4
4 сентября 2020 г., 05:56
Ангелика села на кушетку у неразожженного камина. Сложила руки на коленях, выронив веер, и тот повис на цепочке у пояса, отбросила перчатки на скамеечку для ног. Даже с расправленными плечами и прямой спиной она выглядела поникшей, юбки из темно-синего бархата отяжелели, будто намокли под ливнем и обвисли. Цветок, что постоял в вазе; уставшая немолодая женщина. При виде ее пергаментно-белых щек Вальтера на миг охватила вина.
— Аделаида Феншо вышла из фавора у королевы, — сказала Ангелика. — Слишком резко. У меня создалось впечатление, что она сама этого не ожидала. Не понимает, в чем провинилась.
Вальтер заглянул ей в глаза, и Ангелика кивнула. Они думали об одном и том же: пять лет назад, когда до столицы докатились вести о мятеже Окделла, Катарина так же неожиданно отвернулась от самой Ангелики.
Никто в Ружском дворце этому не удивился. Дорак смотрел на старую знать как на изменников, которые лишь по лености судейских не обживают каменные мешки Багерлее, и искал заговоры за каждым кустом. У кого бы повернулся язык упрекнуть слабую, не подарившую стране принца королеву за то, что она сторонится женщины, чей муж вполне мог быть идейным вдохновителем мятежа? В ту пору рушились союзы и покрепче, друзья детства притворялись чужаками, семьи забывали дорогу к опальным кузенам. Против Олларов выступило два Великих Дома, неужто третий остался ни при чем? Маршал Эктор уже короновал спрута на своем гербе. Его сестра подбила сына на смуту. Дела глубокой старины... и несомненные доказательства злых умыслов сегодня. На этом сошлись все. Разве поинтересовался кто-то, способен ли Вальтер набрать солдат в провинции, где власть Проэмперадора отдана другому? Разве поинтересовался кто-то, думала ли Ангелика отравить соню-короля? Они балансировали на лезвии ножа, виноватые уже тем, что носят древнюю фамилию, но на их защиту встал Рудольф Ноймаринен. Вальтер не поверил своим ушам, когда на Совете Меча прогремел его голос, ведь в восемьдесят восьмом именно Ноймаринен добивался его ареста и заключения наравне с Борном. Видимо, голод этого волка утолили пять лет на посту губернатора Придды, и он подобрел. Позволил им жить. Справедливость к униженным ничего ему не стоила, но Вальтер понимал, что однажды Ноймаринен вспомнит должок и потребует его оплатить. Чем? Выгодной помолвкой? Спорными землями? Он надеялся, что цена не окажется чрезмерно высока.
Словом, в девяносто третьем, кроме охлаждения Катарины, им было о чем поволноваться. К счастью, двор быстро забыл о скандальном бегстве Джастина в Торку, многие радовались тому, что их слабовольный король все же оказался мужчиной, и жена подарила ему здоровую дочь, которая росла не по дням, а по часам. Значит, рано или поздно родится сын, наследник трона. Надорских мятежников разбили, дриксов теснили у Гельбе — после шквала в Талиге наступала эпоха мира и благодати. В столице Ангелика держалась тихо, как тень, а по пути в Ноймар, где коронованная чета прогостила больше года, отпросилась домой, чтобы пожить с младшими детьми.
— Боюсь, Аделаида Феншо так и не поймет, в чем она провинилась, — произнес Вальтер. — Ее брат сделал то, ради чего его приблизили, больше они с сестрой королеве не нужны. Их и без того слишком долго продержали у трона. Ведь принцесса родилась еще осенью.
— Может, она дает отставку старому любовнику, только когда находит следующего? — Ангелика зажмурилась, откинула голову назад, и последние лучи догоравшего дня окрасили ее волосы в бронзово-рыжий.
— Следующего отца для следующего бастарда в королевской колыбели. Какая занятная дама. Каждому дает шанс возвысить свой род, влить свежие соки в захиревшее древо Олларов.
— Заплатив за это жизнью, — губы Ангелики поджались.
— Как и полагается платить за роман с королевой.
— Она не королева! — вскинулась Ангелика. — В ней нет и толики королевского достоинства. Величия. Благочестия и благородства. Ее вытащили из грязи, вознесли надо всеми, а она?
— А она, похоже, все норовит упасть обратно в грязь, — улыбнулся Вальтер. — Мне-то не нужно доказывать это с таким жаром, я знаю.
