Американские драбблы-2020

Когда тебе девятнадцать, а твоей подружке восемнадцать, то весь мир принадлежит вам двоим, даже если ты всего лишь чистильщик сапог, сидящий на углу родного квартала, а она — лифтёрша в большом многоквартирном доме ниже по улице. Ты несёшь ей маленький букетик нежно пахнущих фиалок, бережно пряча его за отворотом поношенной куртки, и сердце у тебя падает и замирает от счастья, потому что ты знаешь: она приколет этот букетик к своему форменному платьицу, и богатые жильцы, заходя в лифт, будут выспрашивать, мол, Сара, кто же это тебе подарил, а она в ответ будет лукаво и застенчиво улыбаться. Твоя девушка, как же она красива. Никто не должен знать о вас, хотя ночами, лежа на своей узкой скрипучей койке без сна, ты думаешь: вот здорово было бы, если бы Сара лежала рядом, уронив голову тебе на плечо. Или: вот здорово было бы, если бы мы вдвоём могли уехать, уехать подальше из родной Талсы туда, где нас никто не знает, никто не найдёт, например, в Канаду. Или на Луну. Спасения нет, будущего нет, потому что она, Сара Пейдж, твоя девушка, белая, а ты, Дик Роуленд — чернокожий. Рано или поздно ваша любовь должна закончиться, и она заканчивается быстро и так страшно, как никто из вас не может и предположить. Гибелью в огне половины города вместе с тремястами пятьюдесятью его жителями, в основном неграми. * * * Когда один из жильцов дома, где работала Сара, зачем-то заглянул в её каморку и увидел там Дика, он едва не упал в обморок от священного негодования. По крайней мере, так показалось обомлевшему Дику. Хотя они с Сарой ничего «такого» не делали, просто сидели рядом на топчане. В каморке только и было-то, что стул, столик и топчан. Возможно, в глазах обитателей этого дома Сара Пейдж была белой швалью. Но именно что белой. А Дик, чистильщик обуви на углу квартала, был чернокожим, пускай всего лишь на четверть, но в тысяча девятьсот двадцать первом году от Рождества Христова в штате Оклахома он не имел права не то что сидеть рядом с Сарой, а рядом с нею дышать. Покрасневший, как свёкла, жилец негодующе закричал, закричала и Сара, в панике сорвавшись с места. Дик не винил её, не оправдывался, когда мгновенно возникшие, словно из-под земли, полицейские волокли его к своей машине, щедро осыпая тумаками. Он понимал, что обречён. И что бы он ни сказал и ни сделал теперь, это не поможет ни ему, ни Саре. Не поможет и не спасёт. Но запыхавшаяся Сара, опомнившись, всё же прибежала вслед за машиной в полицейский участок. Дик слышал, как она возмущённо кричала в коридоре, что он, мол, ни в чём не виноват. Он же ничего ей не сделал! Ничего дурного! И Дик гордился ею — сквозь боль от ударов, которыми наградили его копы. На следующее утро газета «Талса трибьюн» вышла с огромным заголовком на первой странице: «Негр изнасиловал белую девушку!» Сидя в камере, Дик не мог этого знать, но он всей кожей чувствовал, что что-то назревает. Что над его головой сгущается гроза. Сгущается смерть. Он уже был приговорён — без суда. В суд его не вызвали. Но и не били больше. Сунули сквозь окошко в решётке его камеры миску с маисовой кашей, и всё. Он отчаянно крикнул вслед торопливо уходившему полицейскому: — Сэр! Минутку, сэр! Почему меня не допрашивают? Но ответом ему стал только щелчок замка захлопнувшейся двери в тюремном коридоре, где располагалось всего три камеры: две мужские и одна женская. В них не было ни души, кроме Дика. Он с трудом запихал в себя комки остывшей скользкой каши, похожие на комки глины. Потом поднялся на цыпочки, заглядывая в зарешеченное оконце, где виднелся кусок голубого неба, и даже подтянулся на руках, чтобы разглядеть побольше. Но он не увидел ничего, кроме полосы серой гравийной насыпи перед полицейским участком. Ближе к вечеру он услышал гул. Гул нескольких десятков голосов. Мужских голосов. Пьяных голосов. Это за ним шла его смерть. Добропорядочные белые жители Талсы, даже не таясь и не нахлобучивая на головы капюшонов клана, шли громить тюрьму. И убивать его. Дик понимал, что полицейские не станут его защищать. Они же не умалишённые. Он мог только молиться — молиться о том, чтобы его убили быстро. Застрелили. Чтобы он не корчился в петле, перекинутой через сук дерева, ломая ногти, цепляясь за верёвку в тщетной попытке вобрать в лёгкие хоть глоток воздуха. Ему предстояло поплатиться за свою любовь, и он отчаянно надеялся, что за неё не поплатится Сара. Он снова подтянулся на руках, чтобы обречённо выглянуть в тюремное окошко, а когда выглянул, то обомлел. Сердце его, сжимавшееся от тоски и смертного ужаса, вдруг забилось быстро-быстро, и он даже не замечал, как ему сводит пальцы, впившиеся в холодную сталь решётки. Потому что перед полицейским участком, насколько он мог разглядеть в сгущавшихся сумерках, молча стояла толпа чернокожих, почти сливавшаяся с этими сумерками. В руках у них были охотничьи ружья, дробовики, просто колья, выломанные из заборов. Они стояли полукругом перед входом — стояли безмолвные и грозные как сама ночь. Эти люди пришли, чтобы защитить его от клана. От смерти. Пальцы у Дика разжались, и он грохнулся на цементный пол, но снова не почувствовал боли, кроме той, что грызла его сердце, сжимавшееся теперь от смятения и благодарности, будто кто-то комкал его в ладони. Он ведь даже не знал никого из этих людей! Но он знал, что они защищают не просто его, сопляка. Не просто его право на любовь к Саре Пейдж. А достоинство всего чёрного населения Талсы. Своё собственное. Это были ветераны первой мировой войны, вернувшиеся с полей битвы в Европе, и с несправедливостью они мириться не собирались. Кроме того, они умели воевать. И война в Талсе началась. * * * Это был первый случай столь массовых волнений в США двадцатого века. В результате трёхдневных боёв между белыми и чернокожими практически выгорел дотла чёрный квартал Гринвуд. Женщины, старики и дети Гринвуда укрылись в местном театре. Ку-клукс-клановцы применили даже самолёты-бипланы, чтобы сбрасывать на Гринвуд динамит и зажигательные бомбы. Когда квартал был сожжён и разграблен, в город вошли войска национальной гвардии. Битва при Талсе закончилась. Виновными в беспорядках были признаны, конечно же, чернокожие. Но никому из них не пришлось отбывать наказание, как и самому Дику Роуленду, в конце концов освобождённому из-под стражи. Он уехал прочь из Талсы, как и большинство уцелевших в бойне чернокожих. А в тысяча девятьсот восемьдесят пятом году американские самолёты вновь будут бомбить негритянские кварталы из-за расовых волнений — только в городе братской любви Филадельфии.