Хроники Чистилища

      Он всю жизнь ненавидел просыпаться по утрам. В бункере утра, конечно, не предусмотрели, но пробуждение от этого резко охуенным занятием не стало. Даже наоборот. Сон, сука, в такой тотальный пиздец не спешил приходить, а коль уж заявлялся — вцеплялся намертво.       Лучше б он сдох.       Лучше уж было валяться в куче с другим протухшим мясом, чем каждый ёбаный раз просыпаться, с болью продираясь через тяжёлое двух-трёх часовое забытье на голос хозяина… По крайней мере, так думалось, пока глаза наконец не раскрывались, а подошвы истёртых берцев не упирались в загаженный пол.       Лиличка не дурак и натрезвую прекрасно понимал, что лучше быть у людоеда за столом, чем на столе. Лучше кивать на его заумную хуйню, месить для грибов компостное дерьмо и следить за костром, но оставаться живым. Потому что оставаться живым, как ни крути, охуенно.       Пару волочащихся шагов по операционной. Задумчивое кряхтение. До нового приказа три, две, одна…       — Леонид, вынесите то, что осталось от тела, в главный зал. Заодно проверьте питательный раствор у новеньких, в прошлый раз выскочил катетер, а вы лучше меня знаете, чем грозит ситуация, когда наши гости не получают минимального питания.       Тихий, надтреснутый, с легочными хрипами голос. Жуткий, но давно уже не раздражающий.       Человек, так-то, ко всему привыкает. К тараканам, к жизни в аварийной халупе, к трёпке по расписанию. Даже к яду — он читал. Ну, типа, принимаешь сам по капле в день, а когда тебя кто-то другой травануть захочет — хуяк! — выкуси, иммунитет.       К запаху падали, дерьмовым лампам и ещё более дерьмовой натуре деда-каннибала Лиличка уже привык, наверняка лет через дохуялион выработал бы и иммунитет против дедовских феромонов… хотя его штуки-дрюки с разумом и не так работали, а скорее всего на эмпатии, одном из механизмов перцепции. Брик читал, пусть пока это дало ему ровным счётом нихуя. Тайком, конечно, читал… То есть, блядь! Вообще непонятно, чего тайком! Но даже логичная попытка разобраться в творящемся пиздеце под жутким, вечно сканирующим взглядом деда отчего-то казалась почти преступлением.       Ёбаная магия.       Скрюченная, неестественная, ломанная фигура громоздилась возле костра, светя бельмом в багровой сетке капилляров и скаля кривые сточенные жёлтые зубы из тьмы. Скрюченная, неестественная, ломанная фигура склонялась над операционным столом в зеленоватом халате и тонких перчатках — особенно беззащитная и жалкая под безжалостно высвечивающими каждое увечье белыми лампами на шарнирах… Фигура, вызывающая мурашки, стоило её разглядеть более-менее внимательно, а не мазануть взглядом вскользь, как оно обычно бывало.       И всё же убивать не хотелось, как и день, и два, и пять месяцев назад.       Дед играл людьми в куклы, наигравшись — ломал и распихивал по консервным банкам. Дед разбирал по косточкам тех, кто играть не хотел, чтоб найти причину поломки, и пихал уже в банки со спиртом… А Лиличке на всё это было отчего-то кристально похуй. И, как бы, ничего необычного — он не отличался человеколюбием в принципе. Но разве не ясно, кого дед распилит и сожрёт в случае, если гости перестанут приходить? Так почему эта дрянь всё ещё ковыляет по бункеру и раздаёт указания, когда можно было бы просто взять и… да хотя бы просто пальцем сильно ткнуть в повреждённую черепушку — и пока-пока добрый дедушка?!       — Леонид.       Голос, сиплый почти до скрипа, не повысился даже на полтона — банально не мог, наверное. Но всё равно заставил вздрогнуть. Как же всё это заебало.       — Жмур? Я-то вынесу, базару нет. Чё у нас дальше по программе?       — Грибы, оранжерея. А затем Гомер.       — А наука — всё? Лечить меня уже не надо, пошёл ты, Брик, нахуй? Типа, лимит по бесплатной подписке вышел или что?       — Я всего лишь устал.       Так устал, что даже попиздеть нет сил? У этого-то? Ну-ну.       Понимающая ухмылка, пусть челюсть от раздражения свело спазмом. Кивок. Криво выскобленные дедом останки подобраны и через десять шагов выброшены к другим в смердящую кучу.       Под подошвой мерзко хрустнуло: то ли кость предыдущего безмозглого уебана, то ли очередное ебучее насекомое.       Блядство.       Дед любил чесать языком: про свою гениальность, про тупость простых человеков и какую-то заумную научную херню. Но как ни спросишь про фокусы с вывертом сознания — ответа не следовало никогда, одни отговорки. Ты, мол, тупой, всё равно не дойдёт: зачем распыляться? Да вот только чтоб дошло, сука, кровь из носу надо. Он в это подземелье с мертвецами Цербером не записывался, заебался уже, а чтобы придумать защиту, надо понять суть угрозы.       Тарабарщину из краденных книжек по психологии приходилось расшифровывать. Для этого нужны были либо грибы покрепче, либо кто-то шарящий, а в бункере в психах шарил только дед. Ситуация охуеть какая патовая. Вот Лиличка и заявил, что считает себя нормальным, чтобы тот начал его переубеждать своими научными штуками-дрюками. Логично же — чтобы переубедить, пришлось бы говорить на понятном языке.       Но не сработало.       Даже когда дед был в настроении, то охотно лялякал про психические расстройства, стадии формирования личности, социальную адаптацию и функции разных отделов мозга только до поры, пока речь, пусть даже вскользь, не касалась странной реакции Лилички на насылаемые им глюки. А теперь хитрая мразь, кажется, дотумкала, ради чего вся эта психохуития вообще затевалась и стала наказывать его литературой.       Чего не хватает в этой ёбаной выгребной яме для полного счастья? Правильно, блядь, греческой поэзии! Почитай-ка, Лиличка, завтрашним жмурам про «Орфея и Эвридику», пусть, сука, знают, куда попадут, и деньги за перевозку готовят, пока те, что в куче, пялят пустыми глазницами.       Охуенно время проводим. Раз! — питательный раствор для временно живых ебланов. Два! — грибы, блядь. Три! — оранжерея в блоке 4… Как же откинуться охота, кто б знал.       Несколько месяцев склеились в один бесконечный день. Ящики жёсткие. В куче с обглоданными сломанными игрушками вечно что-то шевелилось, а если что-то шевелится — спать нельзя. То есть, в теории можно, конечно, но мозгу поебать, у него свои загоны.       Каждый же раз, когда веки тяжело с щелчком опускались, по ним настойчиво и болезненно стучала неисправная люминисцентка: открой, сука! Открой, пусти! Но нельзя. Если стерпеть — можно выспаться. Откроешь — в тебя вцепится ненастоящим взглядом ненастоящее чудовище. Облезлая окровавленная баба с выпученными глазами и обгорелым, обнажившим часть челюсти лицом надавит всем весом на грудь, склонится, мешая дышать лезущей в нос и рот палёной волоснёй. Или трёхголовая изломанная зверюга, пружиня на когтистых лапах, устроит зад на животе и зальёт лицо ядовитой слюной из оскаленных пастей. Или, что действительно хуёво, тронет сморщенными пальцами с гнилыми ногтями вполне реальный дед-каннибал, которому резко что-то взбрело в разъёбанную уродливую голову.       Поэтому ни за какие коврижки нельзя ложиться, пока не ляжет спать дед. Нужно выкурить сигарету. Почитать выданную им высокохудожественную поеботу — он же, сука, по любому спросит, о чём она. И только потом, когда все звуки кроме поганых ламп и храпа гостей затихнут — пытаться продраться сквозь шифр психологических терминов из книги, спрятанной под ящиком. Это-то ему реально нужно. А нахуя ему Гомер?       Чтоб отвлёкся и отвалил с расспросами, разве что.       Дед вообще так упорно и резко отказывался говорить о нужном, что Лиличка почти повёлся, поверил, что он сам нихуя не знает, как работает его супер-сила. Что он потому и вскрывал черепа тех, кто, спустившись в зал, не поддавался внушению и видел вместо костра грёбаные люминисцентки и горы порченного биомусора. Но нет. Деду просто нравилось.       