5
4 сентября 2020 г., 05:59
Вальтер привык, что у здания Верховного суда толпятся просители. Стоило карете со спрутом выкатить из-за угла, они выбегали на дорогу, поднимали крик и махали стопками бумаг, точно белыми флагами: «Сдаемся, требуйте, чего хотите». Частенько Андреас, его кучер, щелкал хлыстом прямо перед носом у заплаканных провинциалок — те норовили кинуться лошадям под копыта, умоляя пожалеть их мужей. Законы Талига были чрезмерно суровы к женщинам, которые без мужчин лишались дома, доходов, а подчас и детей, и Вальтер понимал их затруднения. Но спасти всех под силу лишь Создателю. Он судил по чести, не потому что с гневом отвергал взятки — помилуйте, Дом Волн всегда заботился только о своем благе, — а потому что любил, когда каждая вещь лежит на своем месте, а каждый преступник получает, что заслужил. Не нравится приговор? Обращайтесь к королю. Он милосерден и добр, Сильвестр старательно занимает королевский досуг мелкими жалобщиками, чтобы его величество не лез в по-настоящему важные государственные дела.
Сегодня толпы не было. У статуи бесплодной Виниции, шею которой обвивала символизировавшая правосудие змея, Вальтера поджидали Флотсон и пышнотелая дама в строгом чепце. И месяца не прошло, а старичок-секретарь уже вернулся из Гайарэ, по пути осунулся, поистрепался и как будто даже похудел. Любопытно будет послушать его доклад.
— Господин герцог, — Флотсон поклонился и, охнув, схватился за поясницу. Его спутница изобразила нечто отдаленно похожее на реверанс.
— Господин секретарь, — Вальтер улыбнулся уголками губ. — С возвращением. В приемной вас не доставало.
И это мягко говоря. Второй секретарь Кармен умудрился позабыть о бумагах, касавшихся суда над епископом Бонифацием, так что маркиза Фукиано уже выказала Вальтеру свое недовольство. А со старыми змеями вроде нее шутки были плохи.
Флотсон распрямил спину, засветился весь, от залысин до бронзовых пуговиц, но на его лицо быстро наползла тень.
— Дама с вами? Хотите за нее ходатайствовать?
— Нет, господин герцог, это...
— Я Николь Пети, ваша светлость, — отрывисто произнесла женщина. Она явно привыкла говорить за себя сама. — Мы с сыном и невесткой держим трактир в Шакрэ. Моя мать была кормилицей покойного графа Ариго.
— Эта женщина обещала посодействовать вашему расследованию, господин герцог, — вставил Флотсон глухим голосом.
Вальтер сделал приглашающий жест и первым вошел в высокие двери, которые распахнули перед ним стражники. Флотсон и трактирщица Пети последовали за ним: она ступала по-мужски широко, он шаркал деревянными подошвами, будто нес на своих плечах тяжкий груз. Что же такого выяснилось в Гайарэ?
— Дюкро, сходите в кабачок через квартал и принесите вина со специями для дамы, — Вальтер бросил серебряный суан писцу, шпионившему для Сильвестра. Тот неохотно подчинился.
Они втроем вошли в кабинет. Вальтер расположился в своем кресле, обитом мягкой кожей, повернул его так, чтобы видеть крыльцо со статуей Виниции, мимо которой точно пробежит Дюкро. Флотсон пододвинул трактирщице посетительский табурет, а сам тенью встал у неразожженного камина. Вальтер счел присутствие секретаря допустимым: если он привез эту женщину в Олларию, значит, уже слышал самое страшное из того, что она могла сообщить.
— Сведения, которыми обладает госпожа Пети, настолько важны, что вы, Флотсон, решили: я должен услышать их лично? — спросил Вальтер.
— Я боялся, вы не поверите мне на слово, господин герцог.
— Когда это я вам не верил? Вы ведь и отправились с моим поручением только потому, что я верю вам, как себе.
Флотсон переступил с ноги на ногу, желая и не решаясь возразить. Ни одной подсказки? Ладно.
— Слушаю вас, сударыня, — Вальтер обратил взгляд на трактирщицу. — Можете говорить свободно. Даю слово, что бы вы ни сказали, вас за это не накажут, а напротив — вознаградят.
— Моя мать... Жанна Ру... — ее глаза затуманились, словно она говорила о покойнице, по которой сильно тосковала. — Она души не чаяла в графе Пьере-Луи. Звала его «маленьким Перронелем», вспоминала, как он лягушонка подбросил экономке в чашку и отцовского коня из конюшни умыкнул...
— А как к ней относился граф?
Трактирщица смолкла, утерла рукавом сухие глаза, и с этим жестом к ней вернулась деловитость.
— Он позволил ей доживать свой век в замке. Мы с сестрой навещали ее, приглашали к себе... Мать не могла ужиться с графиней.
— С Каролиной Борн?
— С ней, северянкой, — процедила госпожа Пети. — Она мою мать часто бранила и жаловалась, что та распускает о ней лживые сплетни.
— Вы знаете какие?
