Вспоминай о море

      – Знаешь, я хотел бы остаться здесь.       Голос Римуса мягко нарушил тишину, и Сириус, отрываясь от созерцания водной глади, опустил на его плечи клетчатый плед из отеля, садясь на холодный песок. Молчание казалось легким и приятным; здесь, на берегу моря, в окружении воды и звезд, миллиардов звезд, сияющих так далеко и близко одновременно, жизнь текла не так, как в мегаполисе, по-иному. Римус действительно выглядел здесь так уместно, словно был рожден для этого места, словно его судьба должна была даровать ему возможность родиться рядом с морем, чтобы познавать его тайны.       Но в пыльном ящичке в отеле уже давно лежали билеты с обратной датой до Лондона. Их маленькое приключение заканчивалось.       – Время позднее, Рем. Пойдем в комнату?       – Я хочу встретить рассвет, Сириус, – хоть Римус и смотрел прямо в его глаза, мыслями он был где-то далеко, там, где никому, кроме него самого места нет. – Останешься со мной?       А, может, для кого-то место там все же было. Сириус улыбнулся.       – Просидеть на берегу моря всю ночь, разговаривая с лучшим другом о всяких глупостях, чтобы увидеть рождение нового дня? – он в шутливой манере почесал подбородок, словно серьезно задумался. – Даже не знаю, тут нельзя решить так скоро, надо пересмотреть свои планы…       Римус засмеялся звонким, счастливым смехом, и Сириус не смог сдержать собственную улыбку – так радостно стало на его душе от одного лишь этого звука. Видеть его таким расслабленным и свободным для Сириуса было дороже всего на свете: все они так нуждались в отдыхе после выпускных экзаменов, но ради счастья Римуса Сириус был готов обогнуть весь мир, дать ему то, что тот только пожелает. Эту поездку компания запланировала еще на третьем курсе, откладывая деньги, но для Римуса… Для Римуса она значила чуть больше, чем для кого-то из них, и Сириус это знал.       – Что-то тревожит тебя, Муни, – произнес он, не спрашивая, а утверждая, глядя на линию горизонта, едва различимую в сумерках. Сириус не хотел давить, но давал понять, что готов выслушать. Лишь спустя несколько долгих минут Римус, словно решив что-то для себя, ответил.       – Теперь все станет по-другому, да? – он также не отрывал взгляд от горизонта, после и вовсе закрывая веки, но почему-то больше не казался отдохнувшим и расслабленным, скорее отрешенным, потерянным, и эта мгновенная перемена настолько поразила Сириуса, что он не сразу понял, что друг терпеливо ждет ответа.       – Что ты имеешь в виду, Римус?       – Все это, – Римус мягко улыбнулся, но улыбка его была наполнена тоской. – Мы окончили университет, Сириус. Буквально вчера мы только выпускались из школы и строили планы на «взрослую жизнь», горели самой идеей взросления, но что теперь? Осенью Лили и Джеймс женятся, и, как бы Лили ни утверждала, что к детям она пока не готова, они настолько сильно и преданно любят друг друга, что, я уверен, в ближайшее время у четы Поттеров появится наследник. Сын, такой же, как и Джеймс, с унаследованной способностью влипать в передряги, или дочь, которая, скорее всего, будет даже неугомоннее. Дети, Сириус, понимаешь? Дети, – Римус ненадолго замолчал, собираясь с мыслями, и чем дольше он говорил, тем тише и слабее становился его голос. – Не подумай, я хочу племянников, боже, да я буду любить этого ребенка больше всего на свете, но…       – Дело не в этом, – мягко прошептал Сириус, стараясь поддержать друга и показать, что он понимает его.       – Да, – Римус благодарно обхватил ладонь Сириуса своей, и тот в ответ ласково сжал его пальцы, – дело не в этом. Но мы действительно взрослеем. Скоро мы начнем работать, будем реже собираться и видеться, у каждого появятся собственные проблемы, не те, что раньше можно было решить, собравшись в кампусе общежития, понимаешь? Нас перестанут волновать вещи, о которых мы раньше переживали. Я осознаю, что это неизбежно, но… Меня так пугает эта неопределенность, Сириус. Так пугает то, что мы даже не заметили, как действительно повзрослели, пока ждали этого больше всего.       