Some Future Redactor

— Гам, — доносится голос из-за его плеча. Лоуренс. Вероятно, послан Его Превосходительством, а может быть, и пришёл по собственной воле. — Есть репа, солёная свинина и немного лепёшек. Вам, наверное, стоит поужинать. Или позавтракать. Он пишет всего-то… ладно, в палатке нет часов, а тени от лампы, освещавший его стол, стали длиннее. Возможно, Лоуренс прав. И все же Александр ощетинивается. — Лоуренс, — говорит он, стараясь звучать настолько властно, насколько способен (когда он в последний раз спал? неважно), — пожалуйста, воздержитесь от комментариев касательно моих обязательств в корреспонденции, такие замечания только продлевают моё отсутствие за ужином. — Отдохните, Гамильтон, — произносит Лоуренс и кладёт руки на плечи Александра. Случись это в другое время — или будь Александр менее внезапно обессилен — он мог бы истолковать это как нечто иное, чем привычное участие Лоуренса. — Мне нужно работать. — Работать нужно всегда. Завтра и послезавтра, et cetera. Но уже почти завтра, Гам, и Генерал беспокоится. — Генерал- — Я волнуюсь, если так будет лучше, — почти шепчет он, наклоняясь так, что волосы на затылке Александра начинают вставать дыбом. — Я знаю, что мне недостаёт вашего красноречия, но вот что: уже поздно, я устал, а спать одному слишком холодно. Александра непроизвольно пробирает дрожь: — Пусть никто не смеет больше говорить, что меня не убеждает чёткая риторика. — Не всем быть Цицеронами, Гам, — Лоуренс говорит ему на ухо, — Пойдём в кровать.

Дорогой Лоуренс, Сухая древесина стала такой же редкостью, как хорошая еда, и уже две недели я не чувствую тепла. Я нечасто вспоминаю о своём происхождении, но ловлю себя на том, что жажду жары, яркости, тепла, которое обитало внутри меня. Холод — совсем иная ноша. Через несколько часов ты проснёшься, с волосами, выбивающимися из косы, ещё сонный. Признаюсь, это стало моим любимым зрелищем. Ты удивляешься моей продуктивности, а я завидую твоей способности отдыхать — временами я не могу заснуть, а засыпая, вижу сны о местах и вещах, которым лучше быть запертыми в кладовых памяти. Ты спишь спокойно, и подобное тебя не тревожит, хотя я знаю, что ты также несёшь бремя нашего священного дела. Ты спросишь меня, как и зачем я столько пишу, это же не вопрос, а приветствие, моё новое «доброе утро», на которое я отвечаю смехом, вздохом, движением пальцев — жертв чернильницы. Теперь, когда ночь придаёт мне храбрости, я дам тебе настоящий ответ: я пишу, потому что не могу не писать — словно зуд поднимается из-под моей кожи, и росчерка пера достаточно, чтобы временно насытить его. Это практически безумие, навязчивое желание, слова, порождающие слова.

Тут Лоуренс просыпается и придвигается ближе вместе с одеялом, накидывая его Александру на плечи. Тот оборачивается, чтобы поблагодарить его, но Лоуренс, кажется, снова спит, прижавшись к спине Александра и обхватив его руками. Александр снова берет перо.

Так вот, записка на утро. Ты добр, Лоуренс, у тебя тёплый нрав, ты пылок в своих страстях, сдержан в своих планах. Когда-то, на далёком острове, я мечтал о новой жизни с умом, похожим на мой. Наверное, глупо надеяться, что я нашёл его этой холодной долгой зимой. Ты дышишь влажным ртом мне в шею, прижимаясь всем телом к моему собственному. Я… глупо ли — надеяться на то, на что надеюсь я? Это богохульство вдруг кажется чем-то совсем иным в таком виде, на страницах фолио, с моим подсознанием и спящим каролинцем в качестве публики…