— Она говорила, что графиня изменяет мужу. А еще наводит порчу на тех, кто может вывести ее на чистую воду.
Вальтер не подал виду, что заинтересовался — чего доброго трактирщица приврет, дабы набить себе цену. Но женщины из семейства Борн и впрямь владели неким потаенным знанием — или умело притворялись, что владеют. В юности Вальтера шептались о приворотах и жертвах Леворукому, но не называли имен, осторожно намекая на Магду Борн, бабку его покойного зятя и мать Фаустуса — автора изданных магических трактатов. Маргарита, любимая внучка старой ведьмы, частенько повторяла, что существуют силы превыше людского понимания, а на ироничные просьбы объяснить, что же она имеет в виду, лишь закатывала глаза и многозначительно качала головой. Вальтер привык пропускать мимо ушей ее бредни. Но здесь и сейчас, в самое неподходящее время, рядом с ценной свидетельницей, его вдруг осенило: перед тем как уехать в Дриксен, Маргарита долго жила с Габриэлой. Не довела ли она ее до помешательства своими трюками? И не запугала ли Каролина безграмотную старуху, пользуясь сестринской наукой? Если та стала свидетельницей чего-то неподобающего, пусть начнет высматривать закатных кошек в каждом углу, кто ей тогда поверит.
— Ваша мать делилась своими подозрениями с графом? — спросил Вальтер, силой возвращая себя в действительность.
— Ее подняли на смех, ваша светлость. А уж когда про ведьмовство речь зашла — вообще чуть из дому не выгнали. Что понимает про образованную даму деревенская баба? Как смеет судить? Случился большой скандал, тогда я и забрала ее к себе, подальше от графини.
— Вы сочли, что графиня способна свести ее в могилу? — спросил Вальтер. Его предположение подтвердилось. Смерть от яда так легко выдать за проклятье, ему ли, судившему отравителей и отравительниц, это не знать?
Госпожа Пети нахмурилась, ей не нравилось ступать на зыбкую почву суеверий, и за одно это Вальтер ощутил к ней мимолетную симпатию.
— Я только хотела, чтобы у матери была спокойная старость, ваша светлость. Без склок.
— Она рассказывала о подозрительных смертях в замке?
— Да, — Пети поежилась, плотнее запахнула шаль. — У них околела молоденькая прачка, то ли Жильберта, то ли Жоржетта... Здоровая была, ничем не болела, а сгорела за день.
— Ее осматривал лекарь?
— Помилуйте, ваша светлость, да разве я знаю? Все уж быльем поросло. Но болтали про ту смерть нехорошее.
Когда начнется официальное расследование, замкового лекаря непременно допросят. Пока Вальтер лишь помечал ниточки, за которые стоит потянуть.
— Сколько ваша мать прожила после переезда?
— Три года, — глаза Пети расширились. — Зимой застудилась и в лихорадке отошла. Ваша светлость полагает?..
— У вас есть причины считать, что эта смерть была неестественной?
— Нет... Она кашляла сильно, да и возраст уже... Мать и сама никого не винила в своей болезни.
— Как она сама объясняла, что графиня не насылает на нее порчу?
— Моя мать... — Пети глянула исподлобья с воловьим упрямством. — Она была эсператисткой, ваша светлость, и носила на шее адрианову эсперу. Она считала, что это ее оберегает от злых чар.
Вальтер кивнул, он и сам придерживался эсператистской веры, хоть и предпочитал этим не бравировать.
Очевидно, Каролина решила, что старуха ей больше не угрожает, и оставила ее в покое, а та отомстила бывшей хозяйке с того света. Нужно будет обязательно отблагодарить Флотсона за старания. Найденная им свидетельница — просто клад. Если на будущем процессе всплывет еще и то, что королева — дочь колдуньи, чернь растерзает ее по пути в тюрьму. Пусть в Талиге не жгут ведьм, но в их существование верят, иначе обереги и образки не продавались бы на каждом шагу. Как жаль, что со смерти Каролины прошло уже десять лет. Ее слуги и служанки давно разбрелись кто куда, поумирали от старости, впали в слабоумие. На их след получится напасть только в замке Ариго, но если прознатчики Вальтера ступят туда, Ги и Катарине сразу же об этом доложат. Неужели он угодил в тупик? А что, если... если поискать тех, кто прислуживал не Каролине, а Маргарите? Та подолгу гостила у сестры, ее приближенные могут владеть многими семейными тайнами. Или даже связаться с самой Маргаритой, вдруг она еще жива. Свидетельство благородной дамы прозвучит весомее, чем домыслы горничной, спору нет, но выступит ли она против племянницы? Захотят ли выслушать почти дриксенку? Стоит шестнадцать раз все обдумать, прежде чем делать ход.
— Я позже составлю список вопросов, на которые вам придется ответить под запись, — заодно и с мыслями соберется, сейчас они мечутся, как скряга перед горой золота, которую ему не поднять и не унести. — Пока давайте пойдем дальше. Что вы знаете об изменах графини?
