Час Белого Волка

      Моя история начинается там же, где начинается жизнь любого дозорного из простонародья. Небольшая избушка на границе с лесом, с небольшим огороженным участком. Куры, пара–тройка свиней и худая лошадь – вот и всё богатство. Обычное хозяйство для северянина; небогатое, однако всё одно лучше, чем ничего. Вам, детишкам высокородных лордов, этого не понять, как бы вы ни пытались.       Мы проживали на землях Гловеров из Темнолесья. Мать как–то сказала, что леди Элейна Гленмор, в память о дружбе между домами и о моём покойном дяде, походатайствовала о выделении нашей семье небольшого участка земли. Мне, маленькому недотёпе, не было никакого дела до каких–то там лордских договорённостей – я и не понимал в этом ничего. Главным было то, что у нас имелась крыша над головой.       Семья наша была немаленькой. Мать с отцом настругали пять детей: четырёх сыновей и одну дочь. Мне довелось быть самым последним в семье. Самый маленький, самый младший и самый последний за столом. Порой мне доставались жалкие остатки из общего котла, отчего нередко становилось обидно. Но жаловаться было некому, да и слушать бы никто не стал. «Стоит благодарить богов за то, что мы едим», – сказал бы мой отец Йорн, сдвинув брови к переносице и плотно сомкнув губы. Он был безусловным главой семьи, и никто не пытался оспаривать его слова.       Несмотря на это, родительской любовью я обделён не был. Отец выказывал чувства, которые иногда можно было истолковать, как отцовскую любовь, но зачастую был скуп на эмоции. Не побил и не отругал – и на том спасибо. Зато мать дарила нам всю любовь, на которую было способно её сердце. Могла бы дарить и больше, если бы не ворчание отца, что мы можем вырасти избалованными неженками, которые погибнут при первых трудностях, подобно летним цветам.       Как вы поняли, в нашей семье царила атмосфера полу–фанатичного преклонения перед богами. «Только усердным трудом и молитвой можно добиться благости», – любил приговаривать отец, орудуя мотыгой или вилами. Он верил, что боги, неважно какие, вознаграждают неразгибающихся от труда святош с праведным выражением лица. Старшие братья вторили ему, продолжая трудиться в поте лица. Мать и сестра относились к этому несколько равнодушно: первая – потому что, несмотря на собственное неверие, не видела смысла в переубеждении мужа, а вторая – ввиду своей отрешённости. Мне же хотелось возразить, однако суровый вид отца давал чёткое представление об исходе подобного рода высказываний. Йорн был упрям аки осёл и не терпел, когда кто–то ставит под сомнения его убеждения. Сломанный нос и подбитый глаз брата Грегора были явным тому доказательством. Безрадостная картина, правда?       Раз уж я упомянул одного брата, то стоит более–менее подробно рассказать и о других. Да и о всей семье в целом, я полагаю.       Про отца моего вы, думаю, и так всё поняли. Хмурый и набожный северянин с типично северянским упрямством. Свою кличку, Рваное Ухо, он получил за, – о ужас! – рваное ухо. Как он нам рассказывал, сидючи у камина, ухо ему порвали в день их с матерью встречи. Тогда он был охотником и промышлял в Волчьем Лесу. И вот однажды, выслеживая дичь, Йорн услыхал звуки погони вдали. А потом видит, как меж деревьев бежит молодая девушка. Платье местами разорвано и испачкано, светлые волосы спутались, на лице страх и желание спастись. Иной бы послал к Иным её и эту погоню, попутно обругав всех за отпугивание дичи, но не мой папаша. Обогнав беглянку, он перехватил её на тропинке, после чего успокоил и взял на руки. С нелёгкой ношей он пошёл к ближайшему оврагу, как вдруг услыхал ругань и лай собак позади.       – Солдаты Уайтхиллов? – спросил Тео.       – Как оказалось, да, – ответил Лэндон. – И вообще–то, ты обещал не перебивать!       – Всё, молчу!       – Так о чём, бишь, я?.. А!       Один из солдат пустил стрелу в след убегающим и попал прямо в мочку уха. Но отца это не остановило, а только наоборот. Так он с моей матерью добежал до ближайшего оврага, где они и пересидели погоню. Дождавшись ночи, Йорн отвёл спасённую им деву в свою лачугу. Как отец говорил, он рассчитывал отпустить её на утро или когда всё поуляжется. Но за тем утром пришло другое, а потом третье, пятое…Прошли недели, месяцы, а девушка всё ещё оставалась в лачуге, скрашивая деньки и ночки одинокого охотника.А дальше скромная церемония у сердце–дерева, семья, хозяйство и прочие радости жизни.       Как вы могли догадаться, той беглянкой из леса была моя мать, Талия. Талия Форрестер, дочь Грегора Форрестера, лорда Железного Холма, и Элиссы Бранфилд, какой–то южанской лордессы.       – «Южной леди», а не «южанской лордессы», – тактично поправил Джеймс.       – Иди в задницу, златовласка! Меня высокой речи не учили! Говорю, как хочу!       Так вот, моя мать, хоть и жила в деревянном срубе, иногда могла вести себя как лэди. И на нас тоже это распространялось, ибо она учила нас всему, что помнила из своего прошлого. Мы худо–бедно научились читать, писать и «владеть оружием» – так она называла махание кривыми палками. Но мы же дети, а детям можно, извините, ссать в уши, они всё равно не поймут. Но в целом мама старалась воспитать нас достойными фамилии её предков, пускай мы были всего лишь детьми крестьянина. Однако больше всего мне запомнился её голос. Боги мои, как она пела! Своим пением она нас и успокаивала, и убаюкивала, и просто приободряла. Даже отец, бывало, сядет на крыльцо, подопрёт подбородок кулаком и заворожённо слушает её.       Матушка редко рассказывала нам о своей прошлой жизни. Тягостно ей становилось от упоминания тех, кто пал, защищая Железный Холм и дом Форрестеров. Особенно сильно она тосковала по своему брату Итану, который был ей ближе всех по натуре. Раз в год она напевала одну грустную песню, которую, по её словам, сочинила для церемонии погребения отца и брата. И по сей день тот мотив, та мелодия порой звучит в голове, вызывая образ матери в памяти. Хорошая женщина…была…Но об этом позже.       Теперь перейду, пожалуй, к другим родственникам и начну, разумеется, со старшего брата. Лейгельф, так его звали, был любимчиком отца. Последний так его не называл, но его отношение к первенцу было лучше любых слов. Крепкий мальчуган с тёмными волосами и голубыми глазами – истинный северянин, если верить словам отца. Его растили в духе «истинного северянского воспитания», не забывая вдалбливать в голову идею о богоугодном труде. По итогу мой братец вырос сильным парнем крепкого телосложения. Подмога отцу и матери, влажная мечта любой северяночки. Но имелся один недостаток – братишка был недалёкого ума. Сила есть, ума не надо – это про Лейгельфа. А ещё страшно узкомыслящим был; всё, что не пригождалось в повседневности, он отметал за ненадобностью. Читал с трудом, а про письмо вообще говорить не приходится: умудрялся в слове «ёж» сделать четыре ошибки. Зато безо всяких весов, на глазок, мог насыпать нужное количество корма скотине, вскопать половину участка и даже не устать и всё такое прочее.       