Хроники Чистилища

      Когда снег сходил и трава только-только пробивалась из-под опавшей хвои, в тайге появлялись редкие бутончики прострела, что бабка называла сон-травой — крупные лиловые колокольчики на несоразмерно коротких пушистых ножках, сладко пахнущие, но вредящие коже… Не самый эстетичный цветок — не роза, не тюльпан и даже не гвоздика, а всё равно приходилось хорошенько поохотиться, чтобы собрать нужное количество. Вещь это вообще-то редкая, кажется, даже в Красную книгу занесена. Но что законы для без пяти минут чудовища?       Будь в мире закон, будь справедливость, ей бы вообще не пришлось носить цветы на чью-то могилу, а уж тем более — на тридцать семь.       У некоторых она не знала даже даты смерти — те умерли раньше её прихода в Приют. А если б и знала — непонятно, как смогла бы в точности определять дни в этой отрезанной от цивилизации дыре. Да и, в конце концов, разберись она с датами — суровую сибирскую природу не уговорить растить цветочки, когда тебе вздумается. Потому она и приходила навестить лишь единожды в год, всех разом, когда было, что принести с собой кроме нового тела, обречённого гнить под очередным корявым деревянным крестом.       Почва противно хлюпала от неторопливых шагов, ветер, избавленный от оков бесконечного леса на небольшой опушке, бил в спину, а ядовитая сон-трава фантомно жгла пальцы. Так странно. Спустя почти два года после заражения, она уже мало что чувствовала помимо банального касания. Сунь она руку хоть в лаву — ощутила бы, наверное, только консистенцию. Как же всё-таки велика сила внушения и удивительна тактильная память.       Одна остановка, вторая, третья. Подошвы чуть проваливались.       Не все кособокие кресты изначально были подписаны, на других надписи стерли время и поганый климат. Но она помнила каждого, кого сама… похоронила, и в рамках ежегодного ритуала старательно рисовала их лица под закрытыми веками. Кира Валерьевна Шустова — строгая невысокая блондинка с грубоватым лицом, излишне деятельная и самоуверенная, впадающая в ярость от любой несправедливости, без которой в Приюте в живых уже через месяц никого не осталось бы. Бабай — пожилой хромающий разведчик, долгие годы защищавший город от самопровозглашённых охотников на чудовищ. Марат и Крок — приятели из смертников, много раз порывавшиеся сбежать на ту сторону, раз уж всё равно терять нечего. Элиза, Мара, Немо, Вито, Сох…       Заражённые из местных, чей срок до обращения вышел. Разумные иномирцы, попавшие сюда случайно, надеявшиеся переждать, и так и не нашедшие дорогу домой. Сколько их? А сколько других, кто лежал здесь уже пять, шесть, семь лет, и чьих имён не сохранилось на проклятых кривых палках? Их обделять тоже не стоило.       Она на каждой могиле оставляла по два цветка, а закончив и обойдя всех — путанно, меняя слова, зачитывала одними губами «Отче наш». Так глупо, неуместно, ведь от веры в Бога с детства осталось едва ли воспоминание. Более того, окажись всё правдой, существуй наяву Рай и Ад, она точно знала: погибшие здесь навеки здесь и оставались, чтобы цветными огоньками наблюдать за живыми из чащи и оплакивать свою участь. Стоило лишь повернуться к тайге, приглядеться — и вот они, все тридцать семь.       Духи всегда молчали, довольные видно, что не забыты, возможно, даже простившие. Молчали и сейчас — тайга на время успокоилась. Лишь ветер путался в елях, да чьё-то сердце билось тяжело с отвратительным бульканьем — никак, за огоньками увязалось чудовище-рыбачок, как оно любило это делать. Надо бы предупредить всех в Приюте, чтобы вечером наружу не выходили.       Она приготовилась было идти обратно в город, но остановилась, вслушиваясь.              