— Об этом много кто судачил, не только моя мать. Болтали, графиня неравнодушна к домашнему ментору своих сыновей. Никто этому и не удивлялся. Муж-то ее вечно в разъездах, вот и завела себе утешителя.
— Как его звали?
— Запамятовала, ваша светлость.
Флотсон у камина вздохнул. Сочувствует королевиной матушке, чье грязное белье они здесь перетряхивают? Опасно это для судейского...
— Помните, как он выглядел? — сквозь окно Вальтер заметил Дюкро с оловянным кубком, над которым клубился пар. Пора заканчивать беседу и переправлять трактирщицу в более надежное место подальше от любопытных ушей.
— Светленький, высокий, — пожала плечами Пети. — Почитай, больше двадцати лет прошло с тех пор, как он ментором служил. Сейчас, наверное, уже старик, если не помер.
Светленький, высокий?.. Того и гляди, слова вдовы Фукиано окажутся провидческими.
— Вы не узнали бы его, если бы повстречали?
— Нет. Не думаю, ваша светлость.
Ничего, ментор — не иголка в стоге сена, найдется.
— Подозревали ли графиню в связи с кем-нибудь еще? С арендаторами? Соседями-дворянами?
— Не слышала, врать не буду.
В дверь вежливо поскреблись. По знаку Вальтера Флотсон впустил Дюкро, и тот с поклоном вручил трактирщице кубок согретого вина, обшарив кабинет цепким взглядом.
— Что же, я признателен вам за откровенность, сударыня, — сказал Вальтер, когда дверь за Дюкро затворилась. — Мой секретарь покажет вам комнату, где вы сможете передохнуть с дороги, а потом отвезет в дом на улице Святой Анны. Он принадлежит мне. Вам придется погостить в нем несколько дней. Вы, разумеется, понимаете, что наш с вами разговор нельзя передавать третьим лицам?
— Понимаю, ваша светлость, — у губ трактирщицы обозначилась жесткая складка.
— Это дело государственной важности, которым я занимаюсь по воле его величества и его высокопреосвященства. Я уверен, вы благоразумная женщина и не пожелаете их разгневать.
Что же, а теперь можно и поддержать план Штанцлера спровадить Рокэ Алву в Варасту с петлей на шее. Пусть успешная интрига притупит его бдительность. Да и процесс против Катарины стоит начинать, когда ее главный защитник будет подальше от столицы.
***
С Данара наползал туман, в нем тонули дорожки дворцового парка, будто в дыму лесного пожара, а голоса дроздов звучали незнакомо и гулко. Воздух сделался тяжелым, влажным. Он оседал на коже липкой испариной, пропитывал сыростью платья и прически. В гостиной королевы все дремали над вышивкой. Лишь Софи Заль под негодующим взглядом матери хихикала, склонившись к уху Иоланты Эммануилсберг, да на них с детской завистью таращилась Эмма Ауэ, которую во взрослые компании пока не брали. Розалин Дрюс-Карлион читала житие святой Августы, запинаясь на слишком длинных словах; от каждой ошибки бедняжка вжимала голову в плечи, а Катарина морщилась, как от головной боли. Она могла прекратить позор своей фрейлины в любой момент, но не прекращала — очевидно, дабы свита хорошенько уяснила: в родном поместье Розалин приобрела здоровый румянец, но никак не достойное знатной девушки образование. Вчера она явилась на утреннюю службу набеленная до такой степени, что с лица осыпались хлопья, стоило неосторожно открыть рот или приподнять брови. Дженнифер Рокслей и Лора Фарнэби при виде попавшей впросак провинциалки зафыркали, Катарина предпочла ничего не заметить: это пошло бы вразрез с образом богомолки и праведницы, который она старательно поддерживала на публике. Когда капелла опустела, Мария Манрик вполголоса спросила Розалин, кто надоумил ее переусердствовать с пудрой. И Розалин, бесхитростное существо, ответила, что ее величество была так любезна подсказать... Они с Ангеликой переглянулись, и Мария сказала: «Ее величество заботится обо всех нас. Она, безусловно, желает вам только добра, но в силу молодости...» «Я бы даже сказала — юности», — вставила Ангелика. «Да-да, неувядающей юности... — Мария улыбнулась, — она может не понимать некоторых вещей, которые приходят лишь с возрастом. У вас чудесная кожа, Розалин. Без оспин, без сыпи. Не злоупотребляйте пудрой, пока в этом нет действительной необходимости». До завтрака Розалин успела умыться и сменить испачканное пудрой платье. Но Катарина, заметив ее, поинтересовалась: не желает ли баронесса, чтобы ее спутали с молочницей из деревни, которая принесла сливок к королевскому столу? Розалин потупилась и попросила прощения за свой вид. Что ей еще оставалось? Катарина не терпела в своем окружении молодых привлекательных женщин, устраивая все так, чтобы каждая при дворе служила лишь выгодным фоном для ее блеклой красоты. Если бы кто-то спросил мнения Ангелики, она сказала бы, что королева похорошеет, если откажется от солей для очищения желудка и немного