Римус замолчал, переводя дыхание. Сириус все еще держал в руках его ладонь, мягко разминая костяшки пальцев, и какое-то время единственным звуком, нарушавшим тишину, был тихий плеск волн, поднимавшихся из-за слабого ветра. Римус, обладающий невероятно большим сердцем, Римус, болеющий за близких, как за самого себя, Римус, переживающий за то, что другим казалось пустым волнением, всегда оставался собой: искренним, ранимым и добрым. И именно такого Римуса Сириус любил: со всеми заморочками и выдуманными проблемами, переживать о которых в действительности так неблагодарно и больно, с пытливым сердцем и умом, жаждущим познать все. С чистой, искренней душой ребенка, боящегося прожить жизнь бессмысленно.       Горизонт начал светлеть.       – Реми, – Римус взглянул на него, и в его глазах засверкали искорки спокойствия и надежды. – Кажется, что все изменилось сейчас, что теперь все будет иначе, но на самом деле, важно лишь то, что мы останемся собой. Личность человека не может оставаться статичной, она всегда в движении, она меняется каждую минуту, поэтому не стоит бояться того, кем мы можем стать, потому что это все равно будем мы. Даже если мы когда-то клялись и обещали себе, что никогда такими не будем, – голос Сириуса обволакивал, словно куполом, защищая от всего мира, и сейчас, в ночной тишине, его слова звучали как никогда правильно. – Да, теперь мы будем обязаны выполнять обязанности взрослых: будем платить налоги, ходить в продуктовые со списками и ненавидеть понедельники, – Сириус усмехнулся, – но никто не запретит нам воспринимать мир так, как мы воспринимаем его сейчас. Мы останемся друг у друга, Римус. Мы будем рядом, но даже если это изменится, все будет хорошо. Веришь? Будущего не нужно бояться, Муни, будущее нужно просто принять.       Римус почувствовал, как в глазах начало щипать, и постарался быстро смахнуть слезы, но Сириус обхватил его лицо ладонями, стирая их своими пальцами. Взгляд его, прикованный к Римусу, был глубоким, внимательным, но спокойным и уверенным, он будто проникал насквозь.       – Твои внезапные философские порывы пугают меня, – вопреки своим словам, Римус улыбался, стараясь прийти в себя.       – Ну, что я скажу на это, – Сириус засмеялся, – пары по психологии и философии я не прогуливал. Иногда за нас двоих серьезным бываю и я, – Римус громко захохотал, утыкаясь лбом в плечо друга и на некоторое время застывая в этом положении, чувствуя себя как никогда уютно и комфортно. – Знаешь, Муни, у французов есть одна поговорка, подходящая к нашему разговору: «Jouis de la vie, elle est livre avec une date d`expirаtion». «Наслаждайтесь жизнью, она поставляется со сроком годности».       – Уроки французского от твоей матери дают плоды.       – Ох, боже, – Сириус скривился, – не вспоминай о моей матушке в такой хороший вечер, не порть момент.       Римус поднял голову, стараясь поймать взгляд друга, но тот упорно делал вид, что рассматривает созвездия. Римус вздохнул. Тема семьи определенно не являлась у них обоих в разделе любимых, но он знал, как Сириусу было больно, даже через годы. Аккуратно поправив плед, спадающий с плеча Сириуса, Римус вновь взял в свои руки его ладонь, призывая если не открыться ему, то хотя бы доверить свою боль.       – Она так и не позвонила?       Сириус хмыкнул.       – Для нее я уже давно умер, Муни, – Римус нахмурился, но Сириус, увидев это, лишь пожал плечами: – Ты же знаешь, что это так. На людях она делает вид, что дает мне право самому распоряжаться своей жизнью, когда на самом деле больше всего желает, чтобы меня никогда и не было. Семейные посиделки, как видишь, у нас выходят не очень. Подумаешь, старший сын окончил учебу в институте, за который они платили. Они бы, наверное, и не заметили, если бы не пришел чек из банка.       Сириус поднял голову вверх, будто подставляя лицо под свет звезд, и зажмурился, наверняка сдерживая слезы. Римус не знал, как можно относиться так к собственному ребенку, не понимал, как можно душить его, пресекая возможность самостоятельно выбирать собственное будущее, и действительно гордился и восхищался Сириусом, сумевшим бросить вызов древнему роду Блэк. Пойти против матери и отца, против судьбы, уготованной ему по праву рождения, решится далеко не каждый. Сириус смеялся и всегда выглядел беззаботно, но самые близкие знали, как сильно на него продолжает влиять семья и как ему из-за этого больно.       