Он ловил кайф, когда стоял в операционной при параде — в драном халате, стерильных перчатках, со скальпелем в ещё рабочей правой руке, пусть даже вторая совершенно ублюдочно и недвижимо торчала под углом в девяносто и с неё уже до мышцы слезла гниющая кожа. Он ловил кайф, проводя нахуй никому не нужные исследования и карябая что-то мелким почерком в задрипанном блокноте, так же, как ловил, когда дохуя таинственно косился на гостей из темноты и тыкал костлявым пальцем, решая сколько им осталось.       Дед просто убеждал себя, будто не мелкий божок, который забился под землю как крыса, спасая шкуру, а всемогущий бог, вершащий судьбы и способный изменить мир. Ебать наивно для чудовища, пусть и разваливающегося на ходу, конечно.       Иногда глаза не открывались. Чувствовались корявые пальцы, вцепившиеся в плечи, слышалось дедовское «Леонид», но сон не отпускал. Да и не особо хотелось. Там за закрытыми веками — пусть стучатся. Но открывать нельзя. Нельзя: откроешь — чудовище уже ждёт. Лиличка не боялся его, просто уже не мог видеть.       — На вашем месте, я бы относился к своей работе более ответственно. Иначе вас придётся использовать в совершенно ином качестве.       Работа… Чем ты, сука, платишь за такую работу?!       Лиличка резко вскочил на ноги, заставив деда пошатнуться. Показалось — вот-вот достанет, сожмёт горло, запустит пальцы под сместившуюся в башке пластину…       Но тело в ответ на мысль не двинулось. Блядство.       — Какие-то проблемы? — вместо этого спросил недовольно.       — Понятия не имею. Гости? — поинтересовался дед с неподходящей к лицу добродушной улыбкой. Всё понимает, но издевается, сука.       — Спят сладенько, будто уже откинулись.       — Грибы? Оранжерея?       — Все кирзачи в этом блядском компосте.       — Тогда прошу к костру. А после, если не предвидится новых посетителей, ознакомиться с Овидием.       — Нахуя? Я с ним за эту неделю обзнакомился.       — Это был Гомер.       — Ах да. Как можно было перепутать! Простите уж, блядь, мою необразованность!       Дед ничего не ответил — великодушно простил, вынул из спящих катетеры и засипел, пытаясь поудобнее устроится с нерабочими конечностями на обычном месте. Миг — и по его воле гости у костра разом проснулись, завели пустой, неуместно весёлый разговор — один из многих однотипных разговоров непрописанных болванчиков из дерьмовой компьютерной игры, участвовать в которых за месяцы Лиличке уже успело настопиздеть, но почему-то до сих пор за многие годы не настопиздело самому деду.       Бородатый жирдяй бодро нарезал в холодный котелок принесённое со второго уровня мясо и рассказывал про чью-то невъебенно скучную свадьбу, узкоглазый парнишка подскакивал на месте, вставляя нахер никому не упавшие комментарии… Дед сыто улыбался своей мелочной власти. Ничего нового. Лиличка вздремнул бы, но его всё равно ткнут костлявым пальцем между рёбер, когда станет скучно.       Всем же известно — бывший лейтенант Леонид Брик не только охуенный разнорабочий и нянька, но и охуенный клоун. Выспаться бы ещё…       Но сначала — костёр, сигарета и античные мифы под звуки разрываемого мяса и ебучих ламп. Сначала — багровые и сизые тени везде по загаженному дерьмом и кровью залу.       Шевелятся, суки. Выползают из пустых глазниц, перешагивают через спящих, что пока живы, но уже стали не больше чем мясом, раз обманулись фантазией и доверчиво лыбятся ебанутому божку в изломанном теле чудовища из ночных кошмаров.       