поправится, потому что сейчас она походила на заморенную падчерицу, для которой дома жалеют краюхи хлеба. Но, разумеется, мнения Ангелики никто не спрашивал. А сама она была последним человеком, который стал бы навязываться Катарине со своими советами. В коридоре раздались шаги, дежурный гвардеец, звякнув алебардой, открыл дверь. Проем заполнила собой Урсула Колиньяр. Из-за ее плеча выглядывал старик с благообразной бородкой. Розалин сразу умолкла, и Ангелика могла бы поклясться, что облегчение при этом испытала не только чтица, а и все подневольные слушательницы. — Ваше величество, — Урсула присела в реверансе, ее широкие юбки расплылись по полу фиолетовой кляксой, — я позволила себе пригласить Просветленного Овидиуса, астролога и толкователя природных знаков, чтобы скоротать время до ужина. Будет ли вам угодно принять его? — Разумеется, дорогая Урсула, — ответила Катарина со сладчайшей улыбкой. — Как вы замечательно придумали. День сегодня выдался удивительно скучный, надеюсь, ваш астролог всех развлечет. Зовите же его сюда. Дамы оживились, Эмма Ауэ вскочила, чтобы собрать пяльцы и корзинки с шелком. Ангелика проводила взглядом седого мэтра в мантии сьентифика, который следовал за Урсулой мелкими шажками, кланяясь направо и налево. Скоротать время до ужина? Как бы не так. Ангелика дала бы руку на отсечение: астролога строжайше проинструктировали говорить только нужные Колиньярам вещи. Но что это будет? Может, то, что судьба королевы неразрывно связана с неким чернооким поклонником? Нет, слишком топорно, грубо, Катарина вряд ли поблагодарит, если ее скомпрометируют при свите. Скорее то, что воинские таланты черноокого поклонника рано или поздно затмят дарование герцога Алва. А она уже пусть делает выводы. Просветленного Овидиуса усадили в кресло, и Катарина заговорила: — Вы астролог, мэтр. Моя матушка не чуждалась ученых книг, она разбиралась в алхимии... как мне помнится, труды по астрологии тоже стояли в нашей фамильной библиотеке. Верно ли я понимаю, что для составления гороскопа требуется много времени? — Как приятно беседовать со столь образованной молодой дамой. Вы совершенно правы, ваше величество, для обстоятельного гороскопа требуются скрупулезные подсчеты, которые занимают два-три дня. Но, к счастью, госпожа герцогиня предупредила меня о том, что я буду иметь честь предстать перед вами, и я осмелился произвести все вычисления заранее. Он извлек из рукава перетянутый алой лентой свиток. — Вашему величеству должно быть известно, что для составления гороскопа необходимы три даты: время рождения, то есть момент первого крика, и даты двух событий, которые человек считает для себя наиболее значимыми. — Да, мне это известно. — Первую я узнал. В год свадьбы с его величеством ваш гороскоп составлял мой коллега Теренций, и спросить эту дату у него не составило труда. Вторую и третью я дерзнул назначить сам — это день вашей коронации и день рождения принца, продолжателя династии. Если вашему величеству будет угодно поправить меня... — Нет-нет, вы выбрали верно. — В таком случае, я счастлив, что угадал, — Овидиус склонил голову и подал Катарине свиток. Та взяла его осторожно, будто боялась, что на бумагу нанесен яд. — Вашему величеству должно быть известно, что хороший астролог говорит о вероятностях, а не о болезнях и свадьбах? — Да. — Именно в таком ключе я и составлял для вас натальную карту, ваше величество. Не желая ни в коей мере усомниться в ваших познаниях, я, однако, допускаю, что некоторые места могут показаться слишком запутанными для неподготовленного человека, и охотно поясню любую деталь, которая вызовет у вас вопросы. — Благодарю вас, мэтр, — Катарина улыбнулась. — Я хотела бы сперва прочесть ваш прогноз сама, обдумать его, а уж потом спрашивать. Еще бы. Вдруг гороскоп обнажит какой-нибудь секрет? Ангелика и сама не решилась бы обсуждать перед всем двором, что ей напророчили звезды, хотя тайн у нее за душой было куда меньше, чем у Катарины. — Как будет угодно вашему величеству, — Овидиус склонил голову. — Почту за честь снова встретиться с вами, если на то будет ваша воля. Соседки Ангелики, Моника Заль и Отилия Дрюс-Карлион, обменялись разочарованными взглядами — до ужина оставалось больше двух часов, куда же годится, чтобы обещанные развлечения закончились так скоро? — Однако многоуважаемый мэтр — не просто астролог, как мы успели убедиться, а еще и толкователь природных знаков, — напомнила из своего кресла Урсула Колиньяр. — Ах да, — отозвалась Катарина. — Не будете ли так добры для начала пояснить, что это означает? — Охотно, ваше величество. Это означает, что я умею не только читать будущее человека по положению звезд, а и по другим, менее точным приметам. Способов