Никто. Просто фанатка

      Прошло две с половиной недели. Не то чтобы меня всё случившееся выбило из колеи или, наоборот, не тронуло. Нет. Эта встреча, как бы я в ней ни сомневалась, переключила во мне какую-то кнопку, и я стала смотреть на некоторые вещи совершенно другими глазами. Храня браслет кумира в небольшой шкатулке, я каждый вечер перед сном смотрела на него и обещала себе, что рано или поздно верну владельцу его аксессуар. И словно бы это сплетение ниток с бусинами придавало мне сил, разрушая уверенность в сплошной чёрной полосе.       И первой победой после столь сокрушительного поражения в аэропорту стало то, что я смогла отстоять себя, когда редактор собрался выгнать меня из издательства с большим скандалом. Дело в том, что Хопкинс за тот день не выбросил из головы мысль о скандале с участием звезды. Поэтому, вернувшись на работу, я застала разъярённого редактора, метающего из глаз молнии. Он требовал назад фотографии, но я не могла их отдать, поэтому сказала, что выбросила за ненадобностью. В словах шеф не стеснялся. После пяти-десяти минут беспрерывного крика и обвинений он указал мне на дверь. Я — заплаканная, с размазанной тушью — встала и уже собиралась уйти, но потом резко передумала. И вовсе я не собиралась утверждать, что без уборщицы их контора прогорит — хотя это и было очевидно.       — С какой это стати? — резко спросила я, а Хопкинс фыркнул от неожиданности. — Вместо того чтобы сказать спасибо за то, что я уберегла вас от «утки», от последующих судебных разбирательств, вы меня ещё в чём-то обвиняете? Похоже, ваши слова насчёт «серьёзного издательства» та же дрянь, что и репортаж вашей секретарши. Бессмыслица и ложь. Идите тогда сами к чёрту с вашей вшивой газетёнкой, которую даже в лоток животному положить будет противно!       Ну, я погорячилась, что поделать. Я была жутко расстроена и не особо волновалась за последствия. Но, скорее, мне повезло, ибо на моего босса такой холодный душ действовал безотказно и, как оказалось, в мою пользу. Он несколько минут смотрел на меня, тараща глаза, а потом расхохотался и сказал, что, мол, «поспешил с выводами», и я, по-хорошему, права.       Волей случая, я таки осталась в «ST News». Мистер Хопкинс уже на следующее утро забыл и о фотографиях, и о нашем разговоре и переключился на скандал на Волл-стрит. Я же решила, раз мне везёт, надо от удачи брать все. Поэтому целый день, не жалея времени, попадалась на глаза редактору, говорила отзывы о статьях, как бы намекая, что в этом тоже что-то смыслю. Такими темпами дело сдвинулось бы с мёртвой точки года так через два. Но, на моё счастье, я мыла полы в кабинете шефа как раз в тот момент, когда он заговорил о своём юбилее с помощником. Из разговора стало понятно, что вечеринка хоть и будет маленькая, но даже это событие надо запечатлеть. А виновника торжества так некстати стала душить жаба, мол, жалко на фотографа деньги — он всё равно напьётся и ничего не сделает. Я сперва хотела разубедить его в этом и защитить своего коллегу-незнакомца, а потом вдруг подумала: на скупости именинника можно неплохо заработать. И предложила себя в качестве фотографа. И вечер прошёл на ура. И Хопкинс остался мной доволен. Именно так я стала внештатным фотографом «про запас».       Всё бы ничего, но мысль, что всё может вдруг рухнуть, не оставляла меня в покое. У меня не было дома — магазин мог закрыться со дня на день, у меня не было работы — репортажей мне, естественно, ещё не поручали, у меня не было уверенности в себе. И это самое ужасное. В России я была просто воплощением твёрдости характера и уверенности в своих поступках. Но здесь, особенно, после «ужина с кумиром», которого я даже не узнала, за каждым моим поступком следовала мысль «А вдруг…», «А если…». Я боялась сделать шаг в сторону — пойти поискать более перспективную работу или постоянный дом. Лишь вечером, сидя перед телевизором, закутавшись в плед, я говорила себе, что так нельзя и завтра обязательно сделаю новый шаг. Но наступало завтра, а я ничего не меняла в течении времени и действий. Видимо, судьбе стало со мной скучно, и она решила сама сделать первый шаг.       