Там, в чаще, навстречу «рыбачку» стремилось другое сердце — молодое, частящее. Явно человеческое.              Детское.              Да не может такого быть!              Она обернулась и замерла в изумлении: цепляясь за кусты длинной желтовато-белой рубахой по тайге действительно шла девочка. Маленькая, лет десяти на вид, хорошенькая почти до неестественного со своим светлым веснушчатым лицом, золотистыми косами и серыми глазёнками, вкусно пахнущая… На её Майку похожа.              От жути передёрнуло.              Нет, Майе тут делать нечего. Да и лет ей сейчас уже где-то… Тринадцать? Четырнадцать? Даже по возрасту не подходит.              Но откуда здесь, на огороженной и охраняемой войсками территории, в принципе взяться ребёнку, если не из иных миров, беспорядочно сменяющихся за Разрывом? Неоткуда. А раз так, появлялся и иной вопрос: из какого именно мира пришла девчонка? Из похожего на наш, из того же, что и те, кто остановился в Приюте? Или из очередного филиала ада, поставляющего в здешние леса людоедов?              Ребёнок ли это или очередное чудовище?..              Шажок, шажок, шажок. Ветки, задеваемые детским тельцем, почти не трещали, но «рыбачок» всё равно развернулся и осторожно двинулся навстречу — видно, тоже учуял запах.              Шажок, шажок. Много не нужно, ещё чуть-чуть — затаившемуся в чаще чудовищу хватит десяти секунд, чтобы схватить добычу. Вот только кто эта добыча есть?              Ребёнок или чудовище? Ребёнок или…              Какое к чёрту «или»? Неужели за эти годы ты и сердцем чувствовать перестала, Марина?!              Шелест. Смазанное движение. Изумлённый вскрик, застывший в детской груди, зажмуренные глаза.              Игнорируя тут же начавшуюся ломку в теле и горящие лёгкие, Марина нащупала за пазухой нож и одним рывком преодолела разделяющее их расстояние. Остановилась между охотником и жертвой, сглотнула, задышала ртом, ограждаясь от аппетитного запаха молодого тела и отвратительного смрада гниения, исходящего от «рыбачка».              Не ожидавшая вмешательства тварь замерла. Зеленовато-серая, длинная, склизкая под полупрозрачным доспехом хитина, с сотней жёстких конечностей, она уставилась на Марину чёрными глазами, лишёнными всякого выражения. Но, пошевелив напряжённо усами, быстро потеряла интерес и едва слышно застучала сотней ног навстречу недвижимой девочке, огибая препятствие. Распахнула с противным стрёкотом жвала…              Марина, не дожидаясь страшного, просунула руку в бурую пасть и с влажным хрустом прорвала лезвием верхнюю перегородку. Вонзила глубже. Тварь, попытавшись было встать на дыбы, осела на землю.              Всё, кажется.              Чёрт, как же в груди колет…              — Всё кончилось? — послышался сзади дрожащий голосок.              Повинуясь инстинкту, Марина молниеносно развернулась и застыла в неестественной позе. Резко мотнула головой. Сглотнула слюну. Глубоко вдохнула ртом.              Люди — не еда, Марина.              Детские глаза, угадав в спасительнице ещё одного хищника, изумлённо распахнулись и теперь глядели из-под длиннющих ресниц с неподдельным ужасом. Оно и понятно: не только способности, не только движения не внушали ребёнку доверия, но и весь облик от протёртых на коленках брюк и истрёпанного плаща до сероватого лица и взгляда — сейчас наверняка по-звериному голодного. Оно и понятно… Но в груди от этого будто бы закололо ещё сильнее, хотя, казалось бы, куда уж?              — Не бойся… — попыталась Марина успокоить. Вытерла о полу плаща слизь, убрала нож обратно за пазуху. Показала пустые ладони. Сделала осторожный шаг… Но девчонка, пусть и зависла на пару секунд, затем сломя голову бросилась прочь — на этот раз громко, неаккуратно: треща настом хвои и ломая ветки… царапаясь. Глупая. Не один так другой сожрёт ведь.              Ещё один резкий и болезненный рывок сквозь пространство. Девчонка, когда вновь увидела Марину прямо перед собой, едва не вскрикнула. Босые ноги все в ссадинах. По нежной ручке уже протянулись оставленные еловыми лапами красные полосы.              Осторожно, вдох через рот… Да только вот кровавый привкус всё равно на языке оседал.              Люди не еда, Марина. Дети — тем более.              — Ты пришла из Разрыва? Из портала? Здесь есть такие, как ты. Тебя защитят. Пойдём, я отведу. Здесь опасно.              Но девчонка, конечно, не послушала: развернулась и побежала снова — теперь к кладбищу. Пусть. Это даже хорошо. В той стороне свои, в той стороне — город. В дозоре сегодня как раз новенькие, заражённые только неделю назад. Они от людей ещё почти неотличимы — авось успокоят и отведут, куда надо.              И уж точно не сорвутся, учуяв рану.              Марина позволила себе отстать, зайтись в болезненном и бесполезном кашле, казалось, ломающем изнутри рёбра. Лёгкие болели, тело, не до конца изменившееся, не приспособленное пока к перешедшим при заражении способностям, ныло.              Но ныло слабо. Раньше было больнее.              Дерьмово это.              Треск, скрип, хлюпанье, тяжёлое дыхание, недовольные крики немногочисленных птиц. Шум вспугнул души-огоньки, тайга вновь была темна и обманчиво пустынна. И вдруг, резко, разом — вернулась и тишина.              Странно. Даже для здешнего леса — странно.              Марина тихо двинулась по кровавым следам. Шаг, шаг, шаг. Плавно, бесшумно — так как преследуют добычу хищники.              Но нет. Она не хищник, а люди не добыча — в миг, когда она решит иначе, для неё всё будет кончено, ведь состоявшимся чудовищам в Приюте не место.              На опушке след оборвался. Марина нахмурилась. Признаков живого не наблюдалось, но что-то смущало в рядах покосившихся деревянных крестов.              Подошвы чуть проваливались. Одна остановка, вторая, третья.              Не все кособокие кресты изначально были подписаны, на других надписи стерли время и поганый климат. Какие-то достались ей в наследство от тех, кто заправлял Приютом раньше, какие-то поставила, усыпляя совесть, она сама.              Она подкупала совесть крестом, молитвой и сон-травой. Она до боли всматривалась в мёртвые огни, являющиеся из чащи на поминки, пытаясь понять, прощена ли, понято и принято ли её решение? Они ведь знали и в посмертии забыть не должны были: всё честно, правила для всех одинаковы, когда придёт время, кто-то отправит в землю и её.              Когда станет опасна, когда станет угрозой для других заражённых и иномирцев в Приюте.              Шаг, шаг, шаг. Последняя остановка. Под крестом нет подвядших лиловых бутонов прострела, а на кресте — каким-то чудом уцелела надпись, заставляя дрогнуть, сводя внутренности холодом.              Марина упокоится здесь же, это неизбежно. Обязательно упокоится, когда, потеряв остатки самоконтроля, нападёт на человека. Не сейчас. Сейчас она была жива и в здравом уме.       Так почему на деревяшке уже красовалась «Клякса» — её идиотское прозвище?       — Удобный гробик? Пиздато спится? — спросил кто-то едко и хрипло.              