заглянуть в завтрашний день существует великое множество. Есть среди них те, для которых требуется терпение и долгая выучка, а есть и те, которые быстро дают результат. Если вашему величеству будет угодно, я мог бы развлечь вас и ваших дам с помощью одного такого способа. — Какого же? Я слышала, морисские жрецы гадают по внутренностям новорожденных ягнят. Разумеется, подобное варварство в моих покоях абсолютно недопустимо. — Что вы, что вы, — Овидиус покачал головой. — Я и не думал предлагать вашему величеству нечто столь дикое, кровавое и к тому же порицаемое церковью. Речь идет о самом безобидном способе из существующих — гадании на расплавленном воске. — Звучит и впрямь безобидно. — Пусть ваше величество распорядится принести огниво, свечи, чашечки, наподобие тех, из каких пьют шадди, и немного холодной воды. Катарина кивнула Аделаиде Феншо, и та отправилась на поиски служанок. Антуанетта Карье задернула шторы, хотя об этом никто не просил. Гостиную заполнили приглушенные голоса и смешки, кто-то спешно придвигал свой пуф ближе к мэтру, Эмма Ауэ, кажется, и вовсе плюхнулась на пол у его башмаков. Ангелика откинулась на спинку козетки, чтобы подремать. Однако из этой затеи ничего не вышло. Катарина уступила Урсуле Колиньяр право гадать первой. Ножом для фруктов та отрезала восковой кругляш от незажженной свечи, измельчила его и ссыпала куски в чашечку, которую установила над огнем. Все затаили дыхание, ожидая, пока воск растает. Наконец по знаку мэтра Урсула опрокинула чашечку над умывальным тазом с водой. — Кажется, это... рыба? — пытаясь разглядеть, что получилось, она склонилась к самой воде. Овидиус водрузил на нос пенсне и выловил восковую фигурку ситом. — Это глаз, госпожа герцогиня. — И что же он означает? — В вашем окружении есть недоброжелатель, который воспользуется первой же возможностью унизить вас и навредить вашей семье. Будьте внимательны, госпожа герцогиня! — Чтобы это сказать, и гадать не нужно, — усмехнулась Урсула. — Я и без того знаю, что у меня уйма завистников. — Разве требуются иные доказательства, что воск показывает чистую правду? — отозвался мэтр. — Прошу вас, милостивые дамы, кто желает быть следующей? К столику со свечами подступила Дженнифер Рокслей, мэтр принялся объяснять ей, что делать. Ангелика заметила, как Катарина, воспользовавшись тем, что ее свита отвлеклась, тихонько отошла к окну с гороскопом в руках. Двери гостиной приоткрылись: на пол упала полоса дневного света, гвардеец просунул голову в получившуюся щель. Он хотел кого-то окликнуть, но дамы сгрудились вокруг столика, они галдели, ахали, вдобавок в комнате было до того сумрачно в сравнении с коридором, что он, должно быть, не понимал, к кому обращаться. Ангелика вышла к нему. — Сударыня, здесь посыльный... — гвардеец посторонился. — Говорит, что он к королеве, но я сомневаюсь, не оскорбит ли он ее взора. Снаружи перетаптывался чумазый мальчишка с иссиня-черными вихрами. Одет он был в неновые, но аккуратно заштопанные рубаху и жилет, перешитые из отцовских штаны и деревянные башмаки; не исключено, что перед походом его даже попытались умыть, но в пути он вернулся к естественному цвету пыли и грязи. Маленький гонец кинулся к Ангелике, как воробышек — к хлебной горбушке. — Благродная госпожа! Благродная госпожа!.. — Поклонись, олух, — буркнул гвардеец. — Кого только не пускают во дворец... — К кому ты пришел? — спросила Ангелика. — К ее величству! — мальчишка и не думал кланяться, его взгляд жадно перебегал с ее ожерелья на браслет, с браслета на зеркальце в аметистовой оправе. — По чьему поручению? — Мэтра, что ее величству ноты перепсывает. Он у нас комнату сымает... Послал мня работу отдать, — одной рукой мальчик шумно почесал в затылке, а другой достал из-за пазухи разлинованные листы и протянул Ангелике. На белой бумаге каемки грязи у него под ногтями выглядели особенно черными. — Заблел он, вот и послал мня... Ангелика замялась, и листы схватил гвардеец. — Это ее величству! — завопил мальчишка. — Отдай! — Но-но! — гвардеец стукнул алебардой об пол. — Мало ли какую ты дрянь принес, прохвост! Сперва я погляжу, что еще за ноты! — Ее величству! — мальчишка набычился, но в уголках его черных-пречерных глаз набухли две крупные слезинки. — Я прослежу, чтобы ей все передали, — успокоила его Ангелика. — Ее величество знает, от какого это мэтра? — Да! — мальчик сглотнул. — Мэтр Капотта, он ее величство учил, когда она маленькой бла. Он для нее давно ноты перепсывает... Сердце Ангелики пропустило удар. Она заговорила медленно, будто не доверяла собственному голосу: — И сколько же обычно ему платят за труд? — Чтыре медяка? — судя по плутоватому блеску в глазах, мальчик называл