Стояло солнечное утро понедельника. Живо расправившись с работой по созданию «шедевра» из хаоса, я сидела перед зданием редакции на новенькой скамье, поставленной в честь недавнего праздника. Первым на работу, к моему удивлению, пришёл сам мистер Хопкинс. Размахивая портмоне в одной руке и еле удерживая кипу бумаг в другой, он вскарабкался на ступени редакции и попытался открыть дверь. Ему это было явно неудобно делать, поэтому в дело вмешалась я, решив помочь. Мою помощь, как и всегда, шеф расценил со своей стороны, то есть подмял обстоятельства под себя. Буркнув: «Пошли поможешь», он поплёлся в свой кабинет. Затем дал задание разгрести бумаги — «статьи в номер сюда, «обрезки» в корзину». Я начала заниматься этой нудятиной, перекладывая бумажки по разным стопкам. Не то чтобы мне было лень этим заниматься. Просто скучно. Всё помечено — положи просто туда, куда надо. Но шефу не объяснишь, что я не секретарша, которая ещё дома и красит ногти, а фотограф и уборщица, пусть и внештатная. Однако, когда в руки попала статья об открытии выставки знаменитого фотографа Томаса Гаррингтона, я поняла, что провидение благосклонно ко мне.       Стоит объяснить, что Томас — король своего дела. В двадцать лет он открыл свою студию, потом выставку, а сейчас, спустя двенадцать лет, он тот, кого зовут знаменитости на семейные «торжества», чтобы выглядеть «царями и царицами», пусть даже носясь по корту за теннисным мячиком с паклей на голове. Гаррингтон не задерживается на одном месте дольше одного дня. Всегда в пути, всегда в поиске. Сегодня он может устраивать фотосессию Питта и Джоли, а завтра болтаться на канате над Ниагарой. Словом, это ещё один человек, которым я восхищалась. И этот человек, как оказалось, сегодня в Нью-Йорке, открывает новую выставку. Стоит ли говорить, что я решила туда попасть?       К вечеру, напившись валерьянки, перемерив десятки нарядов пришедшей на помощь Мэри и, в конце концов, одевшись как всегда — джинсы, футболка, кожаная куртка, — я вооружилась фотокамерой и отправилась за удачей.       Выставка проходила на бывшей подземной парковке. Народу собралось достаточно, чтобы не выделяться, но и не сливаться с толпой. Я уже около получаса торчала у фотографии одного пейзажа и не двигалась прочь. Пейзаж, что говорить, был изумителен, но у меня стояла цель — пообщаться с его автором. А нет ничего проще, чем привлечь внимание фотографа, прозябая у одной из его работ с шокированным видом. Результат не заставил себя долго ждать: вскоре ко мне подошёл высокий подтянутый мужчина с взъерошенными волосами, похожий на богатого студента-хипстера. Обознаться второй раз было бы не простительно. И как бы внутри всё ни подрагивало от восторга, виду я не подала, отчаянно стараясь заглушить подступающий восторженный писк.       — Что вас так заинтересовало, мисс? — вежливо поинтересовался мистер Гаррингтон, и от его британского акцента у меня слегка подкосились ноги.       — Потрясающая работа! — восхищённо воскликнула я. — Простой пейзаж, но удивительно цепляет. Напоминает дом, — ностальгически вздохнула я. — Хоть это и совсем разные места. Есть здесь что-то хрупкое, тёплое и родное. — Смущённая улыбка скользнула по губам.       — По-моему, самый обычный снимок, не самый достойный, — сухо прокомментировал Гаррингтон.       Я закатила глаза:       — Вы в этом что-то понимаете? — Он едва дёрнул бровью, а я многозначительно хмыкнула. — Раз автор выбрал этот пейзаж, значит, видит в нём что-то особенное, значимое, что заставит человека остановиться. Не так ли? — Томас Гаррингтон только уклончиво улыбнулся, промолчав. — Нет уж, отвечайте. Кто вы такой, чтобы так категорично судить?       — Кардинально?!       — Да! Вы могли сказать: «Мне та понравилась больше этой» или «Мне кажется, что в той фотографии больше цвета и яркости». Но нет, вы рубите с плеча: недостойна! — Я говорила с экспрессией, активно жестикулируя, как Джек Воробей, у которого только что увели корабль.       — А вы, значит, что-то в этом понимаете?       Я сощурилась и фыркнула:       — Странный вопрос от человека, который осмотрел мою фотокамеру до миллиметра. — Гаррингтон легко рассмеялся. — К слову о компетентности. Вы больше похожи на человека, который притащился сюда, чтобы сделать кому-то одолжение, чем на искренне заинтересованного любителя искусства.       Фотограф расхохотался ещё пуще, но потом всё же решил объясниться:       — Да, тут вы правы, я здесь только потому, что делаю одолжение своему менеджеру, хотя предпочёл бы снежную пургу в Антарктиде, но увы. — Он забавно пожал плечами — фирменный жест, — и моя конспирация снова оказалась на грани краха. — Я, действительно, кое-что во всём этом понимаю и считаю эту работу… гхм… откровенно слабой. Хоть уже не уверен в своём мнении. И, думается, имею на это полное право. Как её автор.       