Когда минуют дни тоски

      Словно эта длинная и неоконченная история продолжает писаться чьими-то руками. А когда это началось?       Люди жестоки к тем, кто не может помочь даже себе. Эту горькую правду уяснил Мидория, когда ему исполнилось 4 года. Беспричудный, незаметный, тихий и слабый. Он продолжал жить, будто в его жизни все еще есть то, что называется счастьем. Сказать по правде, он так думал.       — Урод. — В голове он снова слышит голос. В ушах звенит, а разбитые колени все никак не могут притупить ноющую боль в животе. Во сколько закончатся занятия?- Единственный вопрос, который волновал омегу, пока его избивали куда придётся.       — Ничтожество, ты что, мазохист? — Мальчик слышал эти слова слишком тихо, боль перебралась в уши.       — Заканчивай, Бакуго, он так пошевелиться уже не может, ке ке ке. — Сказал тот, кого парень даже не знает. Улюлюкая что-то обидное, они оставили его в покое.       Мальчик перевернулся на спину. Обед. Пот катился дорожками по лицу, освящённому лучами полуденного солнца, хотя Мидория и лежал в вонючем переулке.       — Они ушли. — Мальчик лишь слушал гудящий звук. Мотор противно булькал и пыхтел. Автобус тронулся с остановки. Поднявшись, Мидория осмотрел свои «боевые ранения». Дабы не волновать и так переживающую мать, не спеша, шагом он направился к своему рюкзаку. Пластыри и перекись - его верные помощники уже четыре года. Пускай мальчишка еще не знает, что он омега, он, думая об этом, замечал, что намного слабее и меньше других детей. Ему было 8 лет.

***

      — Омега, черт, вы слышали, Мидория оказался омегой!       — Никто не сомневался! Эта шваль на альфу и близко не походила!       — Еще и беспричудный! Как вообще, людей как он, земля носит?       — Интересно, когда у омег начинается течка? Уверен, что эта подстилка будет прыгать на каждом, кто хоть разок зажмет его в углу!       — Чего гадать, если можно попробовать!       — Что думаешь, Бакуго? — После этих слов, сказанных кем-то из толпы, В классе повисла тишина. Оскал его зубов помнил каждый, каждый помнил этот тяжелый воздух, который душил их, не давая лёгким с очередным вдохом наполниться воздухом. Так и прошли мучительные три месяца.       Мидория похудел. Не сказать, что это хорошо. Парень стал казаться намного слабее, намного беззащитнее. Это не помешало издевательствам, которые он так долго терпел, перейти в нечто-то большее, опасное и болезненно жгучее, такое, что даже инстинкты кричали об угрозе. Но ничего не поделаешь. Парень терпел и молчал. Он старался думать, что это кошмар, который пройдет как сон, стоит ему проснуться.

***

      Мидории минул 16 год. Как автор, я буду не прав, если скажу, что это подходящий возраст для пробуждения его звериной сущности. Омеги- парни неподатливы. Их организм сложнее, чем у омег-девушек. Парень отставал в «этом» развитии. Да, за последние несколько лет он изменился. Не изменились лишь издевки. Пускай его били сильнее, он терпел. Но его звериное «я» скулило от боли, от давящего на уши звона, от дурной крови, что рвотой рвалась наружу, желая лишь излиться, чтобы не нагружать и так калеченое тело. Терпел внутри, но кричал снаружи, за что периодически получал оплеуху еще сильнее, чем в первый раз.       Бакуго развлекался, как душа тому желала, и стоило ему завидеть этого маленького омегу, как зверь внутри него начинал пускать слюни. Да, Бакуго тоже терпит. Терпит, чтобы за очередным «времяпровождением» с этим уродом, не набросится и не сожрать его, отдавшись тонкому и дикому ритму. Альфа всегда знал, кем он будет. Да, властный и сильный. Он всегда таким был, с самого детства. Как только он узнал о своей «другой» стороне, следом за вестью появился и запах. Запах пепла, свежих углей январского костра. Он дурманил омег одну за другой. Слишком быстро. Они были готовы вдыхать его постоянно, но их желание перерастало в сжигающую слизистую боль, когда тот начинал злиться. Теплый и властный он становился резким. Вокруг чувствовался запах гари, воздух становился тяжелым, отчего у омег, к слову, даже у альф кружилась голова до потери сознания. Его пыл и нрав сводили с ума всех представителей слабого пола. Набираясь сексуального опыта, Бакуго втрахивал омег, что сами стелились под него, думая, что они тот или та, кто укротит зверя глубоко внутри. Катсуки не получал хорошей разрядки, сколько бы он не трахал своих пассий, а доводил он их до изнеможения, до того состояния, в котором ноги подкашиваются. По окончанию «игр» они даже соображать не могли, готовые обоссаться от этого чувства, что сейчас их нутро, полностью податливое и далеко не невинное, сжимает все крепче ствол, стараясь оставить в себе хоть каплю его семени. Но Бакуго никогда не кончал внутрь, кем бы ни был его партнер.        