— Простите, — Ангелика еле слышно вздохнула. — Не говорите о ней с такой снисходительностью... будто она этого заслуживает.
— Вы устали, — Вальтер взял ее лицо в ладони. — Вы солдат на передовой, каждый день встречаетесь лицом к лицу с нашим врагом. После многих дней без минутки отдыха немудрено вспылить.
Скользнув пальцами выше по скулам, он принялся вынимать шпильки и гребни из ее прически.
— Ох, ее же укладывать целую вечность, — тихо запротестовала Ангелика. — Я не успею вернуться к пикету после ужина.
— Вернетесь завтра. Сегодня пусть играют без вас.
Вальтер пропустил между пальцев освобожденные пряди, помассировал ее виски, и Ангелика сдалась, расслабилась в его руках. Теплая кожа, мягкие, как лебединый пух, волосы, которые разлетаются от легчайшего ветерка, — ее золото, ее драгоценность; но еще драгоценнее живой ум, что заключен в хрупкой оболочке. Вальтер с сожалением отстранился, опустил ладони.
— Значит, вы уверены, что отец младшей принцессы — виконт Феншо?
— Я не видела их вместе, головой не поручусь. Но с Аделаидой поступили в точности, как со мной, когда я стала не нужна. Она появилась в свите Катарины после северного путешествия и не может ничего сопоставить, но я-то помню. И Урсула Колиньяр... она тоже помнит и спешит занять теплое место.
— А она понимает, что ее сын скорее всего не переживет интрижки с королевой?
— Не думаю. Она смотрит на генеральское звание Феншо и мечтает о водопаде почестей, который щедро прольется на их семью. Но почему вы решили, что наследнику Колиньяров что-то угрожает?
— Наследник Колиньяров слишком тщеславен. Ему не удержать язык за зубами. Буду рад ошибиться, но я видел его компанию возле трактира, и она произвела на меня тягостное впечатление. Валентин тоже считает, что маркиз Сабве — заводила шайки, которому полагается громко кричать, ездить на лучшем коне и пить больше всех вина, не пьянея. Думать наперед он не обучен.
— Из ваших слов выходит, что Джастин погиб, потому что тоже не умел молчать, — с упреком сказала Ангелика.
— Нет, — для убедительности Вальтер даже качнул головой. — Он никогда не подверг бы опасности жизнь любимой женщины, как бы страшно она его не оскорбила. Не знаю наверняка, но предполагаю, что Катарина испугалась его дружбы с герцогом Алва. Что, сблизившись, Джастин разоткровенничается, доверится второму человеку в стране, которому разоблачить неверную королеву — раз плюнуть.
— Оскар Феншо ведь жив. Он не друг герцога, но сам по себе метит довольно высоко. Как по-вашему, ему что-то грозит?
— Зависит от того, насколько Катарина разделяет его устремления. В любом случае, он для нас бесполезен. Свидетельствовать против себя он не станет.
— А другой, отец Карла? Кто бы это мог быть, как вы думаете? Может, мы сумеем разыскать свидетеля хотя бы этой измены?
— Действительно — кто же? — усмехнулся Вальтер. — У меня есть догадка, любопытно, придете ли вы к тем же выводам.
— Карл появился на свет в Ноймаре, — тихо произнесла Ангелика. — Светленький, голубоглазый, весь в дриксенскую родню. Полагаю, отец мальчика — и сам наполовину королевских кровей?
— Весьма вероятно.
— У принцессы Георгии хватает сыновей. Уж один-то не отказался бы спасти дядюшку, у которого обнаружилось постыдное бессилие. К счастью, Карл пошел в королевскую породу, и этой паучихе не пришлось убивать его отца.
— Бессилие? Не могла же она сказать, что Октавия — приблуда.
— Октавия получилась чудом. Но это был... последний проблеск надежды, — Ангелика дернула плечом, ее зажмуренные веки дрогнули. — А впрочем, не все ли равно, как она завлекла очередную жертву в свои сети? Не хочу думать об этом. Не хочу мараться.
— Не удивлюсь, если Георгия сама благословила пару, — Вальтер взял ее ладонь в свои, согревая прохладные пальцы. — Но давайте и правда не будем об этом говорить. Ноймарское приключение абсолютно не доказуемо. Я не смогу призвать на суд сестру и племянников короля.