Я придала лицу вид абсолютного смущения и растерянности, а потом постаралась обыграть попытку успокоиться: выпустить часть эмоций было невероятно приятно, будто до этого я соревновалась с кем-то в умении задерживать дыхание.       — Всё равно, — кашлянула я, — это не даёт вам право так отзываться о прекрасных работах! Вы предвзяты!       Гаррингтон покачнулся на пятках, посмотрел на меня, затем перевёл задумчивый взгляд на снимок. Вид у него был задорный и вместе с тем крайне спокойный.       — Что ж, мисс, — развёл он руками, — вы меня практически убедили. Собственно, этот пейзаж повесили случайно, по ошибке. Но, видимо, он ждал именно вас. Я подарю его вам! — просиял Том, тут же снимая картину.       Я молча потеряла челюсть. Нет, это, конечно, прекрасно и великолепно, и я уже вижу будущее, где буду молиться перед этим пейзажем, но мне нужно чуточку другое!       — Огромное спасибо!.. — Взгляд просиял шокированной радостью, щёки ощутимо припекало.       Спустя пару часов я прохаживалась возле выставочного зала, ожидая выхода последних гостей. Такая уж у маэстро привычка — приходить первым и уходить последним. Когда последняя пара покинула зал, я направилась туда и завела разговор с улыбчивым фотографом. Если Джонни был для меня ярчайшей путеводной звездой по жизни, то Томас — вдохновителем по части профессии, оттого, соскребя запасы наглости в самонадеянный кулак, я надеялась набиться к Гаррингтону в ученицы, ассистенты, да хоть бы и в рабы! Ну и к тому же скоро должен был состояться благотворительный вечер в Лос-Анджелесе — сборище всех «Самых», и без Томаса мероприятие бы не обошлось. Та ещё задачка… И верно, как и следовало ожидать, Гаррингтон удивился столь странной, мягко говоря, просьбе и отказал.       — Если у вас все, мисс, я пойду.       Я заплакала — натурально и громко, от разочарования и отчаяния.       — Конечно, конечно… Это всего лишь был мой единственный шанс.       — Шанс на что? — спросил Гаррингтон.       — Я приехала из России. Меня должны были взять в университет для обучения по обмену, но внезапно моё место исчезло, и меня просто выкинули на улицу. У меня украли все вещи, и я вынуждена донашивать чужие, которые мне велики. Я каждое утро разгребаю беспорядки в каком-то журнале, где шеф и понятия не имеет о журналистике. И всё это ради одного: мне нужно увидеться с человеком, которому вы запросто пожимаете руку. Я всю жизнь жила с этой мечтой и просто не имею права сдаться, хоть и шансы мои равны нулю! Многое в моей жизни зависело и зависит от этого человека, а я понимаю, что так и останусь предметом для уборки, если упущу хоть одну возможность. А вы просто так отвечаете, что я сошла с ума. Вспомните себя — да, я знаю вашу биографию наизусть! — как вы умоляли вашего учителя взять вас в тур? Он дал своё согласие, и теперь вы — это вы. И вы, Томас Гаррингтон, заявляете, что вам нет дела до чужих занятий и стремлений?! — Я трагично всхлипнула, утёрла слезы и пошла прочь, оставив фотографа в тишине.       Свежий ночной ветер обдувал лицо, высушивая дорожки от слез. Мой шанс плевать на меня хотел… Я поглубже вдохнула и перевела взгляд с тёмного неба на кружок света от фонаря. Возле столба сидела дворняжка довольно упитанного вида и деловито чесалась за ухом. Я подготовила камеру и, сев на асфальт, поджав под себя ноги, начала снимать лохматую каштановую модель. Собаке, впрочем, было всё равно, но теперь мне думается, что появилась она там по чьей-то доброй воле.       — Неслыханно! — раздался позади меня голос. Я обернулась и встретилась с ошарашенным взглядом Гаррингтона. — Ей только что в жёсткой форме отказали, а она как ни в чём не бывало фотографирует какую-то дворнягу! Да ты помешанная! — по-доброму восхитился Гаррингтон. Я с улыбкой пожала плечами, мол, само собой. — Если ты завтра… Ой, нет!.. уже сегодня. Если ты сегодня, в четыре двадцать утра будешь в аэропорту Кеннеди в итальянском кафе, то получишь тот шанс, которого так хотела добиться.       Я запрыгала от радости, хлопая в ладоши. Но под наигранно-суровым взглядом своего учителя (на что я смела надеяться) мгновенно успокоилась и, попрощавшись, понеслась домой.       На следующий день, пережив все страхи взлёта и посадки, съев несколько пачек M&M, примерно в два часа после полудня я вышла из здания аэропорта Лос-Анджелеса вместе с Томом Гаррингтоном, полная надежд, что здесь все пойдёт совсем иначе, чем в Нью-Йорке. И в доказательство этого торговец прессой протянул мне толстый журнал с большой статьёй и разворотом с Джонни Деппом. Да. «Бери, что хочешь, и не отдавай обратно!»