Элли нельзя помочь

      Play прожался характерным щелчком длинного ногтя по экрану. Пора бы уже отрезать эти ногти.       Расфокусированная старая камера мазала по когда-то белым стенам обшарпанные серые полосы. Секунду фокусировалась, показывая мазки чёткими рельефными краями в местах, где слои штукатурки отваливались кусками, крошащимися на неровный бетонный пол, ловила сыплющийся на мелко пузырящийся бетон приглушённый звук части стены ровно по центру и снова смешивала расфокусом текстуры. Камера дёрнулась в сторону и зафиксировала фокус в углу двух стен. Продолжало потряхивать тремором державших её рук.       Она облокотилась точно по стыку стен и затравленно смотрела в глаза, сквозь барьер объектива и экрана. Вытягивала обтянутые собственной бледной кожей босые ноги по линиям углов, тянула носочек то к себе, то от себя, отчего пышная голубая юбка задиралась с каждым движением. Она резко подалась вперёд в попытке поправить, но только повела плечами — смирительная рубашка, выделяющаяся нездоровой белизной на фоне стен, до синяков сдавливала такие же обтянутые собственной бледной кожей руки. По экрану прошлась полоса помех. На выдохе ударилась головой о стену, с которой тут же посыпалось на светлые волосы и перемазанное растёртой косметикой, акцентирующейся красным пятном от края губ к ямочке на щеке, лицо.       — Эта красная помада оставляет яркие отметки на косяке, — она рассмеялась и, зажав его губами, втянула табак, а после, поводив косяком с отпечатком между нами, выдохнула вместе с дымом, — Видишь!       Она…       — Элли, — её голос обиженный, доносится словно откуда-то извне.       — Прости, — дёргаю головой в сторону голоса. — Что?       — Элли, — с той же интонацией повторяет. — Ты всегда произносишь «она», «эй», «ты», не пользуешься местоимениями вообще. Эл-ли, — она тянула «и» в широкую улыбку, — Это же просто.       Парни в белых халатах с обеих сторон впиваются в острые локти и рывком поднимают её. Смазанные яркие губы шевелятся. Первое слово растянутое и медленное, застывающее в широкой улыбке. Следующие — отрывистые и быстрые, под конец выплюнутые куда-то на грязные кроссовки одного из парней.       Из слышимых звуков только белый шум помех камеры. Осязаемый и мерзкий. Она разозлила их ещё тогда, наверное, когда улыбнулась. Вырвалась из цепкой хватки и кинулась к камере, пошатнув её с места так, что кадр дёрнулся на стол, с которого тут же полетели исписанные корявым почерком бумаги, и вернулся обратно к улыбающейся девчонке, осевшей в том же углу. К ней не спешили подходить, лишь тыкали носками кроссовок под угловатыми коленками.       До тех пор, пока в кадре не появился кто-то ещё. Поначалу бесформенной тенью, а после ряби помех спиной в белом халате. Подлетел к ней так быстро, что камера не успела сфокусироваться. Его размытые полные пальцы схватили её за подбородок, направив перепачканное лицо к свету и отшвырнув его с таким отвращением, что опавшие куски штукатурки почти обрели звук.       Экран последний раз прошёлся помехами, запищал в такт мигающему освещению в кадре и покрылся чернотой.       — Рэпер из тебя хуёвый, а оператор — ещё хуже.       Ответ пришёл сразу. Настолько издевательски очевидный, как будто он заранее отбил его на экране, чтобы оставалось только вовремя нажать самолётик отправки.       — Это всё?       Нет. На выдохе закрыл глаза и медленно сжал кулаки, а вместе с ними мир сжался до всплывшего на экране уведомления. Звук такой отталкивающий. Громкий.       — Выключи! Выключи это! — она кричала так звонко и истошно. — Пожалуйста, выключи! Она сжимала глаза, пропускала между тонких пальцев волосы, которые тут же тянула в разные стороны и до зубного скрежета растягивала покусанные губы в этом «выключи!».       — Выключить что?       Она не слышала. Кричала и металась от стен к дивану, роняя на пол подушки и вещи. Босые ноги запутались в капюшоне моей толстовки. Она не удержала равновесие. Ударилась затылком о диван и запрокинула голову вверх, в потолок. Замолчала.       — Что нужно было выключить?       