Ангел Искусств

Сон был вязким, как недосохшее масло на холсте. В нём я снова шла по Либерти-стрит, но вместо асфальта под ногами была липкая розовая краска, в которой вязли мои кеды. А потом пришёл звук. Ритмичный, тяжёлый, он не вписывался в тишину моей спальни. Тук-тук-тук. ​Я резко села на кровати, едва не сбив подрамник, прислонëнный к изножью. Голова гудела. Вчера, после того как я осознала пропажу телефона, я не смогла просто лечь спать. Схватилась за кисть. В три часа ночи это казалось единственным способом не сойти с ума: выплеснуть на холст этот холодный красный цвет худи, пока он не выжег мне сетчатку. Стук повторился, на этот раз настойчивее. Я встала, кутаясь в растянутую футболку, и поплелась к двери. ​— Анджи! Я знаю, что ты там, открывай, или я вызову службу спасения и скажу, что ты задохнулась в парах своего терпентина! — раздался за дверью знакомый, чересчур бодрый голос. Зак. ​Я повернула замок и приоткрыла дверь ровно настолько, чтобы увидеть его безупречно уложенную причёску и солнцезащитные очки, несмотря на типичное серое утро Сейлема. Зак выглядел так, будто только что сошёл с подиума, а не приехал в жилой квартал к подруге-художнице в восемь утра. ​— Боже, детка, ты выглядишь как персонаж из фильма про зомби, — он бесцеремонно протиснулся мимо меня в квартиру, пахнув дорогим парфюмом и свежим эспрессо. — Почему ты не отвечаешь? Я оборвал тебе весь телефон. У нас утверждение банкетного меню на завтра, Рик Люкс ждёт тайминг, а его главная «звезда» ушла в астрал? ​— Я потеряла его, Зак, — прохрипела я, закрывая глаза от слишком яркого света. ​Зак замер посреди гостиной, картинно прижав руку к груди. — Что значит «потеряла»? Твой телефон — это твоя пуповина с этим миром! ​— Выпал. Или украли. Вчера ночью за мной кто-то шëл… — я осеклась, не желая заново погружаться в тот ночной ужас. Зак широко раскрыл глаза, и на мгновение его светская маска соскользнула, обнажив искреннее беспокойство. Но он быстро взял себя в руки. Жизнь с «папиком», который обеспечивал любой каприз, научила его, что любая проблема имеет ценник. ​— Так, — он хлопнул в ладоши, и этот звук прозвучал как выстрел. — План такой: ты идёшь в душ и приводишь себя в состояние, отдалённо напоминающее человека. Я завариваю тебе кофе. Через полчаса мы едем в салон связи за новой трубкой. Купим тебе последнюю «Моторолу» — ту самую тонкую бритву, о которой все мечтают. Гаррисон сегодня в духе, а его кредитка — в моём полном распоряжении, так что считай это ранним подарком к твоему триумфу. ​Он по-хозяйски прошёл к кухонному уголку, проверяя чистоту чашек. ​— А потом… потом мы едем к твоим любимым копам на Дивижн-стрит писать заявление. Если твой телефон у какого-то извращенца, мы должны это зафиксировать. Собирайся, Брукс. Время — деньги, а моё терпение не безгранично, в отличие от банковского счёта Гарри.