— Стало быть, виконт Феншо? Я сомневаюсь, что найдутся свидетели их близости. А на горячем парочку уже не поймаешь, раз фрейлине, которая покрывала свидания, дали от ворот поворот.
— Можно ли сказать, что принцесса Анжелика с ним на одно лицо?
— А можно ли так сказать хотя бы об одном младенце? — улыбнулась Ангелика. — Она — комок глины, из которого время может вылепить и вторую Катарину, и вторую Аделаиду Феншо.
— Тогда подождем следующего смельчака и попытаемся их разоблачить.
— Юного маркиза Сабве.
— Его. Или другого. Не сказал бы, что с ее стороны осмотрительно заводить черноволосого и смуглокожего любовника. Вряд ли плод этой связи получится выдать за королевское дитя.
— Есть ведь другой претендент. Разве вы забыли, что любовником Катарины молва называет Алву, Алву и никого кроме него?
— А ему-то зачем чужой ребенок?
— Не знаю. Я не понимаю, что их связывает. Возможно, если он не питает к Катарине добрых чувств?..
— Да?
— Если он не питает к Катарине добрых чувств, возможно, мы могли бы поделиться с ним результатами расследования. Джастин был дорог ему — я не подразумеваю те гнусные сплетни, которые Катарина о них распустила. Но Джастин был дорог ему как друг, как верный офицер, как человек, которого он сам спас из-под пуль! Неужели он не поможет нам в нашей мести?
— Ангелика, — позвал Вальтер и, дождавшись, когда она поднимет голову и посмотрит ему в глаза, продолжил: — Рокэ Алва думает, что это я убил Джастина. Он уже поклялся прикончить Штефана Фердинанда, если тот попадется ему под горячую руку.
***
— Дженнифер кое-что болтает о вашем сыне, тетушка, — вполголоса произнесла Мария Манрик, не поднимая взгляда от пялец. Дамы вышивали сценку из жития святой Октавии — дворцовый сад, где на нее снизошло откровение о судьбе новой династии. Картину перенесли на полотно, поделили на квадраты, чтобы к Зимнему Излому соединить и повесить в королевской капелле. А до тех пор знатнейшим женщинам Талига предстояло портить глаза и колоть себе пальцы. Марии достался угол с белыми розами, символ чистоты Октавии; Ангелике — кусок голубого неба с голубем, символ ее милосердия. Сколько бы олларианцы ни кичились тем, что вернули церковь к ее истокам и изначальной простоте, эсператистские каноны просвечивали в каждой фреске, в каждой мозаике на полу храма, не говоря уже о более светских украшениях. Ангелика исподволь огляделась. Их как будто никто не подслушивал: дамы разбились по кружкам и негромко беседовали, Софи Заль играла на арфе, звон струн надежно заглушал тихие голоса. Пошептаться свите королевы было о чем. Их благодетельница четверть часа назад спустилась в сад с герцогом Алва и служанкой, которая наверняка притворится глухой и слепой по первому приказу. — И что же говорит Дженнифер? — Говорит, что он... странный, — Мария смешно округлила глаза, словно пыталась передать то, что и сама не до конца понимала. — Странный в сравнении с обычными кавалерами Дженнифер? Лестно это слышать. Мария потупилась, легко пожала плечами. Вновь уткнулась взглядом в вышивку. — Клянусь, тетушка, я желаю вам только добра. Как бы о мальчике не пошли неприятные слухи... что он унаследовал склонность брата. Ангелика стиснула пяльцы с такой силой, что едва не прорвала ногтями канву. Перед глазами побелело. — С ним все в порядке, — ответила она низким — не своим — голосом. — И с Джастином тоже было все в порядке. — Простите меня, — сникла Мария. — Я решила, вы должны знать. — О нем что, уже сплетничают? Дженнифер считает, что от ее сомнительных прелестей может отказаться только не-мужчина? — Нет, ни в коем случае, тетушка. Но вы ведь сами понимаете, если Дженнифер продолжит болтать, кто-нибудь обязательно свяжет одно с другим. — Да она для него старуха. Что она о себе возомнила? Кем себя считает? — Вы бы посоветовали сыну поухаживать за сверстницей. Все равно за кем. Пусть погуляет с ней под ручку, помелькает при дворе. Дженнифер мигом язык прикусит. Кому приятно слышать, что ее променяли на девицу помладше? — Спасибо, дорогая. Наверное, я так и поступлю. Надеюсь, вы меня простите? Хочу принять капли, они в моей комнате. Мария