Разворот — на поваленном стволе, непонятно откуда взявшись, теперь сидел потерявшийся златовласый ангелок. Девчонка, раскрасневшаяся и растрёпанная, куталась в огромную старую армейскую куртку и всё ещё глядела на Марину с ужасом. За ней, положив на плечо левую облачённую в перчатку руку в отеческом жесте, стоял какой-то смутно знакомый мужик под сорок. Высокий, крепкий, пусть и с болезненным цветом лица, он не боялся от слова совсем. Наоборот: неестественно яркие и чистые голубые глаза, какие бывают только у сумасшедших, горели неуместным весельем и непонятной решимостью.              Кажется, она его вспомнила.       — Ты Брик. Ты вчера орал у ворот, пытался пройти в город.       — Так чего не пустила?.. На месте стой, сука! Не видишь — девчонка боится?       Марина хмыкнула. Ей сказали, этот хмырь — какой-то изощрённый садист и пришёл он, скорее всего, чтобы в лучших традициях истребить поганых переносчиков заразы. Но будь так — с навыками ниндзя, что он сейчас продемонстрировал, мог бы и сам за ворота пробраться: откуда он с девчонкой выскочил? Значит, дело в другом. Но в чём? И на черта ему для этого ребёнок сдался?       Пальцы, поддевая занозы, прошлись по свежей надписи на фальшивом кресте.       — Это не смешно, — она сказала.       — Ну да. Быть безхребетным вожаком, который над каждым жмуром распускает сопли, тяжко — пиздец. Я смотрел «Остаться в живых». А это, — Брик махнул рукой в перчатке в сторону креста, — смешно. Вы, вампиры, должны же в гробах дрыхнуть, не? И в склепе жить. Охуеть ты, конечно, дерьмово с ролью справляешься.       Там, в земле, не было гробов. Неоткуда их было взять на закрытой территории, чтобы похоронить… по-человечески. Вампирами люди, заражённые пришедшими из Разрыва кровопийцами, могли считаться разве что в совсем извращённом смысле. Но Брик наверняка и сам это знал.       — Ты же та самая Клякса, да? Сестра милосердия?              Она поморщилась.       — Я Марина. Отпусти девочку.              — Мари-и-ина, — низко протянул Брик прокуренным голосом, не обращая внимания на вторую часть фразы. — Птичка напела, кто-то из ваших диких Паше Крюку руку назад прихуячил. Ты, Марин, в Зверинце за главного, а? За сколько на пальчики договоримся? По-хорошему прошу.       Обзывать Приют «Зверинцем», а заражённых — «дикими» — это «по-хорошему»?              Она невольно покосилась на руку в перчатке, лежащую на девичьем плече поверх куртки.              Не похоже было, будто он причинял девочке боль, даже — глядите-ка! — куртку свою отдал, чтобы не замёрзла в своей тонкой рубахе, но беспокойство не отпускало. Любовь к детям с образом, нарисованным ему в Приюте, совсем не вязалась. Этого хмыря, как ей сказали, осудили по совокупности особо тяжких — восемь убийств на гражданке, не считая преступлений против мирного населения на военной службе. Дети среди них, кажется, тоже были.              А Паша Крюк… Паша Крюк всего-то воровал магнитолы, когда в этом ещё был смысл. За Пашу Крюка поручились, и доверие поручителя он не предал.              Паша Крюк, в конце концов, был человеком, а людям в Приюте помогали часто. Но Леонид Брик с его доброжелательной улыбкой и прямым взглядом безумных глаз человеком не был, возможно, никогда.              — Мы не договоримся. Приют — безопасное место. Таким как ты там делать нечего. Отпусти девочку и уходи.              Брик не разозлился, лишь бровью дёрнул, собирая на бледном лбу морщины.              — «Состоявшимся чудовищам в Приюте не место». Слыхал. Странное какое-то, блядь, правило, не кажется? Учитывая… — он обвёл её многозначительным взглядом. — Ну, знаешь. Что вы сами гемотогенок недоедаете. А девчонку я не держу. Нахуя?              Он легонько толкнул малышку в спину и демонстративно развёл руки в стороны. В правой, до того скрытой за детской спиной, блеснул пистолет.              