***

​Я стояла в душе, подставив лицо под горячие струи, и пыталась смыть с себя липкое ощущение вчерашней ночи. В голове всё ещё стоял взгляд того парня у фонаря. Такой холодный, оценивающий, будто он не просто смотрел на меня, а ставил на мне инвентарный номер. Когда я вышла в гостиную, Зак уже успел не только сварить кофе, но и критически осмотреть мой новый холст. Он стоял перед ним, чуть склонив голову набок, и в его глазах, обычно полных легкомыслия, промелькнуло что-то похожее на благоговение. ​— Чёрт, Брукс… — выдохнул он, не оборачиваясь. — Если ты выставишь это завтра, Рику придётся вызывать наряд полиции, чтобы сдерживать толпу. Это пугает до усрачки. И это чертовски красиво. На холсте была Либерти-стрит. Но она выглядела так, будто её вывернули наизнанку: здания казались сделанными из подтаявшего воска, а из каждой тени за зрителем наблюдали багровые, едва намеченные всполохи — то ли глаза, то ли просто пятна света на капюшоне. ​— Это просто способ не орать в подушку, Зак, — я натянула чистые джинсы и свою верную синюю куртку, которая теперь пахла не только краской, но и вчерашним страхом. — Поехали. Пока я не передумала выходить из дома до конца десятилетия. ​Мы спустились вниз к его автомобилю. Зак водил серебристый Chrysler Crossfire — пафосную, непрактичную игрушку, которую Гаррисон подарил ему на полгода их «стабильности». В салоне пахло кожей и каким-то цитрусовым освежителем. ​— Сначала за трубкой, — Зак резко вырулил на дорогу, едва не задев мусорный бак. — Я уже позвонил в салон на Коммершл-стрит. У них есть Motorola RAZR V3 в цвете «металлик». Ты будешь выглядеть как настоящая арт-дива, а не как девчонка с окраины. ​— Зак, это слишком дорого. Я не могу… ​— Заткнись, Анджи, — он прибавил громкость на магнитоле, откуда зазвучал глэм-рок. — Гарри сегодня купил акции какой-то технологической компании и на радостях увеличил мой лимит. Считай это инвестицией в твоё душевное спокойствие. Мне нужно, чтобы ты была в форме. Завтра — твой вечер. — Зак, ты невыносим, — я откинулась на кожаное сиденье, наблюдая, как за окном мелькают серые фасады Сейлема. — Нельзя просто так разбрасываться деньгами человека только потому, что у него удачно закрылись торги на бирже. Тебе не кажется, что транжирить чужое состояние — это… ну, как минимум сомнительный талант? Зак закатил глаза, виртуозно лавируя между старым пикапом и фургоном доставки. Его пальцы в безупречном маникюре дробно застучали по рулю в такт гитарному соло. — Ой, Брукс, избавь меня от этой протестантской морали. Гарри нравится меня баловать, мне нравится баловаться. Это круговорот обожания и налички в природе. Проблема в том, дорогая, что ты слишком привыкла всё тащить на своих хрупких плечах. У тебя просто мужика нормального нет, который смог бы тебя обеспечить и избавить от необходимости считать центы на брокколи. — Мне не нужен «хозяин», Зак. Я сама себе и спонсор, и куратор, — огрызнулась я, хотя внутри кольнуло неприятное осознание того, что мой банковский счёт сейчас выглядит как поле после саранчи. — Ага, и именно поэтому ты ходишь в этой куртке со времён основания Орегона, — он бросил на меня быстрый, лукавый взгляд через стёкла очков. — Слушай, я же вижу. Ты вся в своём творчестве, в этих мрачных красках и ночных прогулках. А когда ты последний раз была на нормальном свидании? Не на том, где вы пьёте дешёвое пиво и обсуждаете структуру мазка, а на настоящем? Я неопределённо пожала плечами, глядя на свои руки, где под ногтями всё ещё виднелись следы вчерашней берлинской лазури. — Не знаю. Наверное, никогда. Личная жизнь — это слишком большой расход ресурса. К тому же, в Сейлеме приличные парни заканчиваются быстрее, чем краска в моём любимом магазине. Либо они хотят, чтобы я варила им борщ и не отсвечивала, либо они сами художники, и тогда нам вдвоём не хватает денег даже на оплату парковки. — Ну, теперь у тебя есть Рик Люкс, — Зак многозначительно поиграл бровями. — Он богат, знаменит и, судя по сообщению, от тебя в восторге. — Ему пятьдесят, Зак! И у него жена, — я невольно улыбнулась, вспомнив свои вчерашние пьяные фантазии о «похищении». — Это просто профессиональный интерес. Глупо строить из себя роковую женщину, когда твоя главная компания на вечер — пакет замороженных овощей. — С женой всегда можно договориться, а возраст — это всего лишь цифра в чековой книжке, — отрезал он, паркуя свой сверкающий Крайслер у салона связи. — К тому же, посмотри на себя. Ты красивая, талантливая и чертовски странная. Это же идеальный коктейль! Просто перестань шарахаться от людей, как от чумы. Кто знает, может, твой принц вчера за тобой по Либерти-стрит шёл, а ты от него в «Сэйфвей» сбежала? От этой шутки у меня внутри всё похолодело. Зак не знал, насколько он был близок к истине, и насколько далёк от образа «принца» был тот парень в красном худи. — Пошли уже за телефоном, философ, — буркнула я, толкая тяжёлую дверь и стараясь скрыть дрожь в голосе. — Оставим обсуждение моих амурных провалов до лучших времён. Например, до моей посмертной ретроспективы.