закивала, и Ангелика поднялась, чувствуя холод в пальцах. Урсула Колиньяр, которой поручили вышивать нежный лик Октавии (вот совпадение-то — похожей на Катарину как сестра близнец), вскинулась, точно сторожевой пес, но не посмела ее остановить. А жаль. Ангелика не отказалась бы спустить пар, поставив на место эту особу. Лишь когда двери гостиной за ней затворились, Ангелика ускорила шаг. Вернее — позволила гневу нести себя, будто на крыльях, почти побежала, не чуя пола под ногами и не разбирая дороги. Тщеславная пустышка! Да как она смеет? Кто наделил ее властью рушить чужие репутации? Перед внутренним взором Ангелики мелькнула игривая улыбка Дженнифер, которая обожала слишком открытые платья; но вся ее пышность вдруг оплыла, растаяла, съежилась, и вот на месте одной прелюбодейки стоит другая, со скромно потупленными глазами и слабым голоском. Создатель, да есть ли от них спасение? От лгуний, от ядовитых змей, от бессердечных, капризных, избалованных поклонниками кокеток... Ангелика ворвалась к себе, и маленькая Эмма Ауэ, чей брат закончил Лаик вместе с Валентином, испуганно пискнула. — Оставь меня. Эмма поклонилась и исчезла, прихватив ленты, которые прикладывала к волосам перед зеркалом. Ангелика уронила лицо в ладони, глубоко вздохнула. Как же тяжело осознавать, что иногда ты бессилен защитить своих детей. Бессилен, сколько бы ни трепыхался. Габриэла, овдовев, повредилась в уме, Ирэна несчастлива в браке, Джастин погиб от козней любовницы. Валентин слишком холоден, будто смерть оставила на нем несмываемый отпечаток; далек от простых развлечений, и это отталкивает от него возможных друзей. Клаус и Питер росли на руках нянек, они называют ее «матушкой» и стараются показать, чему уже научились, но по-настоящему не любят. Что Ангелика может для них сделать? Не навредит ли она живым детям, думая об умершем? Она оперлась о подоконник и сразу увидела их. Фигура в черном и фигура в голубом — как статуэтки из эмалированного фарфора. Рокэ Алва и Катарина Ариго не таились, они не делали ничего порицаемого, лишь разговаривали и, если судить по лицам и позам, отнюдь не о любви. Ангелика вся обратилась в слух, но в гуще сирени распелись щеглы, да и Катарина с герцогом остановились на солидном расстоянии от дворцовых стен — она расслышала бы их, только если бы они перешли на крик. Рассчитывать на такой подарок судьбы не приходилось. Сердце Ангелики забилось быстрее. Что же делать? Как узнать, о чем их беседа? Жаль, она не умеет читать по губам. Но сокрушаться сейчас не ко времени. Нужно действовать. Вниз не спуститься — что она станет делать в саду со всеми своими юбками? Более неудобной одежды для шпионажа сложно представить. Не подкрадешься, не убежишь, не спрячешься. Кликнуть Эмму и отправить подслушивать? Девочка исполнительна, но, увы, великого ума Создатель ей не дал. Она обязательно попадется, оробеет перед королевой и признается даже в том, чего не совершала. К тому же на ней платье с гербом Приддов, чтобы сразу было видно, у кого она в услужении. Неужели выхода совсем нет? Герцог Алва что-то сказал, и Катарина вскинула руку. Сперва Ангелике показалось, она даст ему пощечину, но нет — Катарина задрала рукав и едва не ткнула герцогу в лицо свой обручальный браслет. Так шантажист с торжеством и злорадством показывает жертве ее любовные письма. Так мастер напоминает подмастерью про некогда подписанный кабальный контракт. Герцог усмехнулся, ответил. Щеки Катарины вспыхнули, глаза сузились, она что-то процедила сквозь зубы, и герцог издевательски низко поклонился, подводя под разговором черту. С внезапно обострившимся восприятием Ангелика ощутила в их прощальных взглядах неприязнь, которая была густо замешана на неутоленном желании; страсть, которая ранит как нож, заточенный с двух сторон. Она отошла от окна на нетвердых ногах, мысли путались. В ее жизни никогда не было столь ярких чувств — она испытывала счастье, испытывала горе, как любой человек; но не одержимость, не любовь-ненависть, что выжигает сердце дотла, и теперь ее потряхивало, точно крота, которому сунули факел в нору. Ангелика отцепила