что происходит, не понимал, что Алёна имеет в виду, но понимал, что точно ничего хорошего. Он не знал, что делать, и оттого чувствовал себя беспомощным, а от беспомощности — злился.       — Чего?! Пьяная что ли? Ты в какой гостинице остановилась? Слезай. Я такси вызову.       — Мне нельзя пить — я на таблетках, — улыбнулась Алёна и в подтверждение достала из кармана баночку из оранжевого пластика. Глаза её снова нездорово блестели. В них — только теперь это стало ясно — просто-напросто стояли слёзы. — Но это, конечно, зря. Бесполезные траты. Они со всем комплексом больше сотки стоят. Тысяч! Представляешь? Передай маме, а? Это на меня много. Денег, нервов... Я столько не стою. Я ничего не стою.       Коля, резко осознав к чему всё идёт, бросился к ней. Оттащить, заставить объясниться, не стоять столбом, когда мог помешать! Но она швырнула в него чёртову баночку и, развернувшись на каблуках, сделала шаг с парапета.       Таблетки он машинально поймал. Алёну — уже не успел.       В чёрной воде едва-едва виднелось место падения, а другой берег продолжал источать спокойный золотистый свет. Ничего не случилось же, так? Сколько за триста лет здесь народу на дно пошло?       Коля глядел вниз, будто парализованный.       «Прошу, не морщитесь, уважаемый Носов Н.В. Вам не может быть больно — в мозге отсутствуют болевые рецепторы».       Фонарь мигнул всего один раз.       Темно.

***

      — «Носов Н.В.», — озвучил хриплый голос отпечатанное на нагрудной нашивке. — Николай?..       — Владимирович, товарищ полковник.       Человек перед ним — короткостриженый, с широко посаженными каре-зелёными глазами — кивнул и погрузился в изучение папки.       В крохотном кабинете с одной единственной лампой даже просто стоять оказалось тесно, а там, снаружи, куда ни глядь — наткнёшься на завтрашнего мертвеца.       Служба здесь считалась ужаснейшим наказанием, несмотря на космические доплаты за вредность, но Николя не ощутил после назначения абсолютно ничего. База как база. Уголовники как уголовники. Пришельцы? Почему бы и нет.       Такая уж работа, сам выбрал и не без причин.       После очередной перевёрнутой страницы из папки на стол Полковника выпала цветная картонка. Николя дёрнулся было подобрать, но под тяжёлым взглядом командира вновь встал по стойке смирно. Как же его угораздило пихнуть это к документам?       Полковник внимательно и серьёзно рассмотрел рисунок на лицевой стороне, после чего с таким же вниманием изучил надписи на обороте и заинтересованно дёрнул бровью.       — Забавная открытка. Из Петербурга? — задал риторический вопрос, ткнув плоским ногтем в Дворцовый мост. — Читал, как подписана?       Николя сглотнул, поджал губы. Читал, разумеется, читал. Зачем, правда, непонятно — текст всегда был примерно одинаковым.       — «Слышала, тебя перевели. Надеюсь, на новом месте»…       Дальше продолжить не смог — больно уж слова жгли гортань. Да и там, где-то в древней, бессознательной части мозга, была крепка уверенность, что если пожелание будет произнесено вслух, оно точно исполнится.       — «Надеюсь, на новом месте тебя убьют быстрее», — безжалостно закончил Полковник. Николя вздрогнул. — Подписано, что от Терновой. Владелец счёта, куда мы твои деньги отсылаем — тоже Терновая. Что ты ей сделал?       Что ты сделал? Что ты сделал, Николя?!..       Длинный, три коротких, короткий, два длинных, два коротких.       Длинные гудки из телефонного динамика. Пальцы дрожат в ожидании ответа, фонарное золото через пурпур исходит в мерзкий, мёртвый, больничный сизый. А в больнице — худое тельце, покрытое неестественной, почти восковой в искусственном свете кожей, заточённое в путы многочисленных медицинских крепежей. В больнице — Алёнина мать у кровати — опухшая и сопливая, с чёрными провалами под глазами, твердящая что-то об острой лейкемии и безответственности. В больнице — зеленоватые пряди вокруг покрытого ссадинами лица. И глаза — единственно живые и подвижные на этом лице, злые, ненавидящие.       Заслужил?       Люминесцентные лампы мигают вразнобой, сбиваясь с уже ставшего привычным ритма. Фигуры Терновых и медперсонала блекнут, стираются, стекают. Помещение темнеет, на миг обрисовывая пугающие черты глядящего сверху чудовища, почти вырывая из сна, но…       Свет фонарей лёг на тёмную воду расплавленным золотом, порченным золотом засмердела листва. Алёнка Терновая вновь до нелепого энергично прошагала впереди в своём распахнутом настежь пальто, а волосы её — тоже цвета благородного старого золота, чуть отдающего в зелень — вновь покачивались в такт.       Николя лежал на жесткой кушетке, не в силах даже поморщится от бьющего в глаза и выжигающего сетчатку света. А рядом застыло чудовище с глазами-безднами и упиралось в него бесстрастным и практичным взором мясника… то есть, учёного.       Ведь у чудовища был зеленовато-белый халат и окровавленные резиновые перчатки. Имелось у него и много увечий: от повреждённого черепа до вывернутой под неестественным углом, гниющей руки и волочащейся ноги. Правда, сумей Николя очнуться, его напугал бы гораздо сильнее именно лишённый всякого человеческого чувства взгляд разноцветных глаз с повреждёнными капиллярами.       — При всей моей неоспоримой осведомлённости я затрудняюсь установить диагноз. Понятия не имею, почему он так неправильно реагирует, — сказало чудовище спокойным и неторопливым тоном, не лишённым иронии.       — Не имеешь? Ты, блядь, ему череп раскроил тогда нахуя? — флегматично отозвался из темноты синеглазый мужчина под сорок и закурил сигарету.       Чудовище поморщилось от едкого табака, но на чужие слова не обратило абсолютно никакого внимания. Утратив интерес к человеку на операционном столе, оно просто вышло вон, в большой зал, из которого доносились тошнотворные запахи гниения. Синеглазый же стряхнул пепел в свежий скальп, покачал нервно ногой, парой безразличных взглядов исследовал неподвижное лицо и пульсирующий в остатках черепной коробки мозг. А затем, вздохнув, встал и по рукоять вонзил нож между рёбер.       Милосердие? Чушь! Просто шевеление на периферии зрения его неимоверно раздражало.