Молчала. Картинно приподняла ногу, чтобы отшвырнуть мою толстовку в сторону. Только глухой, почти неслышный никому, удар вещи об пол и звук входящего уведомления. Точно такие же, как три минуты назад. Она протянула тонкую, испещрённую фиолетовыми пятнами на месте сгиба руку к лежащей рядом пачке сигарет и, выудив обломанными ногтями одну, чиркнула подобранной оттуда же зажигалкой. Раз. Второй. Зажала сигарету во рту, перепачкав в засыхающей крови с покусанных губ, и замерла с тянущимися вверх ладонями, выдыхая дым через уголок рта.       Похлопал себя по карманам. Курить не помешает. Пространство начало существовать, когда открытая пачка сигарет замаячила на кухонной стойке у противоположной стены, недалеко от кофеварки и испачканной в подтёках кофе белой кружки. Зажигалка лежала там же. Оказаться в собственной квартире за собственным рабочим столом было привычно и странно одновременно. Не помню, когда последний раз дезориентировался здесь. Поднялся из-за стола, посылая на хуй ноющую боль во всём теле напополам с жестяной банкой из-под грейпфрутового безалкогольного, о которую запнулся.       Сунул в карман телефон, попутно забирая со стойки сигареты, зажигалку и кружку с недопитым кофе. Равномерные тихие звуки проезжающих за открытыми окнами балкона машин окончательно вернули ощущение пространства. Три тридцать одна. Путаю время суток. Кофе — остывший и горький — отхаркиваю с балкона вниз.       — Да.       Две галочки блеснули другим цветом быстрее, чем подкурил сигарету. Швырнул пачку сигарет с зажигалкой на подоконник, а сам сел на подушку в плетёном кресле. Вытянул ноги на край подоконника. Боль во всём теле заныла сильнее, прошлась мелкой дрожью и, кажется, привычно сдалась. Отступила.       Надо бы постараться засыпать в кровати. Просто постараться засыпать. Темно будет часов до восьми, наверное.       — Во сколько вообще сейчас светлеть начинает?       Как будто наш диалог открыт постоянно. В три с чем-то там можно заняться чем-то кроме… а точно. Сигаретный дым подрагивал от сочетания с промозглым уличным воздухом. Мои выдохи приходились на каждую остановку машин перед светофором за углом дома. Однотонность звуков и действий успокаивала.       Дёрнулся от пришедшего спустя пару сигарет уведомления так, что ударился коленкой об угол подоконника и задел носком кружку с оставшимися несколькими глотками кофе, растёкшимися по старому полу, в который прошипел, что точно сменю звук или отключу, как ото всех остальных.       Где-то здесь вроде оставлял тряпку и распылитель с водой. Пошарил по полкам в углу. Почти пустой распылитель переливался от красно-жёлтых полос фар с дороги. Случайно смахнул с полки несколько вещей, с металлическим отзвуком прокатившихся по скрипучему полу. Не сейчас, видимо.       Кресло. Ноги на подоконник. Сигарету длинными ногтями между губ. И зажигалку со второго раза. Довёл до автоматизма.       — Приехать?       Моргнул пару раз. Не от сообщения. Экран телефона перестроил яркость. Провожу по полоске до серого цвета с потухшим солнцем. Рассвет в семь тридцать семь в поисковой строке. Почувствовал привкус зажёванной разлагающейся бумаги на языке. Никотин, наверное, настолько одинаковый всегда, что, в отличие от кофе, возвращается не сразу. Затягиваюсь. Теперь дым осязаемо холодит челюсть, проходит через нос и застревает в горле. Перегоняю внутри себя и выдыхаю. Всегда как в первый раз. С притворным удовольствием.       Балконную дверь оставил открытой. По пути до кровати стащил с себя потную футболку, закинув в переполненный барабан стиральной машины. Кнопки подсвечивались небольшими диодами. Зелёные? Вроде зелёные. Шум набирающейся воды сработал раздражающим фактором. Слишком быстрый. Первым выбивающимся из привычного — желание ссать. Ха, как будто действительно только проснулся. Эмоции обрушились потоком воды из сливного бочка. С-с-сука.       — На хуй сходить.       