от пояса крошечный ключик, вставила в скважину и трижды провернула. Замок на ларце с драгоценностями щелкнул. Она откинула крышку, нетерпеливо разворошила аккуратно уложенные футляры с серьгами и ожерельями. Извлекла на свет кинжал в потрепанных ножнах. Сапфир в навершии поймал отражение неба и засиял, заискрился, в зеркале вспыхнула голубая звездочка, и Ангелика погладила гербовые завитки на серебряной рукояти. Кинжал нашли в вещах Джастина, и она взяла его себе, надеясь однажды вернуть дарителю и попросить о помощи. Даже после слов Вальтера она продолжала надеяться, но сцена в саду окончательно развеяла ее заблуждения. Рокэ Алва никогда не пойдет против Катарины Ариго. И это было так же верно, как то, что сапфир в его кинжале способен резать по стеклу. В дверь тихонько постучали. — Войдите, — Ангелика уронила кинжал обратно в ларец и захлопнула крышку. — У вас все хорошо, тетушка? — спросила Мария, не переступая порога. — Да, — Ангелика постаралась улыбнуться. — Что-то случилось? — Ее величество собирает всех на службу. Герцог Алва просил ее помолиться за офицеров, которые отправятся в Варасту, вот она и спешит выполнить его просьбу. Мария опять округлила глаза, пытаясь передать то ли иронию, то ли усталость, и из горла Ангелики вырвался невеселый смешок.***
Анри Дарзье занес руку с шаром и метнул его по низкой дуге в составленные ромбом кегли. Те рассыпались с деревянным стуком, раскатились по дорожке. Мальчик в красном жилете вывел мелом на доске для подсчета очков букву «X» и поспешил вернуть кегли по местам. — Отличный бросок! — выкрикнул Готье Валмон. Люсьен и Жильбер Креденьи поддержали его одобрительными возгласами. Их сестра Антуанетта Карье просияла и захлопала в ладоши. Дарзье дернул плечом, будто говоря «Ничего особенного», но на его губах возникла плутоватая улыбка. — Сто двадцать восемь очков, — объявил Эстебан Колиньяр. — Вы все еще отстаете от меня, виконт. — Это ненадолго, — ответил Дарзье. — Я играл в шары, когда вас еще нянька учила правильно повязывать себе салфетку. Думаете, я так легко уступлю, маркиз? — Не всем внушают почтение чужие седины, — усмехнулся Колиньяр со своим обычным превосходством, которое раз от раза становилось только заметнее. — Кое-кто ставит на молодость и не жалеет об этом. — Если искать седины у тех, кому и двадцать пять не исполнилось, можно всю жизнь мимо себя пропустить, — рассмеялся Дарзье и снова метнул шар. Валентин наблюдал за игрой из тени. Рассматривал зрителей, клумбы с душистыми петуньями, оплетенные виноградом колонны, но едва натыкался взглядом на юбки и шляпки с вуалями, опускал глаза, точно обжегшись. Матушка велела присмотреться к девицам их круга и публично проявить свой интерес. По тому, как она это сказала, более ничего не прибавив, Валентин понял, что ей опять напомнили о Джастине, и проглотил вертевшиеся на языке возражения. Он растерялся, не ожидал, что от него потребуют исполнить долг наследника. Создатель, да он прежде и не задумывался, что этот долг тяготеет над ним! Перекинуться с девицей на выданье парой ничего не значащих фраз — пустяковое дело. Как начать и поддержать разговор, учил этикет. Но за одной мимолетной встречей рано или поздно последует другая, потому что он, Валентин Васспард, — будущий герцог, а значит, обязан жениться. От этой мысли холодела кровь. Он не испытывал отвращения к женщинам — молодым и опрятным, — но его ужасала перспектива подпустить к себе чужого человека, постороннего; принять его в свою жизнь, в свою постель, шумного, надоедливого, суетливого, а может, и непроходимо глупого; до конца дней терпеть или обуздывать его выходки, быть вежливым, выказывать заботу и теплоту, потому что так подобает. Последнее было худшим во всем списке. Он не представлял, как произносит: «Люблю» или: «Ты красива», или: «Я хочу каждое утро встречать рядом с тобой». Чужое наречие. Чуждое наречие. Нежные слова, когда наступит их время, застрянут у него в горле. Он не способен ухаживать, как требуют приличия. Он никогда не напишет любовный сонет, не упадет на колени, чтобы молить о прощении за надуманный проступок, не