На следующий день на подстилку смотрели с таким презрением, что последнего пробивало в истерику. Он выкидывал их как мусор, ему было совершенно плевать на то, что у него с кем-то была близость. Они не первые и, похоже, не последние. Вот только когда он вдалбливал его или ее, а именно так и было, Бакуго любит грубый секс, он всегда закрывал глаза. Короткие темные волосы, веснушки на щеках, плечах и шее, закатанные в экстазе глаза. Как только блондин заканчивал, он чувствовал все большее отвращение, как к самому себе, так и к его мешку на ночь, что грузом упал на кровать. Противно, но ничего с этим поделать он не мог. Так и проходил его год старшей школы.        Накануне экзамены. Им выдают анкеты для выбора последующего пути. Бакуго сильный, он будет первым, будет, черт его дери, героем, который превзойдет Всемогущего. Он выбирает UA. Но его глаза налились кровью, как только он видит, что поверх чьей-то анкеты лежала еще одна. Знакомый почерк, знакомое имя, знакомая фамилия, знакомый логотип UA. Распираемый гнев спустился на парту, что уже не раз летала от этих ядерных кулаков. Они одни после уроков. Этот уродливый тупой омега и он. Он ясно видел вжавшееся в пол тело, глаза, полные звериного страха, руки, что дрожали, как осиновый лист, слезы, что вперемешку с грязью текли уже и без того солёным щекам, перемешиваясь с кровью, потом, оседая на краях губ, скатываясь на подбородок. Эту встречу прервал преподаватель, что по пути домой вспомнил о том, что забыл забрать свой мобильный. Бакуго исчез, а пока Мидория обливался слезами и потом, глотая воздух очень тихо, чтобы не было слышно, лежа под партой. Учитель наконец-то нашел то, зачем проделал этот путь, удалился, закрыв за собой дверь. Омега почувствовал некоторое спокойствие, пока ручка двери не повернула вниз. Глаза сузились от переполняемого страха, смешанного с отчаянием, рвота комом подступала к горлу. Но ничего. Дверь не открылась. Конечно, она ведь заперта. Но прошли лишь секунды, и в нее начали остервенело бить то ли ногами, то ли кулаками. Омега не знал, куда себя деть, хотелось удавиться, ноги почти не держали из-за ноющей боли, но стоило адреналину хоть немного достигнуть своей "точки отсчета", Мидория, распахнув окно, спохватился бежать, бежать, пока его не поймали. Первый этаж, здесь нет ничего опасного, но Бакуго забылся, забылся из-за клокочущей ярости. Когда же дверь открылась, слетая с петель, он, войдя в класс, поостыл и выругался. Окно было открыто.        Перед самым экзаменом Омега никак не мог уснуть. Он думал. Думал о том, что он будет делать. Мечта стать героем, даже будучи таким слабым, являлась мёдом, что лечил все синяки и раны, что он получал, стоило лишь выйти за дверь квартиры. Ночь прошла как в тумане. Утром омега выполз из своей кровати. Совершенно сонный и обезображенный жгучими синяками он направился в душ. Сказать, что все прошло шатко, ничего не сказать. Омега не ел, его мозговая активность упала и сосредоточилась на поддержке жизнедеятельности организма. Пока кислота разъедала его желудок, принося некий дискомфорт, он пытался переварить задания, данные в письменном тесте. По исходу двух часов все сдали листы. Делая самопроверку, парень понял, что не набрал даже половины тех баллов, что нужны при поступлении. Но самое худшее еще впереди. Практика на поле боя и хрупкий омега. Страх не сковывал, он толкал вперед, но что мог сделать такой как он? Спрятаться, сбежать? А как же то будущее, что он пытался построить? Как бы там ни было, суровая реальность загнала его в угол. Дрожа, стирая пот, слезы и свое наболевшее «не могу», Юноша сидел в здании, прятался, молился, чтобы его никто не нашел. Экзамен закончился нестерпимо больно. После долгого отсутствия движения, в теле появилась судорога. Он вышел последним. Он вышел проигравшим. Он провел в комнате 5 дней. Закрылся от всех. Мать, конечно, думала, что его беспокоит результат, пускай она надеялась, что он справился, в душе она понимала, что он ее слабый и самый любимый сын-омега. То, что у нее осталось.       — Изуку. — Голос матери был тихим, еле досягаемым ушей, но уловимым в этой кромешной тьме. Шторы закрыты так, что в комнату не просачивался ни один лучик света. Напряжение росло.       — Изуку. — Снова послышалось из-за двери. - Письмо... Его надо забрать..       Спустя минут 5 послышалось копошение, из комнаты показалась макушка. Мать дрогнула, как только сын вышел из комнаты.       — Изуку, Я волнуюсь. Ты не ел? Пил ли вообще? — Все ее бесплодные попытки прервались легким касанием руки до ее платья.       — Все в порядке. — Поджатая, совсем тусклая, но такая теплая улыбка появилась на его лице. Инко помнит, помнит, как сынишка хватался за ее фартук, рукава, футболку, юбку. Жест, что означал не волноваться, все в порядке, не беспокойся обо мне. Но так ли это на самом-то деле?        Закончив приводить себя в порядок, омега направился в школу. Привкус утренней слюны был ужасным, что можно сказать и о волосах, которые он так и не смог расчесать, как ни старался, поэтому пустил все на самотёк. Мешки, что не сходили уже несколько дней, сейчас напоминали дыры, черные, смуглые и большие. Впалые щеки, форма казалась безмерной на его теле. Он потерял 7 килограмм.        Утренний ветер заставил глотнуть сжатые легкие, казалось бы, разряженный воздух. Лицо порозовело. Оказывается, омега «не дышал». Кое-как дойдя до комнаты ожидания, Мидория сел на свободную скамью. Кроме него и еще двух человек, которых он даже не помнит, никого не было. Они из другого класса что ли?        Когда прозвучала его фамилия, Изуку медленно подошел к двери и, хватаясь за ручку, он обнаружил, что дверь собираются открыть. Не удержавшись напору с другой стороны, омега падает прямо на виновника, последний в свою очередь, даже не дрогнул. Кое-как извинившись, он поднимает свои большие глаза, его лицо бледнеет. Страх. Картина маслом, ведь тот, кто стал его «опорой» был Бакуго. Красные глаза вцепились в тело, что дрогнув, откинулось назад, попутно сделав еще 5 шагов, давая большое пространство для прохода. Блондин ушел молча. У Изуку чуть не случился приступ, единственное, что его обрадовало, так это то, что обошлось без «жертв». Он до сих пор помнит ту ситуацию в классе, как ему удалось сбежать, но что-то подсказывает, что та встреча не последняя.       Письмо. Письмо в его руках. Он знает, знает, что в нем. От этого слезы наворачиваются, сбегая вниз по щекам. Он не тот герой, которым видел себя, совсем не тот герой. Трус, который сбежал, он не заслужил даже этого письма. Он выл, сидя в библиотеке, вдыхая аромат пряных книг и затхлых полок. Слезы кончились, омега уснул прямо за столом.       Парня разбудил его же телефон, экран вдруг загорелся. Близился вечер, на часах уже 8 часов. Он слишком много спал. Отойдя ото сна, разлепив веки, что тяжелым мешком скатывались обратно, ведь их обладатель наконец-то смог нормально поспать, пускай и в неудобном положении, он направился на выход. Настолько уставшим он вновь глотнул этот порывистый ветер, но в нем были нотки чего-то горького, пряного.       — Что-то горит? — Привычка озвучивать свои размышления вслух никуда не делась. Просто омега редко разговаривал с кем-то, даже, лучше сказать, просто редко говорил. Это могли быть лишь обрывки «Каччан» или «Мгм» или «уммм». Воткнув в уши наушники, он поплел по пустому переулку, так короче, да и денег на автобус тратить не надо, стоя между липкими телами других пассажиров. Он всегда одевал наушники, но не включал музыку, это уже привычка. Или неизлечимая болезнь? Ему казалось, что его не должны так слышать. Но в эту секунду чей-то сладковатый запах будоражит сознание. Его «я» откликается.       — Ты почти угадал, Деку. — Голос сзади, больше похожий на рык заставил содрогнуться всем телом так, как бывает, когда тебе холодно. Омега пытался поймать себя на мысли, что бежать бесполезно, он прекрасно понимал, кто стоит сзади, и может, если он сделает вид, что ничего не слышит, все пронесет? Правда? Но нет, судьба не любит Мидорию Изуку. Зверь внутри мечется, не находит себе место. Когда он слышит, что шаги становятся быстрее, его тело само подрывается и принимается бежать, скуля, бежать, чтобы его не поймали, не схватили, не сделали опять больно. Но сильная хватка за шиворот, удар телом о стену и зажатые, поднятые вверх руки явно дают знать, что Бакуго явно с его выбором не согласен. Тогда омега старается смотреть на все, кроме него, избегая взгляда, скуля и вжимаясь от страха в стену, пока чьи-то пальцы не хватают его за впалые щеки, стараясь разомкнуть челюсть и просунуть между зубами их вместе с кожей. В этот момент взгляд юноши падает на Него, после чего зрачки сужаются и застывают в немом ужасе. Глаза Катсуки лихорадочно блестят, дыхание тяжелое и прерывистое, клыки невероятно длинные, острые, готовые впиться в нежную тонкую кожу. Омега теряет контроль над своим запахом, легкий аромат, приятный до боли пробирает нос альфы. Изуку никогда не показывал своего запаха. Сколько Катсуки не наблюдал, не старался уловить хоть отголоски, все было четно, омега прятал его, и черт подери, как же блять это его бесило, доводило до трясучки. Он ждал, ждал блять все время чтобы узнать, как пахнет этот идиот, какой сладкий он на вкус Там. Сейчас же Альфа в бешенстве. Омега понимает, что у альфы начался гон. Яркий свет небесных тел освещал ночное небо. Мрак оставил бесплодные попытки победить то, что отдавало самые теплые отголоски все ещё не полной, но уже почти круглой луне. Свет фонарей заменил улицам упавшее в небытие ярило. Все спит.       — Не надо! Не надо! — Голос срывался на крик, за что его обладатель получил по лицу.       — Заткнись! Замолчи! Закрой свой рот! — Эти слова заставили сжаться все тело. Омега начал икать, давясь собственной слюной вперемешку с кровью.       — Ты — беспричудный урод. Омеги, подобные тебе, могут только трахаться, да деток рожать.        Снова боль? Новая затрещина красуется на лице, на этот раз альфа не может больше ждать. Большие глаза роняют слезы, Мидория бьется в истерике, пока его, прижимая к полу, перекрывая все попытки выбраться, кусают куда придётся, разнося свои феромоны по телу омеги. И вот, дороги из укусов покрыли его всёго, начиная с кончиков пальцев ног, доходя до шеи. Голый, напуганный и мокрый от слез омега кричит, кричит что Не надо, остановись, но его не слышат затыкая рот куском его же футболки, переворачивая на живот. Похоже, он догадался, что собирается сделать Бакуго. Пока тот стягивал с Деку трусы, последний пытался встать, собрать ноги, но его сразу придавили к земле, не давая спуску. Бакуго горел, хотел его прямо сейчас, но черт, улица, эта блять улица мешала, здесь было грязно, до одури жарко и грязно. Но его это не могло остановить. В нежное нутро, совсем не готовое к проникновению, вошел первый палец, альфа начал растягивать его. Нежные складки краснели, в местах, где он хватался, оставались синяки, омега скулил, почти визжал как собака, на которую наставили ружье, но Бакуго все равно, аромат этого омеги слишком сладкий, чтобы думать о чем-то еще. Изуку больно, естественная смазка не появлялась, страх и отчаяние взяло под контроль все тело, все, что ему оставалось — бесплодно извиваться и скулить, скулить до хрипоты, скулить, сдавливая пальцами ладони в кровь, пытаясь закричать заветное "Не надо". Бакуго злится, смазки нет, он блять держится, чтобы не отодрать его, дает привыкнуть к ощущениям, даже начал помогать освобождать для себя место в его и без того узком нутре, но Мидория противится, еще и пытается выбраться.       Последняя капля гнева скатилась с его носа прямо на спину Деку. Омега застонал от боли в кусок ткани во рту, глаза наливались солью смешанной с грязью. Бакуго вошёл во всю длину. Не дожидаясь, он начал втрахивать омегу в землю. Изуку чувствовал, по бёдрам течет что-то теплое, но смазки так и нет.       - Потек, значит.