Когда минуют дни тоски

            Тихое постукивание с другой стороны окна заставило оторваться от спокойной работы. "Кажется, начинается дождь" - единственное, что пришло в голову. Те мысли, что еще секунду назад осели в голове, словно бумажный журавлик, смазанный маслом, пустились бежать по речушке, не имея возможности порхать, как это делает ветер, да такой ветер, что хватает озябшими руками сначала щеки, затем губы, кончик носа, лоб, путаясь в волосах. Такой он бывает только в холодные сумерки, когда на небе нет просвета, когда такие далёкие облака сгущаются, словно то, что они искали, нашлось, а больше и отпускать не хотелось. А больше и нечего было желать.       Медленные шаги точно подтрунивали над этими старыми сухими досками, что с весёлым треском понемногу прогибались. Совсем не хотелось включать свет, поэтому вся квартира осела в полумраке. Кухонная дверь, некогда закрытая, теперь позволяла впустить одного или даже 2-х человек. Открытое окно словно издеваясь, заставляло ее совсем незаметно покачиваться, что сопровождалось тихим скрипом. Капли дождя всё также отбивали по окну, что изнурённо свистело, и только книги не давали ему закрыться. Да, омега любил книги. Возможно, и сейчас любит. Но что человеку стоит любовь к чтению? Думается, почти ничего. Но есть те, кто в этих самых книгах искали спасение. Но что они там могли увидеть? Кто-то скажет: "посмотрите на эти строки, на пожелтевшие страницы, неужели вы не видите, что они такое?". Наверное, такие люди искали самих себя.       "Фить-фить" - Чайник на плите яростно дает понять, что его нужно выключить. Под шум все еще очень горячей конфорки его снимают, а маршрут оканчивается на столе, что аккурат стоит возле того самого окна.       "Как шумно" - Всё, что произнес парень перед тем, как закрыть его. Лишь гул, совсем безобидный, просачивался сквозь не такие уж толстые стены. Сонно, застывшими зрачками Мидория смотрел на то, как кружка наполняется водой. Движение глаз на несколько секунд остановилось, будто парень увидел что-то, что вызвало у него особый интерес, как у ребёнка, что впервые видит игрушку, не в состоянии взять её в руки. Последняя так и остаётся загадкой для него самого. И вот омега переключается уже на пыльные полки, на которых стоит чайница, что он взял с собой из родной деревни. Это то единственное, что напоминает ему о старой женщине, что одиноко, не видя мира и окружения, качалась в своем кресле, перебирая петли длинными спицами. (P.S. Отсылка к тому, что он некоторое время жил в деревне на острове у своей бабушки.) Теплый напиток согревал растёртые руки. Парень, сидя на стуле, вспомнил, что забыл одеть носки.       Всё такими же тихими шагами омега поплёлся в комнату. Его ноги будто двигались сами. Те самые доски, чей треск, уже настолько родной, раздавался звонким хрустом, сейчас проваливались в никуда. Спокойное дыхание стало рваным и громким. Парень пустился в бег. Пока ноги несли его, он заметил, что холодный паркет под ним ощущался уже как что-то мокрое и липкое. Теперь омега бежал через открытое поле по мокрой траве; прохладный ветер превратился в тайфун, а буйные волны агрессивно бросались на берег, бились о скалы, поднимая пену. Перед глазами темнело, тело не слушалось. Падая, вставая, он несся прочь, пока не выпал из реальности. И вот, ничего: тишина, хотя это почти и нельзя было назвать таковой. Створки окон все ещё беспощадно бились на ветру, истощая дотошный скрип. Голова гудела. Кое-как поднявшись, парень понял, что идти дальше он не может. Горло нещадно болело, а руки сводило судорогой. Он устал.        В бреду, окутанный пеленой, он вновь, перебирая ногами, плёлся прочь. Открытая дверь так и приглашала выйти наружу, пленительно открываясь шире. Кажется, ничего больше и не надо. Под морской ветер, пока капли дождя так ласково уповали на его лице, Изуку кричал, кричал в небо, кричал в горы, думая лишь о том, слышат ли его, ответят ли ему.       Что отделяет рыбу и птицу? Что нельзя потрогать, но можно почувствовать? Омега знал, знал ответ- "Свобода". Отчаянно цепляться за то, что тебе дорого, чем дорожишь, а в конце вновь потерять. Слезы закончились. Остался лишь горький осадок.       Резким вскоком Мидория заставил себя проснуться. Ночь или даже утро, он не знал. Учащенное дыхание, кашель, и морской привкус чего-то солёного во рту. Холодный пот заставил всё тело дрогнуть. Руки, до сих пор онемевшие, теперь пытались заткнуть рот. Он чуть не сорвался на крик. Его лицо скривилось, остывшие слёзы и сопли катились по лицу. Стараясь быть тише, он нашёл в себе силы осмотреться. Теперь-то омега понял, что лежал вовсе не на полу, как это было изначально. Комната наполнилась всхлипами, парень не мог себя успокоить, хотя очень хотелось, что бы ненароком не разбудить альфу, который казалось не подавал признаков пробуждения.       Обняв холодные ступни, омега старался дышать тихо и ровно. Сознание вновь тянуло ко сну. Глаза то закрывались, то открывались. Казалось, он так и уснул.       "А ты все также заставляешь меня чувствовать себя виноватым" - Катсуки произнес эти слова с какой-то грустью. Тихие и спокойные, они, словно песня, вновь оставили осадок грусти, который забрал с собой самое важное, что только было у омеги.       -Ну как тебе объяснить, что ночь существует для того, чтобы спать. - Его слов никто не слышал, и в то время большие ладони уже обхватили тонкую талию и ноги, перенося свой груз на кровать. Хочется почувствовать это тепло, но альфа давал себе обещание, что не уступит. И, как обычно это происходит, Бакуго, шипя на самого себя, аккуратно проводит пальцами по оголённой коже, где задралась ткань растянутой футболки, прихватывает чужой бок и притягивает ближе. Более блуждать руками он не смел. Его внимание переключилось на шею, в которую он уткнулся носом. Отголоски сладкого аромата будоражили, а собственный запах только добавлял ощущение собственности. Лёгкое касание губ заставило тело рядом дрогнуть, пихнув альфу рукой.       -Он делает это во сне? - Вопрос Бакуго не имел адресата, скорее наоборот, он задал его самому себе. И пока он грезил своими мыслями, вибрация будильника выбила его из колеи. Ему пора на патруль.