кинется утешать красавицу, которую случайно довел до слез. Он знал правила куртуазной игры, но не желал в нее играть — не гибкий, лишенный какого-то важного компонента натуры, он запрезирал бы себя, если бы хоть раз согласился танцевать под музыку чужих капризов. Он запрезирал бы девицу, которая попыталась бы опутать его жеманными уловками, испытать на нем свою власть. До чего же унизительно ступать на эту дорожку! Лучше бы родители сами нашли ему невесту, и они бы встречались, осознавая, что выполняют свой долг. А теперь, если он первым заговорит с кем-нибудь, пустоголовая задавака чего доброго сочтет, что она ему нравится. А это не так! Абсолютно не так! Валентин не помнил, чтобы в доме хоть раз заговаривали о помолвке Джастина. Почему? Он же был старшим сыном. Наследником с пеленок. Разве справедливо, что ему с женитьбой не докучали и даже больше — потворствовали связи, которая никак не могла окончиться свадьбой? Если родители покрывали его самоубийственный роман с Катариной Ариго, то собирались извлечь из него выгоду для семьи. Какую? Неужели по их замыслу история четырехсотлетней давности должна была повториться? Бесплодный король, неверная королева и Первый маршал с коронованным спрутом на гербе... а если король умрет раньше срока, его вдова сможет найти утешение в браке со своим главным защитником, и они вдвоем станут править от имени маленького принца. Об этом родители мечтали для Джастина? Как смело. Может, они даже сами способствовали тому, чтобы Катарина Ариго обратила на него внимание. Валентин зябко повел плечами. Что же они должны чувствовать, после того как действительность разметала их чаяния. Внутри поднялась обида: на будущее Валентина не строят амбициозных планов, словно думают, что он не справится с ответственностью, не достоин стараний. Глупая обида... У родителей может быть сотня причин поступать так, а не иначе. Впрочем, он навсегда останется вторым — для них и для света. Запасным графом Васспард, который никогда не сравнится с братом; угрюмцем, молчуном, когда Джастин мог растопить своей улыбкой ледяную глыбу. Но его больше нет. И теперь Валентину придется отдуваться за них обоих. Что же, матушка не назвала ему имени девицы, значит, он может выбрать ту, на которой его точно не женят в ближайшие лет пять. Ту, чья семья скорее всего откажется породниться с Приддами. Какая удача, что за игрой в шары наблюдала особа, отвечавшая обоим требованиям. — Сударыня, позволите сесть рядом с вами? — спросил Валентин, остановившись у скамьи с бронзовым голубем на спинке. Мадлен Дорак подняла на него огромные серые глаза и быстро кивнула. Налетевший ветер уронил на ее подол лепестки шиповника. — Кого вы поддерживаете? — Валентин указал на дорожку с кеглями. — Брата, — ответила Мадлен ровно. — Временами он несносен, но маркиз Сабве слишком уж много о себе воображает. Валентин улыбнулся уголками губ. — О, я убит горем из-за того, что столь очаровательная девица пренебрегает мной, — прислонившийся к живой изгороди Колиньяр слышал их. Валентин огляделся: первая игра закончилась, Дарзье принимал заслуженные похвалы от друзей, а Колиньяр отошел зализать раны в сторонку. Может, решил потешить уязвленную гордость за их счет. Но оскорбить тринадцатилетнюю племянницу кардинала не осмелится даже он. Другая смутилась бы от того, что ее нелестное замечание подслушали, но Мадлен смотрела на Колиньяра без капли замешательства, будто ей было абсолютно все равно. Она не спешила оправдываться. Похоже, она вообще не любила говорить. — Могу я узнать, чем навлек на себя вашу немилость? — Колиньяр улыбнулся ей дерзко и обаятельно — как никогда не сумеет Валентин. — Вы ведете себя так, словно весь мир принадлежит вам, — ответила Мадлен безразлично. — Сложно вести себя иначе, если прекраснейшие из женщин одаривают меня своей благосклонностью, — на эти слова Мадлен презрительно хмыкнула, а улыбка Колиньяра стала лукавой. — Скромничает лишь тот, кому нечем похвастаться. Не правда ли, граф? — Разумеется, нет, — ответил Валентин. — У кого в кармане две монеты, тот звенит ими погромче, чтобы сойти за богача. А