Марина сделала шаг навстречу. Девочка, взвизгнув, бросилась обратно к Брику с криками «Упыриха!» и, рыдая, уткнулась ему куда-то в бок, неестественно резко затихая. Тот от прикосновения брезгливо дёрнул носом, будто в чьё-то дерьмо наступил.       Чёрта с два ему было дело до того, замёрзнет ли ребёнок. Он дал ей куртку, чтобы холод глядящего в спину дула не чувствовала и не пугалась раньше времени. А дуло в спину глядит, чтобы Марина силу не использовала — выстрел в упор всё равно не обгонит.       Вот же тварь.       Брик аккуратно отцепил от себя девочку и усадил в ту же позу.       — Отпусти. Это глупо. Она умрёт — шантажировать будет нечем. Я не пущу тебя в Приют и не стану помогать.       Девочка, услышав о смерти, подняла на Брика испуганный взгляд, но тот лишь небрежно пожал плечами и с улыбкой тихонько растрепал ей волосы, успокаивая.       — Куда отпустить? К тебе? Так что, лучше будет? Типичная я ж мамка, сука. Только ты право имеешь давить своих личинок. Только тебе можно орать и хлестать, забывать об их существовании нахуй — они же твоя вещь, а?              Марина вздрогнула.       Майка так всегда говорила — про забытую вещь. Звонила от отца или бабушки и говорила дрожащим, заплаканным голосом: «Вернись! Ты меня, наверное, забыла!». Но вернуться и всё исправить ей не дано, так что уже златовласой Майке со смехом-колокольчиком суждено забыть мамино лицо.       — Я никогда не причиню вред ребёнку!       — Понятное дело. Это же я чудовище — обижаю, ирод, маленькую девочку. А ты любящая мамочка… Да вот боится-то она тебя. Как же так, блядь, вышло?.. А, ну да. Мамочка — чудовище.              Брик сжал детскую руку, вскрывая едва покрывшиеся коркой ранки. Девочка отчего-то лишь немного вздрогнула.              Острый запах проник в голову с глубоким от негодования вдохом, наслоился на гнев и раздражение от бессилия, всего на секунду затмил разум.              Она рванула… К сжавшейся в милый светлый комочек девчонке? К отвратительно спокойному и самодовольному Брику? Хотелось верить, что всё же к Брику.              Впиться! Отравить! Избавиться!              Одно только движение… Но что-то обожгло руку, заставив зашипеть, и тут же, стоило только отвлечься — в солнечное сплетение со всей дури прилетело тяжёлым армейским ботинком, впечатывая в ближайшее дерево.       Марина изо всех сил пыталась сделать вдох, но лишь отчаянно хрипела. Девчонка изумлённо и глупо хлопала длиннющими ресницами. Брик глядел разочарованно и теперь прятал за громадой накинутой на детские плечи куртки обе руки.              — М-да. Даже не грызанула. Говорю же — дерьмовый из тебя вампир.              Отвечать не хотелось, да и не моглось — слишком горько: и во рту, и на сердце. Правда ведь дерьмовый. Имеет ли она право возвращаться в Приют, после того, как чуть не сорвалась? Двух лет не прошло, двух лет не продержалась — а ей пора уже готовить яму. Благо, крест уже готов, стараниями Брика.              Ха.              А в его глазах не было страха. Не было и той уважительной настороженности, которую проявляли даже люди, настроенные к заражённым доброжелательно. Даже они не могли забыть, что достаточно всего одного укуса, чтобы обречь тебя на медленное и мучительное схождение с ума. Брика же нисколько не волновало, что его только что могли убить или заразить, что даже хуже.       — Ты вообще не боишься.              Брик, с деланной заботой расправлявший большим пальцем прядки на плечах удивительно спокойной малышки, усмехнулся.       — А нахуя? Самое тупое, что можно сделать, когда есть реальный шанс откинуться — заламывать ручки и трястись. Кто боится воды — тонет, слышала такое? Я жил с чудовищем пострашнее тебя. И понял всё. Понял суть этой ёбаной игры.              