***

В участке на Дивижн-стрит пахло именно так, как я помнила из детства: пережаренным кофе, старой бумагой и равнодушием. За стойкой сидел тот же офицер, что и пару недель назад — грузный мужчина с фамилией Миллер на бейджике, который, кажется, врос в свой стул ещё до моего рождения. — Снова вы, мисс Брукс? — он даже не поднял глаз от кроссворда. — Надеюсь, в этот раз вы не пришли жаловаться на то, что на вас косо посмотрел голубь? Кровь мгновенно бросилась мне в лицо. Вчерашний страх, ночная бессонница и унижение от того, что я стою здесь и выпрашиваю безопасность, слились в один взрывной коктейль. — Послушайте, офицер Миллер, — я ударила ладонью по стойке так, что его ручка подпрыгнула. — Вчера за мной полчаса шёл человек. Он пристроился ко мне плечом к плечу, он преследовал меня до «Сэйфвея», и теперь у него мой телефон. Вы понимаете, что «просто заблокировать», как вы советовали, уже не получится? Он знает мой номер, он может вломиться ко мне в дом! Или вам нужно, чтобы я пришла сюда с дыркой в боку, чтобы вы наконец оторвали задницу от своих сканвордов? — Мисс, умерьте тон, — Миллер лениво посмотрел на меня, и в его взгляде читалась убийственная скука. — Потеря телефона — это не преступление века. А то, что кто-то шёл рядом с вами по тротуару… улицы в Сейлеме пока ещё общественные. — Он не просто шёл! — я сорвалась на крик, чувствуя, как на глазах вскипают слёзы ярости. — Вы хоть раз можете выполнить свою работу до того, как случится непоправимое? Или вы ждёте, пока моя мама позвонит вашему шефу из управления штата? Зак, до этого момента скромно стоявший в стороне и изучавший плакат «Разыскиваются» с таким видом, будто это каталог осенней коллекции, молниеносно шагнул ко мне. — Тише, детка, тише, — он мягко, но крепко обхватил меня за плечи, оттесняя от стойки. — Ты же видишь, у офицера очень тяжёлый день. Слишком много слов из шести букв по горизонтали. Подыши. Дай я поговорю с этим… джентльменом. Я шумно выдохнула, пытаясь унять дрожь, и отошла на шаг. Зак поправил свои очки, ослепительно улыбнулся Миллеру и облокотился на стойку с таким изяществом, будто это был бар в «Хилтоне». — Офицер, простите мою подругу, она натура творческая, — воркующим голосом начал Зак. — Но дело действительно серьёзное. Пропала вещь стоимостью в семьсот долларов, и есть свидетель преследования. Мы просто хотим составить протокол. Понимаете? — Понимаю, — буркнул Миллер, доставая бланк. — Пишите заявление о краже при невыясненных обстоятельствах. Найдём — позвоним. — «При невыясненных»? — голос Зака вдруг изменил тональность. Дружелюбная маска слетела, обнажив хищный оскал человека, который привык выбивать лучшие условия у капризных поставщиков. — Послушайте вы, кусок некомпетентности в синей форме. Я только что оплатил телефон, который стоит больше, чем ваша патрульная машина. Если через час после того, как мы отсюда выйдем, этой девушке поступит хоть один звонок с угрозами, я лично найму адвокатов Гаррисона. И поверьте, они обглодают вашу пенсию до костей раньше, чем вы успеете доесть свой пончик. Вы внесёте в протокол всё: и красное худи, и рост, и подозрительное поведение. И сделаете это сейчас, пока я не позвонил в мэрию и не поинтересовался, почему налоги моего партнёра идут на содержание мебели в этом участке. Миллер побагровел, его челюсть заметно заходила ходуном. — Вы мне угрожаете? — прохрипел он, подаваясь вперёд. — Я