цену исключительно своих услуг. — У меня нет таких денег, — усмехнулась Ангелика. — Тогда два! — испугался он. — Мэтр старый. Обойдется. — Скажи-ка, любезный, — Ангелика ощупью развязывала кошель, — если я расскажу королеве о том, что ее любимый мэтр заболел, и она пожелает прислать ему своего личного лекаря, на какую улицу следует его направить? — А? — мальчик на лету поймал золотой талл с профилем Фердинанда и неверяще на него уставился. — Улица?.. — Где живет мэтр? — Петухыная уиха, дом вохле кахенной хумхы, — он сунул золотой в рот, отчего его речь стала еще неразборчивей, но Ангелика уже узнала все, что хотела. — Возвращайся домой с чистой совестью. Ты выполнил то, что просили, — когда мальчишка сиганул через подоконник прямо в дворцовый парк, Ангелика выжидающе повернулась к гвардейцу. — Действительно, ноты, — тот свернул листы трубочкой, обернул белоснежным платком и с поклоном подал Ангелике. — Прошу вас, сударыня. Она благодарно улыбнулась. Стоило ей отворить дверь, в гостиной грянул хохот. Моника Заль стонала, держась за слишком тесный корсет; Лора Фарнэби повторяла между всхлипов: «Создатель, я не могу, больше не могу»; Анна Рафиано с улыбкой произнесла: «Дженнифер, вы умудрились даже из воска вылепить себе мужчину», после чего смех сразил даже самых стойких. Эмма Ауэ поворачивала голову то к Софи Заль, то к Розалин Дрюс-Карлион, будто выбирала, у кого спросить, в чем соль шутки. — Сударыни, я все же достаточно ясно вижу здесь корень петрушки, — провозгласил раскрасневшийся мэтр. — Он означает страсть, прилив жизненных соков... Ангелика отрешилась от шума. Стараясь ни на что не наткнуться, она пробиралась к окну, у которого застыла Катарина. Сейчас... сейчас она передаст ноты от мэтра Капотты, сообщит о его болезни и будет при этом смотреть прямо в лицо этой лгунье. Но не успела она обойти и половину комнаты, как Катарина вздрогнула, посмотрела в пустоту диким взглядом и дернула штору с такой силой, что оборвала часть креплений. Солнечный свет изгнал смех, как крик петуха изгоняет нежить. Дамы одна за другой умолкали и оборачивались к своей королеве. Мэтр поднялся. — Что это?! — закричала Катарина. От ее голоса Ангелику пробрал озноб. — Вы пророчите мне смерть?! — Это лишь неблагоприятные вероятности, — робко возразил мэтр. — Их можно миновать, если вас будут поддерживать верные люди... — Миновать?! — кажется, Катарине впервые в сознательной жизни было безразлично, как она выглядит и какое производит впечатление. — Если меня не заморят в тюрьме в двадцать шесть, то зарежут из-за любви в двадцать семь! В двадцать восемь меня отравит некая высокопоставленная дама! В двадцать девять я упаду с лошади!.. В тридцать умру родами! Сложно миновать несчастья, которые движутся на тебя так сплоченно! Дамы ошарашенно переглядывались. — И все же вы можете дожить до старости, ваше величество... — ответил мэтр. — Лучше знать об опасности, чтобы избежать ее... — Урсула, как вы могли! Как вы могли! — Катарина отбросила гороскоп и выбежала в спальню, точно капризная девчонка, которой отказались купить новое платье. Двери громко хлопнули, отрезая ее от искренних и неискренних соболезнований. Урсула побледнела. Мэтр снял с носа пенсне, обтерев платком, сложил в карман и направился к выходу из гостиной. Эмма Ауэ таращилась на соседок, как разбуженный совенок. В общей растерянности Ангелика подняла отвергнутый гороскоп и присоединила к нотам: чем сильнее Катарина выбита из равновесия, тем вернее она себя выдаст.***
Стражник сообщил Валентину, что в канцелярии граф Штанцлер отсутствует, и записку от эра Генри пришлось везти ему домой. Приземистый особняк окружала стена из серого камня — надежная, способная выдержать штурм и уличные бои, как у всех старых резиденций. При Раканах здесь жили Гонты, но их линия пресеклась, а наследники, Борны, после мятежа ютились кто в Дриксен, кто в Агарисе. Король отдал пустой дом на площади Дельфина графу Штанцлеру. Он претендовал на родство с обеими фамилиями, и это родство худо-бедно признавалось — скорее из уважения к должности кансилльера, чем к человеку, который ее занимает. Отец с усмешкой говорил, что чтит волю королевы Алисы, а она причисляла Штанцлера к Дому Волн. Ги Ариго просто поддерживал министра, который портил кровь кардиналу. Да и не мог же возглавлять партию Людей Чести безродный выскочка? Это был бы уж вовсе оксюморон. Седоусый привратник впустил Валентина во внутренний двор, грумы взяли поводья Найера, лакей провел в библиотеку, предложил шадди и обещал доложить о нем хозяину. Валентин остался один среди книг. Странно. Почему его не попросили подождать в гостиной или приемной; в конце концов, на веранде? Почему именно в