— О, ты проснулся, — говорит Александр, — И читаешь через моё плечо. — Слова, — сонно отвечает Лоуренс, — вечно у тебя одни слова. — Как будто слова не могут вести к действиям, — Александр поворачивается, и Лоуренс с затуманенным сном лицом устраивает голову у него на плече. Это близость, какой между ними ещё не бывало, и Александр ничего не говорит об этом, опасаясь повредить этот внезапный новый слой дружбы между ними. — Слова обложили налогом наш чай, начали нашу войну, объявили одних людей свободными, а других — подневольными. Они — единственное удобство, в котором мы не ограничены, одновременно бесплатное и неистощимое. — Это ты неистощим, — жалуется Лоуренс, — Это чернила на бумаге, Гам. И уже слишком поздно. — Ты сам в это толком не веришь, иначе не был бы здесь. Но, возможно, слова все же ведут к действию... Лоуренс вопросительно смотрит на него, на щёках у него выступает румянец, и Александр ненадолго задаётся вопросом, достаточно ли очевидно из их близости, что он имеет в виду. — Я в твоём распоряжении, Джон. Прикажи моей руке следовать по странице, и я сделаю, как ты просишь. Может, мне написать тебе стихотворение? Лоуренс улыбается и качает головой — он прекрасно понял эту игру. — Понял, не стану. Слишком поздно для такой ерунды, как стихи, или слишком рано. Ночь — время честности. Тогда, может быть, полемика? Что-то колкое, блистательное и злое. Или воззвания к чувствам, брызжущие пафосом. Лоуренс вновь качает головой и улыбается шире. — Ты имеешь власть надо мной, Джон, и я всецело в твоём подчинении, разумом и телом. Приказывай мне, я хочу, чтобы мне приказали. Лоуренс протягивает руку и вытягивает ручку из его пальцев; мучительно медленно склоняет голову, касаясь губами ладони Александра: — Больше никаких слов. По крайней мере, не на бумаге. Александр делает вдох, облизывает нижнюю губу, ощущая на ней чернильное пятно. Лоуренс протягивает руку и поворачивает его лицо к себе; проводит большим пальцем по тому месту, где только что был язык Александра. — Некоторые вещи не созданы для бумаги, Гам, — и склоняется ближе. Гамильтон, Генерал Вашингтон послал за нами рано утром, но посыльному было приказано не будить тебя, цитирую: «если он вообще когда-нибудь спит». Приходи, когда встанешь. И прости за моё отсутствие, я не хотел уезжать так скоро сегодня. Твой Джон Мой дражайший Лоуренс, Мне пришло в голову, что, учитывая характер этой переписки и тонкость, деликатность наших взаимоотношений, нам, наверное, стоит рассмотреть возможность создания шифра для планирования нашего более личного общения. Затаив дыхание, жду вашего ответа насчёт этого. Пожалуйста, просмотрите некоторые из моих предложений — не более чем предложений — ниже. Я взял на себя смелость почерпнуть их из литературы, которую нахожу подходящей случаю и вдохновляющей, в надежде воззвать к вашим более классическим склонностям. Моему дорогому Гефестиону. Сегодня ночью мы должны пересечь эту реку между миром известным и неизвестным, и я нуждаюсь в вашей помощи в преодолении этих глубоких, неумолимых вод. Ваше присутствие в моих шатрах требуется как для блага Империи, так и для моего личного благополучия. Явитесь в подобающем вашему положению виде, позаботьтесь о наличии стригиля и ремня: для наших энергичных усилий требуется быть в форме как телом, так и разумом. Моему дорогому Антиною. Было бы кощунством для кого бы то ни было заявлять, что он обожествляет другого. Тем не менее, я настроен поклоняться и верю, что вечер коленопреклонённого созерцания сохранит мой разум и тело чистыми от подобных богохульных мыслей. Я молюсь о том, чтобы эти молитвы также могли задержаться на ваших милых устах, а я был свидетелем увлечённости ваших призывов к небесам. Мы начнём нашу службу с заходом солнца, и я настаиваю на вашем присутствии. Захватите свою Библию, или, по крайней мере, ваше знание Отца Нашего, чтобы вы могли должным образом взывать к Нему. Моему дорогому Патроклу. Приближается ночь, а с ней — множество штурмов, главный среди них — на девственные стены Трои. Прежде чем мы пересечём темно-винное море между этим миром и царством Аида, я приглашаю вас к зрелищу, подобающему воинам: трепету борцовского круга, ровной площадки гимнастического зала, где мужчины с обнажённым желанием состязаются за славу, прежде чем удалиться в тусклый, призрачный мир смерти. Пойдёмте, друг, и не будем браниться из-за такой ерунды, как золотые яблоки. В данном случае, их адресат определён. Ваш, А. Гам. Гам, Пожалуйста, воздержитесь от подобных заметок в рамках ежедневной переписки. Сегодня утром за завтраком я имел несчастье прочитать одно такое послание. Генерал Вашингтон позднее справлялся о состоянии моего здоровья, так силен был мой приступ кашля. Ночи холодны, пришла зима. Мы должны подавать пример людям — спать так же, как солдаты спали веками. Это решённое дело, Гам, оно не требует особой документации в будущем. Ваш Джон Дражайший