Отправляю с хлопком двери в ванную. Джинсы остались валяться перед унитазом. Матрац приятно прогнулся под оставшимся весом тела, а подушка и ветерок с балкона до стона приятно холодили. Подтянул к себе одеяло. От кровати пахло кондиционером для белья. Каким-то морским, купленным несколько месяцев назад. Может, чуть больше. В сочетании с осенним воздухом, сотрясённым никотином и кофе, почти идеально. Ткани постельного белья тонкие и гладкие, ластятся к телу. Испускаю ещё один протяжный стон. В голосовое. К предыдущему сообщению.       Дотягиваюсь рукой до плотной двойной шторы. Тяну в сторону, и квартиру обнимает ещё большая темнота. От звука уведомления больше не дёргает. Светло не будет часов до… оглядываюсь. Да, светло не будет. Шторы задёрнуты на всех окнах. Скорее всего, тоже машинально. Или с предыдущего раза. Похуй. Главное, что задёрнуты.       — Сейчас?       Придурок. Растягиваю губы в улыбке. При-ду-рок. С каждым слогом. По-настоящему. Несколько раз. Почти вернулся к человеческому состоянию.       — Вань.       — М?       — Я спать лёг вроде как.       И следом, сбивая три точки набора:       — Ну в кровать точно.       Точки набора исчезли с экрана. Он, кажется, впервые за эту ночь — или почти пять уже утро? — не спешил отвечать. Анализировать не хотелось. Лежать в кровати раздетым, трезвым и эмоционально непереполненным уже победа. За ней точно последуют выключенные уведомления диалога, чтобы не вздрагивать от каждого сообщения и не открывать его. Не анализировать.       — Я в машине уже.       Блядь. Нужно открыть входную дверь. Если сейчас встану, навряд ли уже смогу вернуться в кровать. Найдётся что-то важнее. Например, уборка мусора, чтобы не материть себя самого в худшем состоянии, мытьё полов на балконе, вещи из машинки или… похуй. Покурить.       Ступни упираются в коврик у кровати. Завёрнутый в одеяло, отодвигаю шторку и, заложив за ухо сигарету с балконного подоконника, иду к входной двери, пиная мешающуюся бутылку. Рядом со столом блестит и шуршит упаковка из-под чего-то. Да, уборка мусора важнее. Убирался последний раз… убиралась она. В квартире и из неё.       Трижды проворачиваю дверной замок и двигаю щеколду вправо. Перемещаю сигарету в рот. Зажигалка осталась на балконе. Поворачиваюсь в сторону балкона как раз в тот момент, в который тяжёлая металлическая дверь с характерным звуком пропускает в квартиру закутанного в большую куртку и шарф Ваню, а вместе с ним и полоску грязного жёлтого света из подъезда. Он закрывает замки. Кажется, круглые стёкла очков немного запотели. Он тянет один уголок губ вверх и запускает руку в отросшие волосы. Не успел рассмотреть цвет. Последний раз были светлые. Или в Инстаграм только были светлые? Он аккуратно вешает куртку на крючок, татуированной кистью тянет вниз шарф, позволяя тому упасть на пол. Похоже, мусор подождёт. Худшее состояние вместе со всеми остальными делами тоже.       — Я не спал хуй знает сколько.       Что-то ещё говоря больше себе под нос, чем для меня, Ваня скрывается в ванной, а я возвращаюсь в кровать. Шторы. Точно. Тяну руку. Он выходит из ванны как раз в этот момент. Обходит кровать и расправляет эти треклятые шторы. Темнота приятная. Почти оживающая.       — Одеялком-то поделишься?       Меня почти подбрасывает вверх от веса ваниного тела на свободной части кровати. От него холодно. Почти как от с трудом проникающего сквозь шторы воздуха. Переворачиваюсь, чтобы вытянуть из-под себя край одеяла и отпускаю в его сторону. Ткань натягивается. Разжимаю пальцы с сигаретой.       — Покурить хотел.       — М? — он ворочается и показывается из-под натянутого до носа одеяла. — Я уже не встану, наверное. Или не уйду с балкона потом.       Щелчком откидываю сигарету подальше от кровати, куда-то под балконную штору или, может быть, даже дальше. Комфортно. Ванино дыхание вписывается в мои любимые шумы с улицы почти с первой попытки, выравнивается, когда он почти проваливается в глубокий и необходимый сон.       — Я тоже, Вань, — откидываюсь на подушку. — Не уходить с балкона не хочется.       Ничего лишнего. Моё дыхание, кажется, тоже выравнивается. Не успеваю уловить. Момент растворяется вместе с очертаниями квартиры.