вам обещаю, — отрезал Зак, и в его глазах блеснула такая холодная ярость, что мне стало не по себе. — Пишите. Живо. Теперь уже пришла моя очередь. Я схватила Зака за локоть, чувствуя, как он весь напрягся, словно натянутая струна. — Зак, всё, хватит, — прошептала я, увлекая его в сторону. — Он уже пишет. Видишь? Пишет. Пойдём, ты и так сделал больше, чем нужно. Если ты сейчас наговоришь на статью за оскорбление сотрудника, Гаррисон меня убьёт раньше, чем маньяк. Зак ещё несколько секунд буравил полицейского взглядом, затем пренебрежительно фыркнул и поправил манжеты. — Боже, Брукс, как вы тут живёте? — громко произнёс он, разворачиваясь к выходу. — В этом городе даже полиция выглядит так, будто её купили на распродаже «всё по доллару». Мы вышли на свежий воздух. Сейлемское небо стало ещё серее, предвещая дождь. Зак достал платок и брезгливо вытер ладони. — Ну вот, — он снова стал прежним Заком, легкомысленным и сияющим. — Заявление подано, шоу устроено. Теперь поехали есть. После общения с законом мне жизненно необходим самый дорогой ланч, который можно найти в этом захолустье. Я посмотрела на него, на свою новую «Моторолу» в сумке и на хмурое здание участка. Мы сделали всё правильно. Наверное…

***

Следующий день встретил Сейлем непривычно ярким солнцем, которое пробивалось сквозь панорамные окна галереи «Новый век». Воздух здесь был пропитан запахом дорогого парфюма, шампанского и того самого специфического аромата свежего лака, который всегда кружил мне голову. Я стояла в углу главного зала, чувствуя себя абсолютно чужой в этом царстве шелка и высоких каблуков. На мне было единственное приличное платье — тёмно-синее, под цвет моих любимых красок, и те самые «счастливые» серьги, которые я надевала только в исключительных случаях. Новая «Моторола» приятно тяжелила ладонь. — Мам, ты не представляешь, сколько тут людей! — шептала я в трубку, прикрывая рот ладонью, чтобы не привлекать лишнего внимания. — И моя картина… она висит прямо в центре малого зала. Рядом с инсталляцией Брайана Грина! — Я так горжусь тобой, Анджи, — голос мамы в трубке звучал непривычно мягко, сквозь помехи прорывался шум полицейской рации на заднем фоне. — Жаль, что я на дежурстве. Обещай мне, что не будешь пить слишком много этого их бесплатного пойла. И… ты написала заявление? — Написала, мам. Зак вчера устроил там целый перформанс, — я улыбнулась, глядя на Зака, который в другом конце зала уже вовсю очаровывал какого-то седовласого критика. — Всё под контролем. Я просто хочу насладиться вечером. — Ладно, беги к своим ценителям. Люблю тебя. Будь осторожна. Я нажала «отбой», чувствуя, как внутри расцветает колючее, искристое счастье. Я сделала это. Я здесь. Протискиваясь сквозь толпу к своей работе, я невольно задевала локтями холëных дам в жемчугах. Кто-то недовольно шикал, кто-то бросал на мои розовые волосы брезгливые взгляды, но мне было плевать. Я видела только её. Моя «Либерти-стрит». В свете направленных софитов она выглядела ещë более пугающей: текучие здания, багровые глаза в тенях… У холста собралась небольшая группа людей. — Это возмутительно, — раздался резкий, скрипучий голос. — Кто вообще допустил это… это «мясо» до экспозиции Люкса? Я замерла. Рядом с моей картиной стоял мужчина в безупречном бежевом костюме. Его лицо, исчерченное тонкими морщинами высокомерия, было искажено гримасой отвращения. — Посмотрите на эти