библиотеке? Впрочем, против такого места встречи Валентин отнюдь не возражал — книжная пыль и запах бумаги будили в нем память о самых беззаботных годах жизни. Он опустил футляр с лосем Рокслеев на письменный стол и двинулся к стеллажам. Любопытство подталкивало в спину: разумеется, он не собирался ничего трогать, но взглянуть на переплеты и почитать оттиснутые на коже названия — вполне допустимая вольность. После библиотеки Васспарда Валентина было сложно впечатлить. Однако он ощущал странную зависть, когда переходил от полки к полке и обнаруживал незнакомые трактаты. То была зависть человека, убежденного, что имеет все лучшее, и вдруг осознавшего, как далеко это от правды. О, если бы запереться здесь на месяцы! Пропасть из мира, чтобы постигать новое — жадно, прерываясь лишь на еду и сон! Граф Штанцлер (или прежние хозяева дома) живо интересовался магией. В его книжных шкафах хранились сборники пророчеств, описания гальтарских ритуалов, старые легенды и рассуждения о том, что дает повелителям их нечистая кровь. Отдельная полка отводилась для книг об Изломных бедствиях. Другая — для трудов о том, как подчинить себе волю человека, и, несомненно, все выставленные на ней тома входили в запретный индекс ордена Чистоты. Валентин поежился от пробравшего по спине холодка. Его всегда коробило, что знания делятся на дозволенные и недозволенные, но рядом с книгами, которые давали своему обладателю почти безграничную власть над умами, эта идея уже не казалась такой абсурдной. Выхватив взглядом «О сущностях, что возвращаются после смерти», он застыл, будто в шаге от него возникла стена. Кожи коснулся сырой, прелый воздух, свет дня вдруг стал насквозь фальшивым. Ненастоящим, как цветные пятна под зажмуренными веками, сморгни — и растает... Валентин вздрогнул, напоминая себе, на каком он свете. Не слишком ли он увлекся чужими тайнами? Интерес к столь опасным изданиям будет выглядеть как невоспитанность. Валентин медленно развернулся, чтобы подождать графа у стола с футляром, и заметил на полу в начале ряда алый прямоугольник. Оброненная книга! Тонкая, изящная, с цветочным тиснением на бархатной обложке и позолоченными уголками. Восхитительно материальная. Больше похожа на девичий дневник... Чей он? Валентин приблизился, поднял книжицу, попытался по виду угадать, откуда она упала, но не преуспел. Нет инициалов, нет пометок, только крошечный замочек, что оберегает написанное от пытливых глаз. Точно дневник. — Добрый день, граф. Прошу прощения, что заставил вас ждать. Валентин подавил невольный позыв приткнуть книжицу куда придется или вовсе — выронить и притвориться, что не прикасался к ней. Поклонился графу Штанцлеру. — Господин кансилльер, это мне подобало бы просить прощения за то, что отвлекаю вас от государственных дел. Но эр Генри велел сообщить, что два кавалерийских полка, которые генерал Лэкдеми забрал с собой в Варасту, сняты с довольствия. Я привез его письменный отчет. Штанцлер нетерпеливо махнул рукой, будто говоря: «Оставьте эту чепуху». Валентин умолк. — Вижу, вам попался на глаза дневник Магдалы Эпинэ? — Штанцлер мягко улыбнулся. — Она вела его до дня своей трагической кончины. Примечательный документ, примечательный во всех отношениях... Кое-кто очень сильно пожалел бы, если бы его содержание стало известно широкой публике. Тон Штанцлера был до того елейным, что Валентину захотелось отбросить дневник и вытереть руки о колет. Он чувствовал себя мышью, которую подманивают отравленным куском сыра. Прежняя хозяйка дневника — если он и правда принадлежал Магдале Эпинэ — тоже была отравлена, но спрашивать о ней и о ее смерти было бы последней глупостью. — Господин кансилльер, я лишь увидел его на полу и решил подобрать. Даю слово чести, что не прочел и строчки. Да это и невозможно, — он повернул дневник замочком к собеседнику. — Ведь у меня нет ключа. И, чтобы окончательно избавиться от дневника, подошел к столу и пристроил его рядом с багряным футляром. — О, разве я вас в чем-то упрекаю? — Штанцлер добродушно рассмеялся. — Должно быть, растяпа, которая вытирала пыль, неосторожно столкнула дневник с полки. Домоправитель накажет ее. Как вам мое скромное собрание? Молодой человек с вашей любознательностью, верно, оценил его по достоинству? — То, что при вашей занятости у вас хватает времени и сил на книги, делает вам честь, господин кансилльер. — Говоря по секрету, я страстный коллекционер древней писанины. Держу пари, мне удалось выкупить пару-тройку подлинных редкостей, каких нет и в вашей домашней библиотеке? — В Васспарде нет магических книг, — признался Валентин. — Боюсь, отец относится к этой области знания с пренебрежением. — Которого она совершенно не заслуживает. Напрасно! Кому, как