Какой игры? О чём он вообще?              Брик, заметив её недоумение, многозначительно кивнул в сторону сидящей перед ним девочки.       — Вам, недоношенным и недоделанным пиздострадальцам, невдомёк, но охотиться на людей слишком просто. Когда наешься — заебёшься. Состоявшиеся чудовища, — выделил он едко, — всегда видят других чудовищ издалека и не прочь сожрать их — для развлекалова. «Рыбачок» же по любому добыча интереснее лоха с автоматом, а недо-упырь интереснее «рыбачка».       Его левая рука, скрытая волной золотистых волос, резко сместилась к тонкой детской шее, оставляя черный маслянистый росчерк лезвием «бабочки». Прежде чем Марине удалось осмыслить, что и зачем произошло, и ужаснуться, Брик отточенным движением откатился в сторону и принял стойку с пистолетом наготове, а то, что мгновение назад притворялось девочкой завыло, схватившись за горло и оглушительно заскрежетало, выворачивая оболочку наизнанку — жёсткой зеркальной чешуёй наружу.              — Мамочка, спаси меня! Ма-а-ар-р-рмычкыр! Спас… упыр-р-р!..              Существо вытягивалось в длину, истекало чёрной порченной кровью, хлюпало перерезанным горлом, заливало себя и всё вокруг, топтало в агонии цветы пострела и пачкало кресты, пока наконец не рухнуло с грохотом, уйдя под собственной тяжестью на пару сантиметров в зыбкую почву.              Марина медленно поднялась. Тяжело сглотнула, изумлённо и жадно рассматривая непропорциональные останки оборотня в длинной желтоватой рубашке.              Она же думала в начале, что это может быть какая-то тварь, так почему обманулась? Как бы маленькая девочка прошла одна несколько километров от Разрыва по тайге, кишащей монстрами? Никак. Настоящая девочка попалась на зуб первому же встречному чудовищу.              А может было не так. Может, она была умной и ловкой и ей какое-то время удавалось убегать и прятаться ото всех, кто выглядел жутко. Но это тяжело, это выматывает, это страшно — сражаться с чуждым миром, желающим тебя сожрать. Что уж говорить, если и родной мир зачастую настроен против тебя? А когда детям страшно, хочется, чтобы пришёл сильный и добрый взрослый, чтобы он защитил, сказал, что всё плохое прошло и дальше всё непременно будет хорошо. И когда вместо рогатых, крылатых, с жабрами, жвалами, мёртвыми глазами и кривыми когтями сказочных монстров она встретила оборотня под человеческой личиной, ей показалось — что вот он, тот взрослый. Защитник. Откуда ей, малышке, было знать, что чудовищна не оболочка, а суть?              Да, наверняка так и было. Известно же, что оборотни перенимают не только внешность, но и повадки съеденного, иногда — образ мыслей. Эта тварь не зря использовала в своей игре их с Бриком.              Бедная девочка.              Как же, чёрт возьми, хочется верить, что в жизни Майки чудовищ нет вовсе. А если даже и есть — есть и те, кому под силу их победить, есть, кому просто обнять, разогнать тени, чтобы было место свету её глаз и тёплому смеху.              Марина вновь очертила кончиками пальцев собственную дурацкую кличку, выцарапанную на заляпанной чёрной жижей деревяшке. И вдруг похолодела от неожиданно явившегося откровения.              Что если единственным хранителем для Майи могла стать лишь она — её мать?              — Бедная девочка. Не фортануло с ужином, — цинично ворвался Брик в поток её мыслей, пару раз пнув для верности тело оборотня и закурив. — Чтоб блюсти ваш ёбаный обет и не пускать за райские врата чудищ-юдищ, специалист по ним не помешает. Бета-версию видела. Меня вы терпите, остальных отхуячу на раз-два. Так что, может, всё-таки договоримся?..