Тени меняются. Тени, вдохновившись античной поэзией, стучат по закрытым векам паучьими лапами, стучат птичьими клювами, стучат мёртвыми ветками, стучат копытами и босыми ступнями по липкому полу. Тени глядят сверху-вниз, прижимая к ящикам, пялятся чёрным, голодным от необъятного и завораживающего безумия взглядом. Взглядом Сатурна, в страхе пожирающего своих детей.       — Нас как-то потащили на выставку в столицу. Испанцы припёрлись с картинами на гастроли, или как они у картин называются? Хуй знает, не суть…       Утром… тем, что у них тут в бункере считалось утром, он всё пытался ухватить какую-то тупую ночную мысль, но деду было совсем не интересно, как и всегда, когда Лиличка имел наглость открыть свою пасть без спроса. Что самопровозглашённому богу науки мнение хуёвой обслуги? Попытки есть вилкой с тарелки, по всем правилам цивилизованного общества, занимали его гораздо больше. Грибы, помидор, лист салата… обжаренное мясо.       — Мы сбежали, пока на маршрутках добирались до места, и на общие деньги нализались пива и купили порнухи, нам вся эта музейная мазня была уже до пизды — отмучиться и назад. Нам ещё и выдали какого-то мямлящего хлюпика с козлиной жопой вместо лица. Спать хочется — пиздец. Я шатаюсь с дохуя умным видом и киваю, типа понимаю о чём речь, а сам даже в мозг эту ахинею не пускаю. Только одну картину запомнил. Здоровая бурая хуёвина в темноте разрывает и жрёт ребёнка.       Дед заинтересованно вскинул увечную башку, уловив очередной повод выебнуться:       — Это Франсиско…       — Гойя, «Сатурн, пожирающий своего сына». Запомнил, говорю же.       — Я нисколько не удивлён, что это единственная известная вам картина, — в сиплом голосе ирония доходит почти до ехидства.       Смешно тебе, сука?!.. Смейся.       — Не обижай меня, дед. Я знаю ещё «Утро в сосновом бору», «Три богатыря» и «Девочку с персиками»… И «Мону Лизу». И ещё, где часы текут. Её тот, который с уёбищными усами написал… Пикассо, — поднял Лиличка палец, якобы вспомнив. Но дед на провокацию не поддался: продолжил глядеть с вводящим в холодный пот научным интересом. — Я столько всего знаю — охуеешь.       — Я совершенно не о том. Вы ведь не понимаете, почему запомнили именно «Сатурна», я прав? — спросил дед с этой своей улыбкой. А в разных, но одинаково неестественных глазах уже читалось довольное «разумеется, прав». Боги — они ж не чета безмозглым и беспалым психам с огнестрелом, боги, они всегда правы.       — С чего бы? Я не понимаю, я это точно знаю, дед. Экскурсовод сказал, там, в те задрипанные века, никто не хотел её, мазню эту, покупать. И все наши начали визжать: ну, блядь, понятно — такую-то мерзость. А я сказал, что купил бы. Она нихуя не мерзкая. Я видел, как мать заживо горит, даже это нихуя не мерзко. Юля сказала, что я бухой. Миха — что псих. И мне захотелось уебать его башкой об стену, но уебал бы — посадили.       Дед хмыкнул и склонил ущербную голову. Лишённый всего человеческого взгляд изучающе водил где-то под одеждой, кожей и мышцами, заставляя вздрогнуть.       — По вашему, дело в агрессии? Занятно. Но нет, вы не правы. Вы запомнили потому, что себя с ним идентифицировали. С персонажем картины, то есть. Увидели в нём себя. А человеку не может казаться мерзким в другом то, что он осознаёт и принимает в себе. Так устроена психика.       Дед в полумраке с искажённым увечьями телом, рябым в подтёках лицом, с растрёпанными остатками волос и потусторонним взглядом разных глаз чем-то на мгновение и сам напомнил старика с картины Гойи. Божок, жрущий человечину, но не вызывающий отторжения.       — Идентификация — тоже механизм перцепции, как и твоя эмпатия, а, дед? Нужен для того же? — спросил Лиличка, кажется, наконец поняв.       — Разумеется… — ответил тот просто. Но секунда — и уродливое лицо окаменело, а глаза зажглись чудной, невиданной до этого эмоцией, смешанной со страхом. Наверное, таких сложных слов тупой амбал знать был не должен… Да и хуй с ним.       