не Повелителю Волн, изучать свое наследие? Однако ваш отец — блестящий законник (чего только стоит его предложение дать герцогу Алва полномочия Проэмперадора Варасты на последнем Совете Меча), а для законников некоторая косность ума вполне простительна. — Я обязательно передам отцу ваш комплимент, господин кансилльер. — Как вам будет угодно, мой юный друг. Вы ведь после меня направитесь прямо к нему? — Я собирался вернуться к Рокслеям, но если господин кансилльер желает через меня что-то сообщить отцу, я с радостью окажу эту услугу. — Да, именно об этом я хотел просить, — Штанцлер одарил его извиняющейся улыбкой. — Не сочтите, что я злоупотребляю вашей добротой, но раз уж предоставилась оказия, почему ей не воспользоваться? — Мне следует подождать письма? — Нет, вы услышите все на словах. Дело столь опасное и деликатное, что я не решусь доверить его бумаге. Брови Валентина приподнялись в деланном недоумении, сердце ускорило бег. Опасное дело? Опасное для отца? — Я весь внимание, господин кансилльер. — Видите ли, граф, мы с вашим отцом довольно давно приятельствуем. Я не говорю «дружим», потому что о своих дружбе и расположении первым объявляет тот, кто знатнее, но скажу без ложной скромности: общие воззрения свели нас еще в ту пору, когда вас на свете не было. При узурпаторе Алва всем нам приходилось несладко, начиная с ее величества Алисы. Но вместе мы дожили до дня, когда Кэналлоа унаследовал его сын — и лично я не устаю благодарить Создателя, что герцог Рокэ политическим играм предпочитает распутство, вино и войну. Наступила эпоха благополучия, и, должно быть, герцог Придд счел, что мы больше ничем друг другу не обязаны... Штанцлер внимательно следил за ним, и Валентин понадеялся, что ему удалось не перемениться в лице. Он узнал об интриге против королевы. Узнал. Узнал. Хоть бы растреклятый дневник, который явно бросили посреди библиотеки нарочно, не обработали ядом сперва... — Это понятно, — продолжил Штанцлер наконец, — волки, которые зимой сбились в стаю, по весне разбегаются кто куда. Я не осуждаю герцога Придда за то, что он желает взобраться еще выше за счет вчерашних соратников. Но, как его добрый знакомый, я просил бы вас напомнить отцу об одном пустячке... бумаге, столь незначительной, немудрено и забыть, тем более все случилось так давно... — Какой бумаге, господин кансилльер? — не выдержал затянувшейся паузы Валентин. — О поддельном письме Эсперадора, — ответил Штанцлер, — которое благословляло Людей Чести судить и приговорить заблудшую овцу, как равные — равного. Это письмо написал герцог Придд, чтобы показать Эгмонту Окделлу, Арсену Эпинэ, представлявшему деда, и Карлу Борну, когда они гостили в Надоре весной восемьдесят седьмого. Вы наверняка читали древние кодексы и понимаете, что такое суд эориев? — Да, — губы Валентина едва шевельнулись. — Именно его и затеяли дворяне, которых я назвал. Увы, — Штанцлер развел руками, — среди судий затесался кое-кто несговорчивый, несклонный принимать простые, но грязные решения, для кого герцог Придд припас бумажку, чтобы облегчить совесть. И она пригодилась. Вынужден отдать должное: он — не только блестящий законник, а и знаток человеческих душ. Последний комплимент звучал как издевка, издевкой он и являлся. Нужно было сказать «Да, господин кансилльер» и как можно скорее откланяться, чтобы ни словом, ни взглядом не компрометировать отца сильнее, но Валентин стоял будто околдованный. — Письмо... в котором Эсперадор благословлял абвениатский обычай? — язык во рту едва ворочался. — Разве это правдоподобно? — Эсперадор Эсперадору рознь. Если восемьсот лет назад при Теонии жгли кошек на одном костре с абвениатами, то Адриан мог бы завести в своем окружении хоть холтийского шамана, хоть деревенского знахаря, и никто бы этому не удивился. Ему ничего не стоило благословить язычников на язычество, но он не стал, потому герцогу Придду и пришлось самому взяться за перо. Он устроил, чтобы приговор Рокэ Алве вынесли три повелителя и его высочество Альдо, пускай их разделяло с тысячу хорн. Жаль, что за казнь взялись неумехи. Так значит, вы окажете мне маленькую услугу, напомнив герцогу об этих событиях? — Да... господин кансилльер. — Вот и чудно, мой юный друг. Вот и чудно. Но если герцог все еще будет упорствовать, добавьте: мне известно, что у него имеются письма, бросающие тень на происхождение принца Альдо. Следовательно, перед судом он предстанет не как поборник свергнутой династии — хотя, видит Создатель, для эшафота и этого предостаточно, — а как кукловод, который собирался возвести на трон марионеточного короля и править вместо него. Дражайший кардинал никогда не простит того, кто покушался на его место.