Следующими по старшинству были Итан и Грегор, два брата–дегенерата. Имена даны матерью, как дань памяти её покойным брату и отцу. Они родились в один день и были похожи во всём, кроме цвета волос. Грегор пошёл в отца, а Итан перенял светлые волосы матери. А в остальном их было не отличить: те же карие глаза, тот же нос, одинаковая улыбка…и одинаково идиотские шутейки. Эти двое были большими любителями подурачиться. Не успевало солнце озарить землю, как тут же начиналось представление двух актёров, заканчивавшееся только глубокой ночью. Итан и Грегор пытались перешутить друг друга – это было чем–то вроде состязания. «Состязания за право называться Шутом Севера», – говаривал наш папаня–неулыба. Нагадить другому в матрас и зашить? Да раз плюнуть! Вылить ушат помоев на голову брата? Сущий пустяк! И таких пакостей за день было немало. И немало тумаков они получали за эти самые пакости, ибо отец не терпел такого беспредела. Мать их не била, но только ругала, стукала лбами и разводила по углам. Лейгельф пытался быть кем–то вроде судьи между шебутными братьями, но когда браты–акробаты зло подшутили над ним, всыпал им горячих и бросил свои попытки судейства.       – Как же это они подшутили? – спросил Эммет. – Привязали к пню со спущенными штанами на медвежьей тропе?       – Почти… – ответил Лэндон, почесав затылок.       В один из дней недалеко от нашего дома проезжали несколько телег – вроде как крестьяне ехали в Винтерфелл на ярмарку. У одной из телег сломалась ось, отчего она дальше ехать не могла. Отец с Лейгельфом предложили помощь в починке. Пока шла работа, брательник мой залюбовался на дочку одного из крестьян, уж больно хороша была, по его словам. От взглядов он перешёл к разговорам и даже заинтересовал девчушку. И всё бы ничего, да только Итан и Грегор были неподалёку и маялись от безделья. Всё случилось мгновенно. Грегор стянул со старшего брата штаны, а Итан ловко толкнул его на бедную крестьяночку. Та было закричала, подумав, что сейчас её девичество порушат, но Лейгельф быстро её успокоил. Он тогда вернулся весь красный от стыда словно варёный рак, а два скомороха потом два дня лежали по углам и вздыхали от боли. После этого случая они даже посмотреть на старшого брата боялись. Над Морной им не давала шутить мама, ведь Морна маленькая да к тому же девочка (а надо сказать, мать учила нас девочек не обижать; прививала нам «рыцарские идеалы»). – То есть вся их дурость вылилась на тебя, да? – А как же! Иначе и быть не могло.       После трёх сыновей Старые или Новые боги подарили Йорну и Талии дочь. Внешне она была копией матери, не унаследовав от отца совершенно ничего. Но он не роптал и не возмущался: ведь боги наградили его двумя прекрасными дамами. Девочку назвали Морна, что якобы означает «утро, рассвет». Однако, как по мне, ей больше подошло бы сравнение со скорбью и унынием. Сколь себя помню, сестра всегда была грустна и похожа на поникшую лилию. Тихая, скромная девушка, которая вечно будто себе на уме. Унаследовав внешность и красоту матери, Морна не унаследовала, однако, звонкий голос. Говорила она еле слышно, чуть ли не шёпотом, и невозможно было понять, что она говорит и говорит ли вообще. Но именно сестра могла своим тихим голоском успокоить орущего меня, когда мать была слишком занята. Одним словом, Морна была самой обыкновенной крестьянской дочкой, коих на свете больше, чем мандавошек у портовой девки.       – А потом боги послали в этот мир тебя, верно? – поинтересовался Хью.       – Ты на удивление сообразителен и догадлив, Стаут!       Как потом мне сказал школяр в Староместе, я родился под знаком Быка. Он ещё что–то говорил о влиянии звёзд на жизнь людскую, но был послан на хер, разумеется. Мама души во мне не чаяла, а отец старался «наставить меня на путь истинный» и вырастить надёжной опорой. Но что с того было проку? Уроки чтения и письма я худо-бедно усвоил, да и мотыгой работать мог, но этого оказалось маловато. Мне было мало того клочка земли, что назывался домом; душа желала большего. Так я потянулся к близлежащему лесу, что называется Волчьим. Тёмный и таинственный, манил он мой детский ум. Интересно было узнать все его тайны и секреты. Поначалу я тайком уходил со двора, стараясь быть незамеченным. Учитывая, что между нашим двором и краем леса было голое поле, это можно назвать достижением: не каждый умудрится скрыться на открытом пространстве.       Вступая в лесную чащу, я словно переступал порог между мирами. Скучные крестьянские будни оставались там, позади, а впереди открывалось совершенно новое нечто. Ели и сосны, покрытые мхами, лесные ручейки, канавы, ямы – всё это завораживало своим великолепием. Хотелось подолгу бродить по этим местам, останавливаясь везде и всюду, чтобы получше рассмотреть какой-нибудь невзрачный куст. Что вы хочете, мне тогда было-то всего четыре года отроду!       Мои тайные похождения оставались тайными где-то месяц. Никто не догадывался о том, что я сбегал в своё лесное царство, отлынивая от работы. Но вот однажды, волей случая, мне довелось попасться. Выходя из лесу, уже под вечер, я был пойман своим отцом, который, как выяснилось, подозревал о моих побегах и просто решил проследить за мной. Бежать было некуда. Домой меня привели, волоча за ухо. Йорн устроил мне взбучку, после которой сидеть было больно ещё неделю. Каких слов только не прозвучало в мой адрес: дикарь, бездельник, лентяй, безбожник, одичалый выкормыш…Жуть! Отец наказал мне отныне и впредь вообще не выходить из дому без присмотра кого–то из старших.       Так с того дня и повелось. Родня словно несла бдение во время работы, чтобы, упаси боги, я не дал дёру. Даже шаг в сторону забора расценивался как попытка к побегу. Каждый присматривал за мной через труд, ибо когда мои ручонку прикладывались к той или иной работе, мне трудно было куда бы то ни было сбежать. Проще всех к «бдению» относились братья скоморохи: они могли просто привязать меня к жерди и уйти по своим делам. Или пень привязать к ноге, чтобы бегать было неудобно. Так дни сменяли друг друга, превращаясь в недели, а недели в месяцы.       Как–то раз, во время «праведных трудов», мне удалось увидеть через дыру в заборе, как мать и сестра возвращаются со стороны леса с корзинами в руках. Оказалось, они ходили по грибы да по ягоды. Честно признаться, до знакомства с лесом я не знал, что эти вещи появляются оттуда. Мне казалось, что мама держит небольшой огородик, где всё это выращивает, а потом просто приносит домой. А тут выясняется, что они, не таясь, ходят в мой потерянный сад удовольствия и не получают за это трёпку и пару ласковых в свой адрес. Подобная несправедливость жутко раздражала и одновременно расстраивала.       В тот же вечер, на свой страх и риск, я высказал всё отцу. «Либо пан, либо пропал!». Единственной моей просьбой было разрешение помогать матери и сестре в сборе ягод и грибов. Я, мол, маленький, везде достану и пролезу – чем не подмога? Отче было замахнулся на меня, намереваясь наградить оплеухой, но мама перехватила его руку и что–то ему прошептала. Папаня смилостивился и разрешил мне посещать лес с матерью и сестрой. «Но если ты уйдёшь слишком далеко от них, – сказал напоследок он, – я тебя так отделаю, что заново будешь учиться ходить».       Так я получил прекрасную возможность совмещать приятное с полезным. Для сбора ягод и грибов Лейгельф сделал мне два туеска, а отец дал небольшой затупленный на острие ножичек. Моё первое оружие. Мать же объяснила, какие ягоды и грибы можно собирать, а какие нельзя. И если в туесок летели почти все грибы, что я находил, то ягоды летели туда куда хужее. По большей части ягоды отправлялись в рот. И так они казались даже вкуснее, чем помытые. Правда, пару раз меня жутко пронесло от этих ягод, но это так, пустяки, мелочи жизни. Главное, что я был в лесном раю, в этаких райских кущах. Да, эти свидания были недолгими и не столь частыми, как того хотелось, но мне приходилось довольствоваться малым. Лучше так, чем ежедневное пребывание на опостылевшем огороде с мотыгой в руках и по щиколотку в дерьме.