Лиличке было плевать. Сдернув с левой руки перчатку он со злобой уставился на собственноручно укороченные топором пальцы. Вот оно.       Когда Лёня был мелкий и тупой, то регулярно получал: иногда за то, что мать блядь, а иногда просто потому что можно — всё равно никто не даст сдачи. Раз ему на всех похуй, то и на него всем похуй. Закон сохранения энергии, всё справедливо.       Учителей это быстро задрало. А что нужно делать, когда пиздюки пытаются друг друга прибить? Правильно — провести классный час про дружбу! Дичь лютая, как всегда и бывает, да ещё и с задроченным примером про веник: мол, один прут сразу разломят, а в связке — это уже труднее. Пример выглядел убого уже тогда хотя бы потому, что за окном стояли девяностые и Лёня знал, что разламывать «веник» никому не всралось. Собранные из кривых и обиженных жизнью палок «веники» пиздились обычно друг с другом — классами, дворами, бандами и народами, а если и выступали против одного — то против слабого, а не сильного. Веник человека по любому не разломит, зато другой прут — вполне.       Тут больше подходил пример со стаей. Стая мелюзги может завалить кого-то большого, если припрёт, потому что сильные обычно слишком много о себе думают и стаю себе не собирают. А надо бы. Стая нужна всем, больше шансов выжить, не важно, мелочь ты или пиздец какой альфа.       Главное только, чтобы все были хоть в чём-то, но такие же, как ты. Чтобы понимали тебя, раз тебе их — ебанутых, повёрнутых на чувствах и выдуманных не пойми кем правилах — понять тяжело. Чтобы чувствовали в тебе своего и были готовы стоять за тебя, когда понадобится. Чтобы верили, что важнее стаи в жизни нет ничего, и она стоит риска.       А для этого нужно и самому рисковать за них шкурой. Для этого нужно показать, что ваша общая цель тебе пиздец как важна, даже если это неправда. Нужно показать, что любой, кто предаёт цель — предаёт стаю. Нужно показать, что предавший стаю всегда будет наказан. Если это школьные неудачники — изгнанием. Если боевой отряд — очередью в спину за дезертирство. Если тюремная банда — заточкой меж рёбер или вырванным кадыком…       Если такое же, как ты, загнанное и дохуя о себе думающее чудовище — покалеченными по собственной ебанутой инициативе пальцами.       Люди по сути своей тупые и стая из них обычно херовая — слишком много мечутся и мало думают. Лиличку предавали десятки раз в разных стаях, он — не предавал никогда, лишь наказывал за предательство. Так нахуя ему было бы, придя сюда, вставать на защиту незнакомцев только от того, что они — люди?       Люди тупые. И если они сидят в комнате, полной смердящих костей и улыбаются каннибалу, нихуя не замечая подвоха — так им и надо, это только их прокол. При таком раскладе неудивительно, что Лиличке стал ближе каннибал.       Не эмпатия, так другой ёбаный механизм перцепции, не иллюзия, так безоговорочный приём в стаю — дедовым штукам-дрюкам как-то похуй.       Ты сам наступил в капкан, Брик. Это твой прокол.       Так тебе и надо.       Деда и винить не за что. Он же просто ест. Ест, как чудовищный, не влезающий в рамки полотна изломанным телом Сатурн. Ест, чтобы, поняв принцип игры и чересчур осмелев, однажды не сожрали его самого. Так… практично и понятно. Человеку ведь не может казаться мерзким в другом то, что он осознаёт и принимает в себе, так? Пусть даже это нечто — чудовище с голодным тёмным взглядом.       Чудовище, так чудовище — дело уже привычное, что тут не принимать. Но и чудовища бывают разными. Лиличка не хотел больше быть Цербером, стерегущим полное мертвецов подземелье. Он-то принцип игры понял. Так разве не достоин теперь стать тем, кто, избежав участи жертвы, сам пожрёт Сатурна?       Когда-нибудь. Как-нибудь. Главное, чтобы без ёбаной античной поэзии и вырвиглазных терминов из психологии…       Поспать бы.