Римус хотел бы забрать все его тревоги, мучения, он бы сделал все, лишь бы Сириус был счастлив. Но все, что Сириус просил, – это любовь, которую Римус был готов отдать с лихвой с одной лишь оговоркой: Сириусу был нужен друг.       Римус любил его ни черта не по-дружески.       – А Регулус?       Сириус непроизвольно расслабился, Римус почувствовал, как тревога понемногу отпустила его тело, и потому не смог не порадоваться такой перемене: за последний год отношения между братьями действительно потеплели.       – Ну, он все еще маменькин сыночек и говнюк, каких поискать, но, – Сириус мягко улыбнулся, – он считает меня своей семьей. Даже при маме он говорит обо мне, как о ком-то, кто стоит уважения. И хотя бы за это можно простить его раздутое эго и откровенную любовь к власти. Регулус унаследует семейный бизнес, и он даже не делает вид, что не доволен этим, как слон. Его компашка мне совершенно не нравится: Малфой, этот лощеный сукин сын, моя чокнутая кузина Белла, Нотт, Долохов, Лестрейндж, муж Беллы. Голубая кровь, богатенькие сынки богатеньких родителей, – Сириус смахнул отросшие кудри с лица, наконец, поднимая на Римуса глаза. – Впрочем, не мне судить об этом, до денег семейства Блэк мне теперь нет совершенно никакого дела.       Звезды тускнели на небосклоне, но Римус не замечал этого, не в силах оторвать глаз от лица Сириуса: наконец-то умиротворенного, словно он сдернул зудящую корочку со ссадины, и, хоть теперь из нее лилась кровь, он больше не чувствовал боли. Она больше не заботила его, не имела значения, и Римус был так счастлив – не только за Сириуса, но и за самого себя. Ему все еще было тоскливо и страшно, но так не хотелось думать об этом сейчас, на берегу моря, сидя под раскинувшимся полотном с белыми точками, нарисованными краской. Удивительно, как человеку временами удается оставить все мысли и просто… дышать. Жить, пускай лишь одним мгновением.       Carpe diem, верно?       Полоска горизонта за время их разговора посветлела, и только сейчас Ремус с удивлением понял, что солнце вот-вот должно взойти. Позади них небо окрасилось в нежный розовый, а прямо перед глазами пестрело ярко-оранжевым цветом, и чем дольше он смотрел на него, тем сильнее ему хотелось зажмуриться от переполнявших душу эмоций. Словно чувствуя это, Сириус обнял друга свободной рукой, прижимая к себе, и Римус с удовольствием прильнул к его плечу, все же не находя в себе сил отвести взор. Все, что заботило его, все, что тревожило, вдруг отступило на второй план, оставляя в голове такую желанную тишину.       Яркой, почти белой точкой солнце взошло из-за горизонта, окрашивая безмятежное море в пурпурный цвет, заставляя жмуриться. Но даже за закрытыми веками играл ярко-желтый цвет, падал бликами от воды, и Римус ощущал тепло – не только от солнечных лучей, но и идущее откуда-то изнутри, разливающееся в груди. Он чувствовал дрожь, чувствовал, как слезятся глаза, но ему было так хорошо, что губы против воли расплывались в широкой улыбке.       Римус смотрел на восход солнца и плакал, улыбаясь так сильно, что болели щеки, но он дышал.       Сириус, не отрывая взгляда от Римуса, тоже смотрел на солнце. Собственное.       Постепенно дрожь получилось унять, и Римус смог сесть ровно, все еще не переставая улыбаться. Сириус смотрел на него, с мокрыми дорожками из-за слез, которые он не замечал, с растрепанными волосами, с горящими глазами, в которых таился целый мир, и чувствовал, что тонет, влюбляется лишь сильнее и сильнее.       Что бы ни происходило, они всегда будут друг у друга. Вернутся в Лондон и действительно начнут «взрослую» жизнь, но эта ночь… Эти слова и свет утренней зари – то, что останется внутри, заденет гораздо глубже, чем просто воспоминание.       Сириус протянул руку, взъерошивая волосы Римуса:       – Тебе больше не грустно?       В улыбке Римуса отражался свет.       – Никогда не чувствовал себя счастливее.       В море играли солнечные блики. Начинался новый день.