Лоуренс, Вы обладаете талантом всегда вникать в саму суть проблемы. Его Превосходительство осведомился о вашем самочувствии, и меня охватил такой же приступ кашля, как у вас. Он опасается, что это может заразить солдат, поэтому приказал мне придерживаться постельного режима до конца дня. Полагаю, если так пойдёт и дальше, вы вскоре попадёте в аналогичный карантин. Принесите все, что осталось после обеда, так как наше выздоровление потребует пищи. Масло, я слышал, также хорошо помогает от кашля. Ваш А. Гам. Дорогой Лоуренс, Неделю назад я наблюдал, как вы шли по тропинке между расположением и главной дорогой. Отъезд к скрытым частям по неназванной причине. Желал бы я быть с вами, а не здесь, в этом продуваемом насквозь лагере, где я веду войну словом, но не делом. Я жажду поручений, миссии, повода проверить мою храбрость и послужить нашему делу. Увы, я вознаграждаюсь лишь ещё большим количеством бумаги и чернил, сидя как дурак в этой писчей бумаге. Здесь, кажется, всегда ночь. Поднимаюсь и пишу, ложусь, когда охватывает усталость, снова встаю. Боюсь, я сбился и не успеваю за солнцем. Отправьте несколько слов, дорогой Лоуренс, пару дружеских строк, записку второпях, новости о вашем продолжающемся выживании. Люди выживают на мелочах, но на мелочах верных. Ваш А. Гам. Дорогой Лоуренс, Сейчас ночь — время, когда мы можем лучше всего понять друг друга, потому что честность тьмы заставляет людей видеть других такими, какие мы есть на самом деле. Вы далеко. Я представляю вас верхом на лошади, в ровном свете луны, под мокрой полосой звёзд. В вашем задании, вашем поручении есть честь. Лафайет говорит, вы безрассудны; я не согласен. В вашей борьбе есть честность, которую я видел в битве и в письмах. Но, возможно, это безрассудство: с моей стороны, с нашей стороны, со стороны нашего дела. Что такое шахматы без принесённой в жертву фигуры, поверженного слона, опрокинутой ладьи? Конечно, кажется, что пешка этого не ощущает. Не встревайте в мелкие стычки, избегайте инцидентов на полях сражений, бестолковых драк. Я не спал уже… не знаю, как долго. Темп Его Превосходительства также безжалостен, как гомон мыслей в моей голове. Я пишу, читаю, проливаю чернила, как солдаты кровь. Читаю больше. Это заросли слов в моей голове, движущийся лес, Бирнам, идущий на Дунсинан. Идёт снег, но мой разум не может найти покоя в этих сверкающих полях, только тянется к тьме на их краю. Может быть, вы находите меня чересчур настойчивым, чересчур честным, чересчур вообще, но не в моей природе быть осмотрительным и, не думаю, что в вашей — требовать осмотрительности. Я с нетерпением жду вашего возвращения и, в целом, ничего больше, кроме как прекращения военных действий. Если я меланхоличен, рассредоточен и неясен, прошу прощения. Сейчас мало радости, только работа, работа и ожидание новой работы: унылая рутина войны. Ваш Александр Гам, Мне знакома тьма, о которой вы говорите. Здесь холодно, холоднее, чем я когда-либо представлял, что может быть — и несомненно холоднее, чем любая ночь в Каролине. В этих лесах водятся волки, медведи, рыси и пумы; теперь я не смотрю на них глазами натуралиста. Мы стоим на страже угасающего огня, каждый по очереди противостоя суровому ветру. Трудно представить себе величие мира, когда не можешь думать о чем-то, кроме своих онемевших ног. Трудно видеть свет, надежду на революцию и наше дело, когда эта надежда тускнеет, как наши костры. Я борюсь. Солдаты борются. Я вижу, вы боретесь со схожими тенями, холодом, захватившим ваш дух. Я могу только просить вас выдержать это. Вы рассказывали мне о своей первой зиме в Нью-Йорке, о неожиданном появлении малиновок и кардиналов, о трескотне и криках птиц, названий которых вы не знали, что несли обещание весны. Мы не должны терять надежду даже в разгар этой долгой зимы. Молюсь, чтобы вы не уступили подобной меланхолии. Ваш покорный слуга, подполковник Дж. Лоуренс

Джон, Я уже задавался вопросом: какая чрезвычайная мера приведёт к тому, что ты назовёшь меня по имени, без вариаций, сокращений или прозвищ. Теперь я знаю, что ждал не слишком долго, но подходящего момента. Ибо я, может быть, и Гамильтон в присутствии Его Превосходительства, подполковник перед солдатами и Гам в компании Лафайета — но я Александр, когда ты возвращаешься из двухнедельной поездки верхом, усталый и измученный, с мокрым от снега прекрасным лицом. Я Александр, когда ты ложишься в постель, с волосами влажными после ванны, отмывшийся и посвежевший, уже не пепельно-бледный. В постели, заново изучая твои губы, твои бедра, веснушки на гладкой спине, тоже. Я — он, когда ты просыпаешься несколько часов спустя, от прозвучавшего выстрела мушкета, всего лишь учения, ничего не случилось, но все же ты вздрагиваешь и машинально хватаешь за руку, шепча моё имя — небольшое успокоение: мы не в бою, мы сейчас здесь, невредимы и едины. Я не знаю звука прекраснее, чем этот. Твой всегда, Александр