***

      Когда мне исполнился шестой год, отец подозвал меня для разговора.       – Сын, нам нужно поговорить. Тебе уже шесть лет, но я ужо сейчас вижу, что не выйдет из тебя справного хозяина. Горестно мне от этого, однако. Не смог, значится, твой папка направить тебя по пути труда во славу богов. – Его лицо было грустным и печальным. Но недолго. – Однако не могу не заметить твою тягу к лесной чашше и её тайнам. А посему… – на этих словах он достал из сундука свёрток и дал его мне. – …прими энтот дар от меня.       Я развернул ткань и увидел небольшой лук и колчан стрел, как раз для ребёнка. Непонимающими глазами смотрел я на папашу.       – Отныне забудь про собирание грибов и ягод, что отдано в удел бабам! Буду учить тебя охотничьим премудростям, передавать тебе свои знания.       – Но почему ты не научишь тому же Лейгельфа, Итана и Грегора? – вопрошал я. – Почему именно я?       – Лейгельф больше человек земли. Его удел – возделывать землю, собирать урожай и следить за хозяйством. Что до Грегора и Итана, то они негодны для обучения в принципе. Смех и веселье – вот вся их наука. Ты же человек лесов и чашшоб, туда лежит твоя душа, там ты найдёшь спокойствие. Так устроили боги.       Ну–ну, боги… Но тогда мне оставалось славить их в благодарность за «отведённый мне удел». Отец стал моим наставником в охотничьем деле. Научил определять животных по следам, находить их тропы расставлять силки. Одновременно с этим начались мои тренировки в стрельбе из лука. То был, конечно, не тот лук, с которым охотятся высокие лорды, и не тот, с которым воюют, но для охоты более-менее подходил. Самое сложное для меня было натянуть тетиву, потому как силёнок моих не хватало, а от натяжения тетивы, как известно, зависит скорость и дальность стрельбы. Посему папаша принял решение нагружать меня работой, чтобы сила в руках появлялась. Каждый, мать его, день мне приходилось от рассвета до заката трудиться в меру возможностей. Бывало так, что руки даже ложку держать не могли, а тело просто ломило – настолько сильна была усталость.       Однако отец оказался прав, и со временем руки пообвыкли и стали сильнее. А как пришла сила, так и началась настоящая охота. В том смысле, что начал охотиться с луком. Белки и зайцы – вот моя основная добыча. Тогда-то я и узнал, что существуют специальные наконечники для стрел, приспособленные для охоты на подобную дичь. Помню своё возвращение домой после первой охоты: улыбка до ушей, лицо в грязи, а на плече висят три белки и один заяц. В тот вечер мать сделала похлёбку из зайчатины с морковкой, репой и луком. «Теперь я добытчик, – подумалось мне тогда. – Теперь так будет всегда».

***

      Так прошло два года. За это время мои навыки охотника возросли. Я наловчился определять животное по запаху и выслеживать его подобно вашим гончим, кои загоняют вам добычу. Помимо зайцев и белок среди моих трофеев стали значиться ещё ласки и хорьки. Хоть ласка вовек не сравнится с диким вепрем или благородным оленем, но её поймать ох как непросто, ибо то зверёк маленький и шустрый и в него так просто из лука не попасть. Тут силки нужны. А их было расставлено немало. Однажды в один из силков угодила целая лисица. Радости и удивлению тогда не было предела. Немало был удивлён и отец. Он явно гордился мной, это было видно по глазам. На миг мне показалось, что он готов пустить скупую слезу.       Однако, чем дольше я охотился, тем чаще посещал голову вопрос: куда деваются шкурки всех пойманных животных? Да, часть шкурок шла на утепление одежды, но большая часть их просто исчезала в никуда. И происходило это каждый раз, когда отец с Лейгельфом или с матерью уезжали на ярмарку в Зимнем Городке. И снова несправедливым мне показалось подобное, ибо эти шкурки почитал я за свои трофеи, коими распоряжаться могу только я. Особенно обидно было за шкуру лисицы, огненно–рыжую с белым кончиком на хвосте. И решено было выяснить всю суть происходящего.       Поскольку я был юн и глуп, думать трезво и осмысленно, опустив эмоции, я не умел. Несправедливость происходящего толкнула меня на идиотский поступок, который впоследствии стал роковым.