мазки, — продолжал он, тыча холëным пальцем почти в самый центр холста. — Абсолютное отсутствие техники. Просто грязная, неряшливая попытка привлечь внимание дешёвым эпатажем. Это оскорбление для классического искусства. Я почувствовала, как внутри всё начинает закипать. Счастье мгновенно испарилось, оставив после себя горький привкус вчерашней «берлинской лазури». — Возможно, если бы вы смотрели глазами, а не своим снобизмом, вы бы увидели там не технику, а идею, — звонко произнесла я, делая шаг вперёд. Толпа расступилась. Мужчина медленно повернулся ко мне, окинув взглядом моё недорогое платье и растрëпанные пучки. — О, неужели это автор сего… шедевра? — он выдавил из себя подобие улыбки, которая больше напоминала оскал. — Юная леди, искусство требует дисциплины, а не истерики на холсте. То, что вы нарисовали — это просто бред психически неуравновешенного подростка. Здесь нет красоты. — Искусство не обязано быть «красивеньким», чтобы соответствовать вашим обоям в гостиной! — я подошла почти вплотную, чувствуя, как дрожат пальцы. — В этой картине больше правды, чем во всех ваших каталогах. Мир — это не только лужайки с цветами, это ещë и тёмные переулки, где за тобой следят! — Громкие слова для той, кто даже не умеет смешивать базу, — он холодно рассмеялся, обращаясь к окружившим нас зрителям. — Рик, должно быть, был в очень плохом настроении, когда подписывал ваш пропуск. Это пятно на его репутации. — Единственное пятно здесь — это вы и ваше неумение чувствовать что-то сложнее цены за квадратный дюйм! — выкрикнула я. Вокруг повисла тяжёлая, звенящая тишина. Люди начали перешëптываться. Я стояла, тяжело дыша, чувствуя на себе сотни глаз, и в этот момент мне больше всего на свете хотелось оказаться в своей захламлëнной студии. Тишина в зале стала почти осязаемой. Я кожей чувствовала, как «бежевый костюм» набирает в грудь воздуха для финального, уничтожающего удара, но его перебил другой голос — низкий, спокойный и обладающий той странной силой, которая заставляет людей немедленно замолкнуть. — Вы ошибаетесь, сэр. Здесь нет ни капли истерики. Только математическая точность страха. Я резко обернулась. Рядом со мной стоял высокий молодой мужчина. Тёмные волосы, бледная кожа и глаза… такого пронзительного синего цвета, что на мгновение мне показалось, будто я смотрю в глубокое, холодное озеро. В его облике было что-то неуловимо знакомое, какая-то странная симметрия черт, которая обычно встречается на старых полотнах, но я была уверена, что вижу его впервые. — Прошу прощения? — высокомерный критик нахмурился, пытаясь вернуть контроль над ситуацией. — Техника «небрежности», которую вы здесь критикуете, — мужчина сделал шаг к картине, не глядя на меня, но я почувствовала, как по залу прошла волна его уверенности, — это намеренный отказ от формы ради содержания. Автор не «не умеет» смешивать базу. Она использует её как сырьё для создания тревоги. Посмотрите на эти тени. Это не грязь. Это присутствие. Вы чувствуете его? — он взглянул на толпу, и люди невольно подались назад. — Это картина о том, что мы предпочитаем не замечать, пока оно не коснётся нашего плеча. Рик Люкс ценит не дисциплину, а честность. И здесь её больше, чем во всей остальной экспозиции. Критик открыл было рот, но, взглянув в холодные синие глаза незнакомца, лишь что-то невнятно буркнул и поспешил раствориться в толпе. Зрители, завороженные этой короткой