кто владеет настоящим сокровищем, старается об этом помалкивать. — Бывают сокровища, о которых и рассказать стыдно. Уверен, вам приходилось о таких слышать, граф. Мадлен тяжело вздохнула — наверняка она не впервые наблюдала, как между молодыми дворянами вспыхивают ссоры из-за пустяков. Валентину даже на миг стало совестно, что они столь грубым образом мешают ее уединению, но ведь не он начал перепалку. — Без сомнений, не так часто, как вам, маркиз. Я не интересуюсь чужими секретами. — Даже если это секреты вашей семьи? Валентин вперил в Колиньяра оценивающий взгляд: правда хочет дуэли или просто куражится? В Лаик он выигрывал все учебные поединки, почему и стал первым. Сойдись они сейчас на шпагах, Колиньяр без труда одержал бы победу, но дядюшка Штефан превратит его в дырявый бурдюк раньше, чем тот успеет выпалить: «Извините». У Колиньяров нет другого сына, значит, семья вряд ли благословила этого дурака на подвиги. За ним нет поддержки, он мелет чепуху от вседозволенности. Ну что же... — Верно ли я понимаю, маркиз, — начал Валентин безмятежно, — вы знаете некий постыдный секрет моей семьи? — Если, разумеется, секретом можно назвать то, о чем судачил весь двор, да и касается он не только Приддов. — Я пока не уполномочен решать такие вопросы, но мой дядя, граф Гирке — тот, что в прошлом месяце прикончил на дуэли кавалера Грюэ, — с любопытством выслушает вас и известные вам секреты. А еще, — Валентин наслаждался тем, как блекнет улыбка Колиньяра, — мне кажется, ту, не названную вами особу, которую они тоже затрагивают, обязательно нужно оповестить, что маркиз Сабве распускает о ней неблаговидные слухи. Не будете ли столь любезны назвать мне имя этого человека? — К чему раздувать из мухи слона? — Колиньяр выдал деланный смешок. — Вы, граф, как видно, не понимаете шуток? — Увы, на это жаловались еще мои менторы. Я очень рано усвоил, что есть вещи, которыми не шутят, и включаю в эту категорию слишком многое. — В столице это может обернуться для вас большой опасностью. Валентин позволил себе насмешливо приподнять брови. Куда большая опасность в столице грозила тому, кто повторяет сплетни о герцоге Алва и Джастине. Может, Колиньяр задумается об этом и прекратит дергать льва за усы? — Прошу простить меня, сударыня, — Колиньяр склонил голову перед Мадлен, — жаль лишаться вашего общества, но я обещал виконтессе Карье, что прочту ее новые стихи, и желаю сдержать слово. — Охотно отпускаю вас, маркиз, — ответила та ровно. — Надеюсь, что рядом с виконтессой не окажется кого-нибудь, кого вы предпочтете позадирать. Иначе она так и не получит удовольствия от беседы с вами. Шпилька угодила в пустоту — Колиньяр ушел, не дослушав. Валентин повернулся к Мадлен: — Я готов просить прощения за то, что вам довелось присутствовать при нашем разговоре. И готов уйти, если он утомил вас. — Я не против, чтобы вы остались, если не будете шуметь. — Это я могу вам пообещать. Вскоре смеющаяся компания, в центре которой были Эстебан Колиньяр и Антуанетта Карье, направилась к столам, где слуги расставляли холодные напитки. Анри Дарзье отыскал сестру рассеянным взглядом и, очевидно сочтя, что рядом с Валентином ей ничего не угрожает, отвернулся к Готье Валмону. Шум схлынул, голоса журчали вдали, а их скамья очутилась на островке спокойствия в тени вишен. Валентина охватила неловкость: обстановка будто подталкивала к неосторожным признаниям, вдруг от него их ждут? Но Мадлен, казалось, забыла о соседе — она достала из кармашка в складках юбки зеленые стручки, раскрыла их и ссыпала горошины на ладонь, как деревенская девчонка. Нет... как Клаус. Его карманы вечно были битком набиты корками и яблоками для ежей в саду. Мадлен опустила руку под скамью и замерла. Валентин уже собирался сказать, что зверек, которого она подманивает, вероятно, испугался грохота кегель, когда из-за вишневого ствола высунулась серая черепашья голова. Мадлен опустила руку к самой земле, и от этого жеста — от самой ее непринужденности — веяло домом. Возможно... возможно, первая попытка сблизиться с девицей их круга окажется не так страшна, как он представлял.