***

      То был солнечный день, как сейчас помню. Лейгельф и отец собирались на ярмарку. Мною было принято решение пробраться в телегу и укрыться там до поры до времени. Однако сделать это во дворе я не мог, ибо это тут же заметил бы отец. Спрятаться в одной из корзин тоже не вариант – слишком тяжела она могла показаться среди прочих. Тогда я сказал, что пойду поохочусь, и всех это устроило. Никто не думал, что может что-то произойти.       Поставив силки, двинулся в сторону заветной дороги и притаился за деревом. По дороге шёл караван телег, гружёных различными товарами на продажу. Особо приглянулась мне повозка с навесом. «Видимо, так много товара, что пришлось так накрыть», подумал я тогда. Когда телега поравнялась со мной, я рванул к ней, что было мочи и забежал сзади. Внутри вместо груды товаров увидел спящую женщину с ребёнком: похоже крестьянин решил с женой поехать, а малое дитя не с кем оставить. Укрывшись какой-то дерюжкой, я задремал. Однако старался не засыпать совсем, чтобы выпрыгнуть из телеги до того, как она остановится, а мои «попутчики» проснутся.       Продрав зенки, почувствовал, что телега сбавляет ход, а значит нужно побыстрее сходить. «Приехали, стало быть». К тому же вокруг были слышны отрывки разговоров, почти терявшиеся в общем гаме. Тогда моему взору впервые предстал Винтерфелл. Каменная твердыня возвышалась над Зимним Городком как великан. Тогда мне, мальчишке восьми годков отроду, казалось, что башни Винтерфелла уходят под самое небо, подпирая его. До того момента я считал наш дом твердыней, но по сравнению с каменной громадой Винтерфелла он казался лачугой, коей всегда и был. Всё познаётся в сравнении, как говорится в народе. Я знать не знал, кому принадлежит эта крепость с её многочисленными башнями и чертогами. «Наверное тут живёт великан с волчьей головой, который размахивает огромным топорищем», подумал тогда мелкий я. К такому выводу меня привели полотнища с волком и топором.       Вокруг кипела жизнь, присущая всем ярмаркам. Шла бойкая торговля разного рода товарами. Плоды земли и рек, предметы быта, резные люльки, деревянные игрушки, вырезанные в самых разных формах и проча–проча – всё это лежало под навесами и распродавалось. Особенно завлекали стойки со сладостями, каковых мне ранее видеть не доводилось, а пробовать и подавно. Леденцы на палочке в виде птиц, кедровые орехи в липовом меду, пироги с клюквой, ежевичные пирожные, рулеты с земляникой… и такой вот пищи названий до тыщи. «Вот бы всё это попробовать, хотя бы кусочек», подумал тогда я, но пришлось отказаться от этой затеи, ибо в кармане не было ни гроша. Даже обменять было нечего, а воровать мне не хотелось. Так и ушёл от тех прилавков, не солоно хлебавши.       – Даже леденец не смог купить? – поинтересовался Тео. – Сколько себя помню, их на ярмарках задаром раздавали.       – Ну, это может вам, лордёнышам, всё за просто так достаётся, а нам, простым людям, нет.       – Не соглашусь! – возразил Эммет. – Бывал я на одной из таких ярмарок, когда был мальчишкой. Так нам кажному по леденцу просто так дали.       – Ну, получается, я упустил возможность! – Лэндон, широко улыбаясь, развёл руками.       В общем, бродил я так меж прилавков и стоек с товарами, пока не наткнулся на Охотный ряд. Так называли секцию ярмарки, где торговали, мехами и другими «охотничьими трофеями», а также капканами и различными ножами для свежевания зверья. Побродив немного, нашёл своего брательника, торгующего шкурками на небольшом прилавке. Он торговался с какой-то девкой за две крольчих шкурки; одна белая, вторая чёрная, как сейчас помню. Из всего их разговора разобрал только слова про маленькую леди, на плаще которой оные шкурки будут хорошо смотреться.       Мне оставалось только смотреть, как Лейгельф продаёт нелегко добытые мною трофеи. Самое обидное, что мне не перепадало и части вырученных денег. Хотя бы несколько медяков. Ну или хотя бы сладости какие привозили, например. Но нет, всё заработанное тратилось на бытовые предметы и зерно. Это сейчас я понимаю, что это было разумным, но тогда мне хотелось выть от несправедливости.       За наблюдением за торгами я не заметил подходящего сзади отца. Сначала мне на плечо легла тяжёлая рука, а потом мы с папаней пересеклись взглядами. Боги, я думал, что он меня сожжёт одним взглядом. Отец не хотел устраивать публичный скандал, а потому отвёл к телеге и привязал к фаркопу за ногу, чтобы не убёг. Уже тогда было понятно, что дома меня отметелят по полной. По возвращении домой так оно и вышло. Отец неистовствовал. Мама пыталась его успокоить, но получила лишь лёгкую пощёчину и была вынуждена молча и с мокрыми глазами смотреть за всем этим. Все остальные члены семьи были невольными зрителями этого действа. Сколько затрещин, оплеух и ударов я тогда получил, не берусь считать. А уж о количестве выслушанных оскорблений можно небольшую книжку написать. Когда отче дал мне право оправдаться – что уже было бессмысленно – я высказал ему всё, что думал. Что это несправедливо, что мне что–то да причитается с продажи шкурок и всё остальное.       – Вот когда вырастешь и будешь жить самостоятельно, то хоть поселись в лесу и продавай сам свои труфеи, – сказал папка в ответ на мою речь.       – Не буду ничего ждать! – выкрикнул мелкий я. – Прям счас уйду! – Схватил лук, стрелы, краюху хлеба, сколько-то вещей и как можно быстрее поковылял к выходу. Последнее, что я слышал, это крики матери с просьбой не уходить.       – Оставь его, – спокойно сказал ей отец. – Денёк в лесу проведёт, а как жрать захочет, то сам прибежит, как миленький.       Представьте эту картину: маленький парнишка с котомочкой на плечиках ковыляет в сторону леса через поле. Ветер дул прямо в лицо, отчего глаза невольно заслезились. Хотелось обернуться и повернуть назад, повиниться перед отцом, но гордость взяла своё и повела ноги к лесу. К месту, «где я обрету покой». А куда мне было ещё идти? Только тудой, в лесное царство.       Поскольку с юга надвигались чёрные тучи, мне пришла в голову очевиднейшая мысля «Будет дождь. Нужно бы найти место посуше и развести костёр». По своим прогулкам по лесу я помнил, что есть в лесу небольшая пещерка – точнее просто углубление в холме – где можно укрыться. Пришлось изрядно постараться, чтобы её найти и ещё успеть запастись ветками и сухой травой. Спасибо отцу, который дал несколько советов по выживанию в лесу на случай, если заблужусь. Найденная «пещера» была футов так шесть–семь в высоту. Есть, где развернуться. Было решено сделать примитивный шалашик из еловых веток с навесом и подстилкой.       Провозившись с шалашом, я побежал за ветками и сухой травой. Нужно было спешить, ибо дождь начал тихонько моросить. Весь холм был немедленно ощипан, а трава уложена в кулёк. За хворостом пришлось походить и немало, но небольшая вязанка была-таки собрана. Правда, на обратном пути я чуть не переломал себе ноги, но это были пустяки. Моё скромное жилище было готово. Сидючи у костерка под навесом, я уже представлял, как буду проводить подобным образом всю жизнь. Отшельник, хозяин леса, знающий его вдоль и поперёк. Одна часть меня пребывала в восторге, другая – в смятении. Непросто было оставить позади мать, отца, сестру и братьёв. «Она ж, поди-ка, волнуется? – думалось мне. – Не спит, переживает. Не надо было так резко». Однако ж ничего не попишешь боле. Детское упрямство и гордыня увели меня прочь от дома. Увели на иной путь, о котором мне ещё предстояло узнать. С этими мыслями я заснул, под треск костра и шум дождя.