лекцией, начали расходиться, бросая на мой холст уже совсем другие взгляды. Мы остались почти одни в этом углу зала. — Спасибо, — выдохнула я, чувствуя, как адреналин сменяется странным опустошением. — Вы… вы так точно это сформулировали. Будто видели, как я её писала. — Иногда, чтобы понять картину, не нужно видеть процесс, — он наконец повернулся ко мне и слегка улыбнулся. Улыбка была вежливой, но в ней сквозила какая-то пугающая отстранëнность. — Томас Кларк. Я тоже здесь… в качестве гостя. — Анджелина Брукс, — я протянула руку, и его ладонь оказалась сухой и очень холодной. — Вы тоже художник? У вас взгляд человека, который знает, как смешивать не только краски, но и смыслы. Томас на мгновение задержал мою руку, и в его глазах промелькнула искра — не то любопытства, не то узнавания. — Можно сказать и так. Я предпочитаю работать с… первоисточниками. Ваш стиль напомнил мне одного старого знакомого. Такая же жажда запечатлеть момент перехода из жизни в тишину. Я хотела спросить, что это значит, но за моей спиной раздался взрыв хохота и звон бокалов. — Анджелина! Вот вы где! — этот голос я узнала бы из тысячи. К нам стремительно приближался Рик Люкс. В свои пятьдесят с небольшим он выглядел чертовски статно: копна седеющих волос, безупречный чёрный пиджак и та самая харизма, которая заставляла воздух вокруг него вибрировать. Но моё внимание тут же переключилось на мужчину, шедшего по правую руку от него. Он был высоким — даже выше Рика, — и двигался с какой-то изломанной грацией, слегка припадая на левую ногу. Каждый его шаг сопровождался глухим стуком тяжёлой трости, набалдашник которой был выполнен в виде серебряного черепа барана. На вид ему было около тридцати семи. Каштановые кудри в художественном беспорядке обрамляли лицо с высокими, острыми скулами и аккуратной бородкой. Но больше всего поражали его глаза — янтарные, светящиеся из-под тяжёлых век. У него был тот самый «грустный» разрез глаз, который в сочетании с россыпью веснушек на переносице делал его лицо невероятно, почти болезненно красивым. Я засмотрелась на него дольше, чем позволяли приличия, невольно отмечая, что этот британец выглядит как оживший портрет эпохи романтизма. — Рик! — я с трудом заставила себя перевести взгляд на кумира, чувствуя, как сердце пускается вскачь. — Дорогая, вы создали настоящий фурор! Морган, посмотри, — Рик по-хозяйски положил руку мне на плечо, кивнув своему спутнику. — Эта девочка заставила половину Сейлема захлебнуться своим шампанским. Познакомься, это Морган. Мой старый друг и лучший знаток настоящего искусства. — Очарован, мисс Брукс, — Морган слегка наклонил голову. Его голос оказался низким, с густым, почти невыносимым британским акцентом, который превращал обычное приветствие в изысканную музыку. — Рик преувеличивает. Я лишь ценю труд. А в вашей работе его столько, что хватило бы на то, чтобы зажечь небольшой лондонский квартал. Он изучал мою «Либерти-стрит» с профессиональным прищуром своих медовых глаз, и я засыпала их вопросами, совершенно забыв про всё на свете в компании двух таких мужчин. Лишь спустя пару минут я спохватилась и обернулась, чтобы представить им своего недавнего спасителя. Но место рядом с картиной было пусто. Томас Кларк исчез так же бесшумно, как и появился, оставив после себя лишь странный холод в воздухе и мимолëтное ощущение, что за мной всё ещë кто-то пристально наблюдает из толпы.