- Катсуки выдохнул эти слова так, что за ними последовал шлепок. Это была кровь. Омегу распирало изнутри, боль сводила судорогой руки, ноги, легкие были придавлены тяжелым телом альфы, губы искусаны до крови, тело в синяках. Нутро жгло, стенки ануса пульсировали, он не мог терпеть этого, Бакуго бил его куда придется, брал охапкой его волосы и тянул настолько сильно, что от боли появлялась темнота в глазах. Омега чувствует, как руки альфы сильнее сжали его собственные, чуть ли не ломая пальцы. Бакуго продолжал остервенело вколачиваться, у Деку больше не осталось сил для сопротивления.        Он не помнит сколько прошло времени, время не имело уже значения, ведь для Бакуго — жгучее удовольствие, а для Мидории — ад. Тогда он почувствовал, что альфа набирает темп. Болезненные стоны вырывались, раздирая глотку, сопутствуя новым порциям солёной воды. Жжёт.- Только это пронеслось в голове парня, когда Бакуго достиг своего пика. Он кончил внутрь, но не полностью, вытащив член, попало и на спину Мидории. Сперма разливалась по спине, ниже, доходя до волос, оплетала шею и стекала вместе с потом и слезами. Вытянув кляп во рту омеги, Катсуки снова сжал его челюсть, заставляя "слизать" остатки спермы, проводя губами прямо по головке. Изуку ревел, извивался, пытался укусить. Это всё, что он мог сделать, ноги его не держали, лёгкие бились в истерике, воздуха не хватало.       — Шлюха остается шлюхой. — Он услышал эти слова отчетливо, несмотря на звон в ушах.       — П. П. ....почему..К..кач. — Омега сиплым, мертвым голосом, глотая слезы, шептал, наверное, все же стараясь, чтобы альфа не услышал. Но Бакуго услышал всё.        — Такое дерьмо как ты, шваль, грязная блядь, будет лежать снизу, и скулить, лишь бы ему в зад засунули палец. — Словами обжигая, как огнем, Бакуго провёл нутру пальцем, сильно надавливая на стенки ануса. Омега дрогнул, в попытке перевернуться потерпел поражение.        — Не надо! — Эти слова снова вырвались из его больных губ вместе с комом почерневшей крови, их даже губами нельзя было назвать.       — Мусор блять, я покажу тебе, как ты можешь быть полезным. — Омегу схватили за волосы, заставляя закричать от боли.        На улице никого нет, его никто не услышит. Катсуки срывался, он был не в себе, он заставил омегу открыть рот. Член зацепил нёбо, толкаясь глубже в самую глотку. Изуку захлебывался собственными слезами, смешанными уже со спермой и слюной, что выделялась из-за недостатка воздуха. Тянув Мидорию за волосы, Бакуго старался зайти глубже, двигая своим пахом внутри ротовой полости, проникая в самое горло. Рвота подступала, но омега даже не мог ничего сделать, все, что оставалось — кусать, царапать руками. Последнее не помогало, а укусы наоборот, возбуждали альфу еще больше, доводили до состояния полного экстаза, подставляли омегу и заставляли Катсуки драть глубже, после нескольких резких толчков он кончил прямо туда, внутрь, в горячую глотку. Омега в полузабытье чувствовал, что что-то горькое, мускусное и приторное вливается в него. Опять тошнота. Но Бакуго это не остановило, он продолжал до тех пор, пока омега, от нехватки воздуха, не потерял сознание и мышцы его челюсти не перестали работать.        — Мразь. — Он ударил Мидорию по лицу, от жуткого жжения он разлепил свои глаза. Мертвые, выплаканные и тусклые глаза. Ему просто хотелось умереть. Бакуго не пришел в себя. Гон ощущался уже не так сильно, пускай узла и не было, нет, альфа бы не допустил, только не с Этим омегой. Как же он ненавидит этот взгляд. Ненавидит блять. Потому что адресован он был только ему. А омега просто плывет, все болит, боль выбивает воздух, оставляя легкие пустыми, хрипящими, готовыми в любой момент разорваться. Жуткий смех заставил тело вновь содрогнуться.       — Гнилая дрянь, на которую даже мухи больше не посмотрят. Помнится, ты там семью хотел создать. — Голос Бакуго был прерывистым, он переводил дыхание, все еще не отойдя от гона. Он лихорадил, ему было пиздец как хорошо. Хорошо до потери пульса.       — Что ж... Я блять сделаю так, чтобы ты не достался никому. — Последние слова Изуку уже не слышал, его шею пронзила ноющая боль. Метка. На нем оставили метку, даже не так, на нем оставили клеймо, что теперь на всю жизнь обезобразит его. Помеченные омеги никому не нужны. Он начал реветь, но Бакуго не было до него дела, он думал лишь о том, как дойдет домой и ляжет спать. Он не соображал последние семь часов. Именно столько длилась их грязная близость.