***

      Так прошло полторы недели. Не пара деньков, как думал мой набожный папаша. Было, мягко говоря, непросто, особенно в первые дни. Раньше мне казалось, что работать целый день, не разгинаясь, это утомительно, а оказалось, что носиться целыми днями по лесу, собирая грибы и ягоды, расставляя силки и выслеживая дичь ничем не легче. Даже утомительнее. Но ощущения были совершенно иными, делающими лесную жизнь несколько приятнее. В лесу я был сам себе хозяин. Никто не стоял надо мной и не заставлял копаться в земле и стирать руки до мозолей. Да, окружение не давало праздно шататься по лесу, ничего не делая, но понуждало к действию. Но то, как бы это сказать красиво, был результат МОЕГО выбора, никем не навязанного. Следовать тому пути, что ты избрал сам и идти по пути, выбранному кем–то за тебя, – не одно и то же.       – Как бы то ни было, – прервал историю Джеймс, – это всё божий промысел. Боги дали нам свободу воли. Твой уход в лес, как ни посмотри, предопределён свыше.       – Папка, это ты? – с саркастичной улыбкой спросил Лэндон, таращась на товарища.       – Я, сынок! – зычно отозвался Джеймс, состроив серьёзную гримасу, отчего вся пятёрка зашлась диким хохотом. Немного успокоившись, Форрестер продолжил.       В общем, так я и жил, а точнее выживал, толком не вспоминая о родичах и доме. Но вот однажды довелось мне подойти близко к границе леса. К той самой тропке, по которой в лес, собственно, и пришёл. Обычно я держался подальше, зная, что чувство тоски может нежданно-негаданно нагрянуть, но тут словно сама судьба привела меня сюда. Преодолев внутренние терзания, решился–таки выйти хотя бы ненадолго. Меня тут же окатила волна свежего воздуха, не похожего на воздух в лесу. Аромат полей и просторов, если угодно, от которого мой нос успел чутка отвыкнуть. Ветер обдувал лицо, грудь наполнялась ароматом полевых трав, а глаза осматривали сие великолепие. «Жизнь хороша и жить хорошо», подумал я.       Но радость длилась ровно до того момента, когда внимание привлекла чёрная дымка за холмом. «Наверное, Итан опять сильно затопил печь», думалось мне – Итан мог накидать столько дров по дурости, что дым прям чёрный из трубы валил. Однако чувство тревоги и, опять же, врождённое любопытство потянули меня туда. Пробегая через поле, я надеялся на первую думу о глупости брата и что всё хорошо; что сейчас моему взору предстанет сцена катания моего непутёвого братца башмаками по полу, сопровождаемого руганью отца и смехом Грегора.       Никакой сцены не было. Не было вообще ничего. Только подостывшее пепелище и разорение. Плетень повален, а сараюшка с инструментами вскрыта и разорена. Хлеву тоже досталось, равно как и его обитателям: свиней зарезали и отрезали самые лакомые части тела, лошадь закололи, а курей и вовсе забрали. Но самое страшное зрелище меня ожидало во дворе. Тела моих родных, холодные и неживые. Лейгельф лежал у самого крыльца с размозженной головой – видимо, пытался защитить себя и семью. Тело Морны было привязано к плетню, а сарафан на ней разорван. Тут и гадать не надо, что произошло. Двум братьям–шутникам, не мудрствуя лукаво, просто перерезали глотки. Я бродил по двору и не мог поверить. Казалось, немного времени прошло с тех пор, как я убёг из дому, когда все они были живы-здоровы. А теперь их хладные трупы лежат на такой же холодной земле.       – А что твои родители?       Их тела были в доме. Огонь знатно изменил их, но мне хватило нескольких минут, чтобы понять, что это точно они. Тело батька было пригвождено вилами к стене, а мать, даже в смерти не выпустившая ножа из рук, лежала у камина. Это меня окончательно добило. Мама была, наверное, единственным лучиком света в этой серой жизни, которая согревала и дарила небольшую, но радость. А теперь и её не стало. Не выдержав, я упал на колени и начал громко рыдать; даже не рыдать, а выть. Я проклинал себя за свой побег, проклинал всё и вся, пытаясь заглушить боль от потери, но вместо того лишь усиливая её.       – И что изменилось бы от того, не сбеги ты в лес? – спросил Джеймс. – Думаешь, ты бы смог противостоять нападавшим?       – Возможно. – Лэндон встал у окна, скрестив руки. – А возможно и нет.       – Ну, если даже твоего крепкого брата уложили, то тебя, восьмилетнего оболтуса, и подавно прихлопнули бы как муху.       Одним словом, в одночасье я из, скажем так, изгоя превратился в изгоя-сироту. Больше не было ни места, куда можно вернуться, ни семьи, которая тебя примет. Словно какая–то неведомая рука просто взяла и вырвала всё это из жизни, оставив лишь зияющую пустоту и воспоминания. Но делать нечего, свершившегося не изменишь. Они умерли, но я–то жив! И я буду жить вопреки всему, даже если придётся выживать! Помирать мне не очень–то хотелось; наоборот, это было только начало жизни. Моей новой жизни.       Родных я похоронил прямо во дворе, в общей могиле. Ох и повозиться мне пришлось, просто жуть. Одно рытьё ямы чего стоило! А потом ещё сволакивать холодные и скользкие тела с разных концов двора. Да, они заслужили достойных похорон, но на это у меня не было ни времени, ни сил, ни денег. Когда мои родные оказались в яме, я положил сверху несколько мало-мальски целых досок и только потом начал закапывать. Вместе с телами в землю закапывалось моё прошлое. Было тяжко, чего уж юлить, пару раз даже слёзы накатывали, а в горле словно накапливался ком горечи и печали. Но таково прощание с былым.       Когда на месте ямы вырос небольшой холмик, я принёс несколько полевых цветов и посадил их прямо на могиле, для красоты. В изголовье установил небольшую табличку, где с кучей ошибок нацарапал «Здесь похаронины Йорн, Талия, Лейегельф, Грэгор, Итен и Морна». Это было необязательно, но пусть проезжающие путники знают, что когда–то существовали такие люди, со своими радостями и бедами. Постояв немного у холмика, я побрёл в сторону леса, моего нового и вечного дома.       После того дня время стало идти для меня несколько иначе. По–иному стало восприниматься и всё окружающее. Теперь я не рвался прожить каждый день ярко и насыщенно, как раньше. Жизнь в лесу стала серой обыденностью со своей рутиной, а не необычным приключением, каковым было когда–то.       – Ну и чем ты недоволен? – вопрос Тео был вполне обоснованным. – Ты продолжил жить в лесу, как того и хотел. К чему стремился, того и добился.       – Ты не понял, Старк?! Тот уход из дому был навроде бунта, протеста против отца. Тогда у меня словно отрасли крылья, понесшие мои тело и душу к свободе. Но в одно мгновение свободная жизнь превратилась в своего рода клетку. Со смертью родных бунтовать стало бессмысленно. К тому же, несмотря на разногласия с родителями и мой путь отшельника, я не перестал их любить, особенно мать. А тут и эта частичка души была утеряна безвозвратно…       В общем, в столь сумрачном настроении я прожил эдак полторы луны. После чего в один день собрал свои скромные пожитки и пошёл прочь из лесу. Решил идти на запад, к морю. «Устроюсь помощником на какое-нибудь рыбацкое судёнышко, буду ловить и чистить рыбу» подумал тогда я. А чего! Молодого парнишку, который хочет работать, оторвут с руками и ногами везде, где только возможно. Опять же море – это свобода и бескрайние просторы. Лес, конечно, прекрасное место для житья, отдыха и раздумий, но, как уже сказал, он стал моей клеткой. Клеткой, из которой нужно вырваться.       Выйдя на знакомую мне дорогу, я побрёл в сторону Темнолесья. Хорошо, что по пути мне попался мужичок, который вёз какой-то груз, и сам предложил меня подвезти. Так я и добрался до моря. Спрыгнув с козел телеги, помчался на пристань, чтобы поспрашивать насчёт работы. Те радужные иллюзии, построенные вначале пути, были разбиты: на всех лодках либо уже было достаточное число людей, либо вообще не требовались помощники.       Я сидел на пирсе, понурив голову, когда ко мне кто-то подошёл и окликнул меня грубым голосом. Это был коренастый и крепкосбитый мужик с широкой бородой и бритой головой. На ломанном общем языке он поинтересовался: не хочу ли я устроиться на судно? Мне потребовалось несколько раз переспросить его, ибо его растянутая и грубая речь делала его слова почти непонятными. По итогу мы смогли кое-как договориться, и меня наняли юнгой на торговое судно.       И вот это уже натурально новая страница моей жизни! Грядки, огороды, леса — всё это осталось там, на суше. Я же стал человеком моря.       Как позже выяснилось, судно принадлежало иббенийским торговцам, торгующим усом и жиром левиафана, а также изделиями из его костей. И, признаться, запахом этого чудища было пропитано всё на судне. Зато светильники, заправленные жиром, светили ярко-ярко; но и коптили, зараза, тоже будь здоров.       Команда была сплошь из иббенийцев. Все коренастые, бородатые, бритые наголо и чуток диковатые. Даже МНЕ пришлось срезать свои, несомненно, прекрасные локоны и обрить голову. Капитан - его звали Скорм Солёный - был единственным из команды, кто носил длинные волосы, кои заплетал в хвост. Только ему можно было носить такую гриву - мол, он достиг сорока пяти лет, что для моряка иббенийца достаточно большой срок. Что-то навроде знака почёта среди капитанов.       – Получается, среди иббенийских китобев ты бы пользовался немалым уважением? – не без улыбки спросил Эммет, расстянув последнее слово, и потрепал голову рассказчика.       – Э нет, дорогуша! Так это не работает, – ответил Форрестер, покачивая пальцем. – И вообще, ты охренел?! Я, по-твоему, похож на сорокапятилетнего косматого и коренастого мужика с бородой до самого хрена?! Да у меня даже на заднице волос нет, что уж про лицо говорить!       – Да уберегут нас Старые Боги от вида бороды у тебя на заднице. – В голосе Пирса слышалась надежда и одновременно страх от возможного зрелища.       В общем, дни на корабле шли довольно-таки интересно. Да, драить палубу, стирая руки в мозоли, бегать по качающейся палубе и лазать по канатам тяжело, но было что-то особое в этих действиях. Можно сказать, что то же самое я говорил и про лес. Разница есть: от долгого пребывания в лесной чаще деревья начинают казаться сплошной стеной, которая окружает тебя; в море такого нет - не может быть стен там, где нет даже их подобия. Море — это свобода, не только в ощущении пространства, но и в действиях.       Правда, эта свобода может и боком выйти. В хорошем и плохом смыслах. Мы шли мимо Блистающего залива и попали в полосу слабого ветра. Паруса вяло повисли, лишь слегка поддуваемые ветерком.       – Ветер спал, матросы! – рявкнул капитан. – По старой традиции, нужно его призвать! Смотри, küradi hjiir, как надо ветра призывать!       Я уж было понадеялся увидеть пляски с бубном или песни какие. Но нет! Команда встала спиной к носовой части судна, приспустила штаны и начала совместными усилиями пускать ветры. Представьте моё лицо в этот момент. Сказать, что я был удивлён, значит ничего не сказать.       – Что смотришь, мальчишка! – Капитану было явно не понятно моё удивление. – Знаешь ли ты, что малые волны могут быть предвестниками больших? Нет? То-то же! Та же хрень и с ветрами – наши маленькие ветерки помогут призвать ветер побольше. Главное стараться и верить.       Что самое интересное, ветер-таки пришёл и вновь понёс корабель вперёд.       – Позволь вернуться назад, – перебил Джеймс. – Как, говоришь, тебя назвал капитан?       – “Küradi hjiir”, – растянуто произнёс Лэндон. – Довольно-таки сложно произнести на общем языке. К тому же из уст иббенийцев оно звучит как “кюрааади хьйиир”. Да, у них такая речь, немного растянутая. А уж когда они пытаются говорить на общем языке тто она ста-ано-о-вится-я-я ещё боллее растя-я-я-нуто-о-ой. – Последние слова были явно пародией на странную речь жителей Ибба.       – И что это значит?       – "Чёртова мышь”. – От услышанного Эммет невольно прыснул, сдерживая смех.       – Мне интересно другое: как ты вытерпел столько времени в такой...благоухающей обстановке? – Вопрос стюарта был поддержан всеми слушателями. – И что они такое жрали, чтобы “призывать ветра”?       – Ох не знаю, Ухи-лопоухи! Ох не знаю...Но корабль я про себя называл “Пердучий моряк”, а не “Летучий судак”. А что касается твоего второго вопроса, то рецепт довольно проста - квашеная капуста, копчёное мясо кита с луком и чесноком и добротная пинта крепкого иббенийского пива. Можно ещё разваренным горохом сверху добавить, чтобы наверняка.       – Какие ужасти рассказываешь, Лэндон! – Тео аж немного передёрнуло. – Месяцы плавания на корабле, над которым всегда висит смрадное облако...Сурово.       – О, погоди-погоди! Это ещё цветочки...       Лордпорт. Сумерки. Наше судно стоит на якоре. Я сижу в вороньем гнезде и смотрю на воды Залива Железных людей. Вдруг снизу кричит старпом, зовя меня в трюм. Ну я и пошёл. Спускаюсь, внутри темень, не видно ни зги. Не успел я развернуться, дабы уйти, как мне заломали руки и повалили на ящик. Злобные смешки и звук рвущихся штанов не оставляли сомнений в дальнейшем развитии событий. А уж когда...