***

Вечерний воздух Сейлема после душного, пропитанного парфюмом зала галереи казался ледяным и колючим. Я стояла на ступенях «Нового века», прижимая к себе сумочку с новой «Моторолой», и пыталась унять дрожь — то ли от холода, то ли от избытка эмоций. — Вы быстро ушли, — раздался за спиной знакомый спокойный голос. Я обернулась. Томас Кларк стоял в тени колонны, прислонившись к холодному камню. В свете уличных фонарей его кожа казалась совсем мертвенно-бледной, а синие глаза — почти чёрными. — Не хотелось мешать вашему триумфу в компании Рика и его… колоритного друга, — он чуть склонил голову набок. — О, Морган просто потрясающий, — я невольно улыбнулась, вспоминая янтарный взгляд британца. — Но вы спасли мою репутацию сегодня. Куда вы пропали? — Терпеть не могу толпу. Она мешает видеть детали, — Томас оттолкнулся от стены и жестом пригласил меня пройтись. — Вас проводить? Ночью Либерти-стрит выглядит иначе, чем на вашем холсте, но я бы не советовал гулять здесь в одиночку. Мы медленно пошли по тротуару. Томас шёл бесшумно, его присутствие рядом было странным: он не занимал много пространства, не давил разговорами, но от него исходило ощущение абсолютного, холодного спокойствия. Мы говорили об искусстве, о том, как свет ложится на старые кирпичные стены, и я поймала себя на мысли, что мне удивительно легко с этим незнакомцем. Будто мы оба были сделаны из одной и той же ночной материи. — Дайте мне ваш номер, Анджелина, — сказал он, когда мы дошли до угла, где мне нужно было сворачивать к своему дому. — Мне бы хотелось увидеть ваши новые работы. Те, которые вы ещë не решились показать Рику Люксу. Я достала сверкающую «Моторолу» и вбила его цифры. «Томас Кларк» — высветилось на экране. — До встречи, — он кивнул и, не дожидаясь ответа, скрылся в тени переулка. Я поднялась к себе, на ходу сбрасывая туфли. Квартира встретила меня тишиной и запахом терпентина. Я бросила сумку на диван и блаженно растянулась на кровати, глядя в потолок. Сердце всё еще пело: выставка прошла успешно, Рик был в восторге, Морган — сама элегантность, а Томас… Томас был загадкой, которую хотелось разгадать. Вдруг телефон в сумке коротко и требовательно завибрировал. Я лениво потянулась за ним, ожидая увидеть сообщение от Зака с очередным восторженным воплем или, может быть, привет от Томаса. Но когда я взглянула на экран, ледяная волна ужаса окатила меня с головы до ног, выбивая весь воздух из лёгких. На дисплее высветился контакт: «Я (старый номер)». Дрожащими пальцами я открыла сообщение. «Надо лучше присматривать за своими вещами, красавица. Это только начало, так что не расслабляйся. Тебе ещё предстоит встретиться со мной». Я вскочила с кровати, чувствуя, как стены студии начинают давить на меня. Окно было закрыто, замок на двери заперт, но это не имело значения. Мой собственный телефон, который сейчас находился в руках у него, только что прикоснулся ко мне через пространство, превращая мой триумф в пепел. Он не просто нашёл его. Он наблюдал. И он ясно дал понять: заявление в полицию для него — пустой звук.