когда...       – Можешь не продолжать, Лэн. – Джеймс перебил собрата, заметив его дрожь и срывающийся голос. Эммет положил руки на плечи Форрестера, желая успокоить. Тео принёс чашку воды, пока Хью тащил табурет.       – Ублюдки! – выругнулся поцелованный огнём дозорный       – А чего ты удивляешься? – Джеймс говорил спокойно и старался не обидеть Лэндона. – Кругом море, куча мужиков, ни одной женщины на лиги вокруг...       – Вот и драли бы друг дружку! Мало им, что ли?       – Может так раньше и было. Но...кому в удовольствие трахать волосатого мужика? – Старк чуть усмехнулся. – А тут такой привлекательный парнишка со смазливым личиком и гладкой задницей. К тому же, как правильно заметил Джеймс, вокруг море, в команде одни бывалые матросы... Прямо удача насильника – и отпор жертва не даст, и сбежать не сможет.       – Нда...умеешь ты поддержать, Тео!       – Не-не, он прав. – Лэндон смотрел в пустоту. Такие воспоминания прошлого явно не отпустили парня, заставляя вздрагивать от одного упоминания. – Всё верно. Именно по этой причине меня и взяли на корабль. А я-то думал... Судьба любит ломать все наши ожидания, надежды и чаяния.       С той ночи будни на корабле изменились. Днём я был обычным юнгой, а с наступлением сумерек становился игрушкой для траханья, тряпичной куклой. Меня перебрасывали от одного моряка к другому, не давая передохнуть. Капитан по началу пытался это пресечь, но вскоре сам стал активно пользовать меня. Только после часа волка команда разбредалась на отбой, оставляя меня одного, обессиленного, покинутого, надломленного. Лёжа на тюке и укрывшись какой-то дерюжкой, я плакал и молил богов послать мне скорую смерть. Так было в первую неделю. Потом слёзы высохли, им на смену пришла апатия и уныние.       Но даже во мраке отчаяния найдётся лучик надежды.       “Пердучий моряк” прибыл в гавань Ланниспорта. Поскольку город явно немаленький, то стоянка затянется на неделю, не меньше. Команда судна стала чаще пропадать в трактирах, пабах, борделях и прочих злачных местах. Обо мне, по сути, забыли. На корабле, окромя меня, оставалось от силы три-четыре человека, чтобы за кораблём следить. Четыре дня наблюдений дали понимание приблизительного времени возвращения матросов. На пятый я бежал.       Час соловья стал часом свободы. Дежурившие на палубе матросы покинули свои посты, как это бывало не раз. Собрав небольшой узелок и взгромоздив его на спину, я перелез через фальшборт и пополз к якорной цепи. Судно стояло недалеко от пирса, и был шанс доплыть до него до возвращения этих тварей. И сделать это нужно было..,не поднимая много шума. Что, надо сказать, сложно сделать, когда твои руки скользят по холодному железу. Исход очевиден – моя туша ухнула в холодные воды гавани. Пришлось какое-то время прислушиваться к шумам на палубе. А дальше последовал бодрящий заплыв до пирса.       – Суров! – сказал Джеймс. – Я и в полдень порой не решался купаться возле Утёса, а ты в предрассветный час полез.       – Ну так! Северянин же!       Кое-как добрался я до этого треклятого пирса. Промокший и продрогший до костей. Но медлить нельзя, нужно уйти как можно далеко от пирса, как можно глубже в город. “Ебенийцы найдут – плохо будет”, подумалось мне. И я бежал, бежал и бежал. Пристанище нашёл в трущобах, в каком-то полузаброшенном доме. Лучше, чем ничего, правда? Где-то на неделю...две...три я вернулся в свою прежнюю, лесную, жизнь. Только шалашик сменился каменным домом с прохудившейся крышей, а вместо кроликов и прочей живности я охотился на крыс и голубей. Иногда даже удавалось обменять мясо голубей на несколько медяков или четвертинку хлеба. В принципе, на то, чтобы не сдохнуть с голоду, хватало.       – И каковы крысы и голуби на вкус? – Поинтересовался Хью.       – Крысы жирноваты, а голуби суховаты. Собаки повкуснее будут.       – Так ты ещё и собак жрал?!       – И собак, и кошек, – спокойно отвечал Форрестер с таким интонацией, будто это в порядке вещей.       – И тебе не было их жалко? Хоть на малость?       – Когда просыпается голод, засыпает жалость. Запомни это.       – И что же произошло через три недели? – спросил Тео, разлёгшийся на койке. – Снова судьба толкнула к странствиям?       – Можно сказать и так...       Я ж не сидел в своей халупе, влача бессмысленное существование. Первые дни да, но тогда мне нужно было скрываться. Но потом сия надобность отпала. Для начала обошёл квартал, где находилось моё пристанище. Потом пошёл в другой, третий и так далее.       – И где же находилось твой “дом”?       – Ой, так и не скажу...Ну, коли от него идти на север, то можно выйти на небольшую площадь, откуда идут улица пекарей и переулок, где я видел красный фонарь.       – А, кажется понял! – воскликнул Ланнистер, подойдя к узкому окошку. – Мушиная улочка – нагромождение трущоб в восточной части города. Там, поди, ещё недалеко видны городские стены видны, да?       – Верно, златовласка, верно.       В общем, в одну из таких прогулок довелось мне наткнуться на столпотворение. “Замышляют поди чего? Пойду гляну”. Чем ближе к толпе я подходил, тем понятнее было, что за ней нечто интересное. Пришлось лезть на дерево, чтобы посмотреть, ибо протискиваться через сборище было гиблым делом. Оказалось, что люди собрались посмотреть представление. Актёры просто дурачились, разыгрывая явно несложную комедию на потеху публике. В конце же им кидали медяки. Мне стало интересно, посему стал чуть ли не каждый день ходить на ту площадь, пока не выяснил, что эти скоморохи не выступают в одном месте дня подряд.       – Погоди-погоди! – Эммет вскочил и прервал сотоварища. – Я догадываюсь, что было дальше! Тебя увлёк театр, и ты присоединился к бродячим артистам. Я прав?       – Верно! Как ты угадал?       – А я догадливый.       Если кратко, то так и есть. Два года мы бродили...Ой, га-стро-ли-ро-ва-ли. Так это называется. От замка к замку, от города к городу, от деревни к деревне. Где-то останавливались на неделю, а где-то только на ночь. В крупных городах и поселениях оставались на месяц, а то и больше. Бывало, что и лорды нанимали нас для выступления. Например, когда у нас было выступление в деревеньке рядом с Хайгарденом, к нам подошла группа людей с предложением выступить для их лорда. Именно тогда я понял значение слов “роскошь” и “богатство”.       Но вот мы прибыли в Старомест. На этот город у нашего мастера Клопено были большие планы. Места выступления расписывались по дням. Но самой главной целью было выступление в Высокой Башне, перед богатейшим домом Простора. – Все эти выступления, мой дорогой Соловей, – говорил он, – лишь дорога к владыкам Староместа. Мы должны постараться и воздадутся наши старания.       И первые две недели всё было хорошо. Каждый вечер мы собирали толпу и неплохо зарабатывали. А в тавернах нам платили едой за выступление. Мы купались в обожании публики, а артисты постарше нередко водили в наш фургончик особо впечатлённых зрительниц. Одним словом, неплохие были деньки. Но всё изменил один чёртов квартал!       Одно из выступлений планировалось провести на площади, примыкающей к небольшой речушке в дельте Медовички. Полное отсутствие людей и запустение должны были насторожить старика Клопено. Но нет же! Мы установили сцену, декорации, актёры намалевали себе грим...и никто не пришёл. Ни днём, ни вечером. Этак простояли мы до ночи, а наутро выдвинулись на другую, более оживлённую, точку. Но от нас теперь шарахались как от прокажённых и обходили стороной. И так было на остальных площадях и улицах.       Чёрная полоса наступила для нашего театра. Деньги кончались, артисты уходили. В конце концов, из труппы в девять человек остались только Клопено, я и блохастый котяра Уголёк. Старик пропивал последние гроши, по вечерам плачась нам с Угольком о своей непростой жизни. И именно из-за выпивки моя жизнь в очередной, сука, раз изменилась.       – Не удивил. Алкоголь любого по кривой дорожке поведёт.       – Неееет, Огонёк, тут иная хрень...       В один из вечеров Клопено пришёл в наше обиталище в компании какого-то бугая.       – Прости меня, Соловей. – Это было последнее, что я услышал от него. Громила одной рукой сгрёб меня в охапку, а второй кинул старику солидных размеров мошну. Понимаете? Меня продали как скот! Человек, за два года ставший мне другом и наставником, продал меня ради монет, которые явно намеревался пропить! В тот день вся моя вера в людей была растоптана. Хм, одиннадцать лет, а уже неверие по отношению к людям.       Здоровяк притащил меня в довольно приличное здание. Клумбы у входа, красный фонарь, освещающий путь...       – Стой-стой! Тебя притащили...в бордель?       О да, в бордель. “Лавка историй” назывался. Или называется?.. Хозяином там был молодой мужчина с острыми чертами лица, холодным взглядом и голосом, которому волей-неволей начинаешь внимать. Его называли Архивариусом. Только так и никак иначе. Как сейчас помню: чёрный берет с фазаньим пером, тёмно-фиолетовые, почти чёрные, одежды с серебряной вышивкой и трость с ястребиной головой. Не приведи Семеро попасть под удар этой трости! Рёбра пересчитает мгновенно.       – Теперь ты – моя собственность, – сказал он, когда меня приволокли в его кабинет. – Твоя жизнь – моя. Запомни одно: здесь ты либо работаешь, либо подыхаешь с голоду. Никаких компромиссов! Кров, пища и заработок в обмен на нелёгкий труд – это честно, неправда ли? – Видя, что я всё уяснил, он продолжил. – Раз уж ты будешь тут работать, то тебе надо дать новое имя. Хм...прозвище Соловей дано явно не просто так...мои девочки сравнивают тебя с лэ. Придумал! Лэндон! Теперь твоё имя Лэндон!       Соловей умер, но родился Лэндон. Новое имя – новая жизнь. Что ж, мне не привыкать...       В борделе я провёл лет эдак шесть. Сначала год меня обучали всем премудростям шлюшачьего ремесла. При этом гоняли по разным мелким поручениям. И это было единственной возможностью выйти из этого “греха и болезней”, как позже выразился один мой клиент из септонов. Через год теория сменилась практикой. Вспоминались давно забытые ночи на иббенийской посудине.       Надо отдать Архивариусу должное. Он не только обеспечивал нас едой, кровом и деньгами, но и помог мне забыть о кошмарах детства. Как у него это вышло я не знаю! Но воспоминания отступили. Моей благодарности не было предела. Только потом дошло до моей бестолковки, что он действовал из обычного расчёта: зачем ему шлюха, трясущаяся и плачущая при каждом уединении! Как бы там ни было, со временем я втянулся в это ремесло. Рос в окружении проституток и проститутов. Что бы сказали мои покойные родичи?       – До чего же ты дошёл! – с завыванием ответил Стаут.       Шесть лет прошли практически незаметно. Каково было моё удивление, когда вместо щуплого мальчишки в зеркале отражался подтянутый юноша с красивым личиком и такой же красивой задницей. Эти годы “выковали” из меня мужеложца; дамы меня практически перестали интересовать.       – А как ты на Стене-то оказался? – вопрошал Джеймс.       Я бежал. Снова. Уже в который раз. Это было в начале июня. Дождался, пока Архивариус отбудет на Арбор к другу, а потом, прихватив накопления, одёжу, сколько-то еды и стилет, бежал. Сначала, за плату, доехал на перекладных до Горького Моста. Хотел было двигаться дальше, к Королевской Гавани, но установившаяся там тирания Мартелла как-то не привлекала. А посему двинулся на север, в Речные земли. Да-да, в самое пекло... Узнав в Каменной Септе о надвигающейся войне Севера и альянсом речников и долинцев, направился в Солеварни. Там уже продал всё тряпьё и стилет, чтобы оплатить койку на корабле до Белой Гавани. Ну, а дальше, полагаю, рассказывать нет смысла.       Таков он, мой путь. Начался на Севере и закончится на Севере...

***

      – Да, – протянул Теодор, когда друг закончил сказ. – История так история! За окном уже стемнело. Дозорные не заметили, как прошёл день. И как прошёл ужин, что было куда досаднее.       – То есть Лэндон – не имя, данное при рождении? – уточнил Эммет.       – Верно. Я избрал его, потому что...оно красивое.       – И всё-так как тебя зовут на самом деле? – Тео действительно было интересно узнать, как и всем остальным.       – Не слишком ли много откровений для одного дня, Волчонок! – не без наигранности ответил Лэндон. – Всему своё время. Когда-нибудь...возможно...я скажу. Но не сегодня.       Друзья разбрелись по койкам, переваривая всё услышанное. Тео перед сном вспомнил слова старика Уайтхилла. Действительно, судьба самого Тео, судьба Гриффа, судьба Лэндона, судьбы всех собратьев...Ни одна из них не легче и не тяжелее, чем у остальных. А теперь они все связаны присягой. И для них нет дороги назад.