Элли нельзя помочь

      Открывать глаза оказалось чем-то неправильным. Отдёргивать шторы в сторону, чтобы запустить в комнату танцующие пылинки заходящего солнца и щуриться, несколько долгих секунд щуриться, вытягивая вперёд ладонь в механических попытках закрыться, оказалось чем-то неправильным. Смотрел на это. Моргал. Смотрел.       — Ты мою зажигалку с собой утащил что ли?       Прикурить пришлось от включённой кухонной плиты. Затянулся, отталкивая в сторону застеклённую дверь, но так и остановился на пороге между балконом и комнатой. Похуй. Пальцы ног поджимаются от осеннего ветра и поглаживают старые доски. В одних только трусах прохладно, по коже мурашки бегают, и солнце как будто целует сразу эти места, давая надежду на что-то. На окнах соседних домов отражается и окрашивает утро в семнадцать с чем-то часов в розово-жёлтый, перебиваемый тонким, почти прозрачным сигаретным дымом. Утро застыло в этом тонком дыме. Остальное сквозь него — дома, и трубы, и я сам даже, — недвижимое.       Всё покачнулось вместе с вибрацией телефона. Быстро-быстро, словно на таймпласе, поплыли облака, подталкивая шар солнца на запад и оставляя после себя дугу белых, мажущих цвета, разводов. Утро тлело ровно с такой же скоростью, с какой это делала сигарета, выпавшая из моих дрогнувших пальцев. Дёрнул губы в улыбке. Не получившейся.       На скриншоте нашего диалога между «на хуй сходить» и вопросом о зажигалке не было даже блядского «сегодня», разделяющего три и семнадцать утра. Одно и то же утро. Смеялся, эхом смешиваясь с теми мерзкими звуками газующих машин, подъездных дверей и пиликающих светофоров. Смеялся, потому что оказался настолько беспомощным, что не был способен ни на что больше. Попробуй теперь осознать, какое из утр было настоящим.

***

      Апельсины с грохотом ударились о бетонный пол и единственными яркими пятнами, выглядящими болезненно в антураже клиники, покатились за угол. В кулаке сжимал остатки пластикового пакета с зелёной «Global Village».       — Апельсины за полтора месяца — это так… по-твоему.       Он опирался плечом на закрытую ржавеющую дверь, из-за которой тихой нотой слышались воющие всхлипы, время от времени переходящие в заикающийся смех. Тонкие пальцы в чёрной перчатке, пару секунд назад дёрнувшие пакет, поскребли по двери, то ли призывая заткнуться, то ли выражая поддержку. Ошмётки ржавчины сыпались на идеально белые кроссовки. Его глаза в свете мигающей и гудящей лампы казались такими же идеально белыми. И оскал… оскал, любовно выведенный светящейся краской. Огромный нескладный монстр прямо сейчас игрался с кем-то из нас двоих.       Казалось — обернуться нужно, и там, прямо позади, может быть, чуть левее, на штативе закреплена будет старая камера. И что только он после делает с этими кадрами? Фетишист ёбаный.       Головой покрутил, проверил на всякий случай. Ни камеры, ни штатива, ни света, ни-че-го. Одна только лампочка над дверью раздражающе пульсировала красным.       — Уходи, Андрюш.       И это было последним, брошенным одновременно с пульсацией лампочки и разрушившим пустоту. В такт завизжавшей сирене топали ноги набегающих санитаров в белых халатах, не успевающих за их темпом. Они, перекрикиваясь и толкая меня плечами, ввалились в ту самую дверь, так любезно распахнутую монстром. И прежде, чем закрыть её с внутренней стороны, с которой куда-то сквозь всё происходящее смотрела Элли, такая привычная, с растёкшейся тушью и размазанной помадой, потерянная и улыбающаяся, монстр сильнее толкнул в сторону выхода, повторив, что следует уйти.

***

      — В пяти буквах слова «уходи» было что-то непонятное?       Внутренний двор клиники напоминал херовую графику очередной компьютерной игрушки: такой же блёклый, с такими же острыми углами стен, с резко обрывающимися, словно не прогрузившимися ещё асфальтированными дорожками, заканчивающимися мелкими камешками, с почти полным отсутствием растительности, не считая, конечно, огромного дуба, коричневые листья которого обычно тут же сметались подбегающим дворником в потрёпанной джинсовке.       Он стоял у ржавой двери запасного выхода. Боком на неё облокотился и, закрываясь от ветра, чиркал розовой зажигалкой с «купи себе свою, уёбок» в жалких попытках поджечь сигареты с приторным вишнёвым послевкусием. Такая была только у него: собирательная лимитированная вещь собственного мерча. Больше не монстр. Маску снял, грим неаккуратно стёр, оставив серыми подтёками над ямочкой на щеке как будто торопился на воздух.       — Мицелярку у неё одолжи, что ли, — больше себе под нос буркнул, чем хотел, чтобы он услышал.       Сигарету поджёг. На секунду показалось, что голос — больше уставший, чем раздражённый — минутой ранее звучал лишь в моей голове. Он заметно расслаблялся с каждым выдохом дыма: плечи расправлял и смотрел куда-то за угол так сосредоточенно. Курил.       — Ты тоже успеешь, — отрешённо, как будто даже губами не дёрнул. — Такси через семь минут.       — …не сяду в эту машину! — наблюдал за ней краем глаза поверх чужих голов, прикрывшись полупустым стаканом с пивом. — Андрюш!       Она спрыгнула с барного стула прямо перед ним, оказавшись сразу в разы ниже, упираясь в грудь и смело вздёргивая голову. Поправила короткую юбку. Столько раз пыталась привлечь внимание всем этим — короткими юбками, кожаными шортами, чулками, — банальным. На колготках, чуть короче юбки, пошлый тёмный тон с прорисованным контуром. Не сексуально даже.       Он смотрел. Снисходительно. Ласково. Одной рукой тянул стопку с настойкой к такой же у бармена, а второй держал телефон с открытой картой такси. Выпил.       — Андрюш! — потонуло в его смехе.       Она разместила ладонь у него на бедре и легко отодвинула в сторону. Прошлась между людьми — в вечер пятницы рюмочная переполнена — и почти потерялась. Он закрывал счёт и прощался с барменом, хлопая того по плечу.       — Выпьем, Андрюш?       Дёрнулся на голос. Почти не пьяная. Губы надувает, и мысли путаются. Момент упускать не хочется. Подаюсь вперёд, к ней ближе, накручиваю длинную прядь волос на палец. Красивая.       — Солнышко, — и улыбаюсь, поднимаясь из-за стола. — Покурю, потом выпьем. Скажи за баром, что оплачу.       Он стоит у пешеходного перехода под лестницей рюмочной. Горбится, пытается вжать длинную шею в мягкий ворот толстовки. Четыре утра туманные, с россыпью капель на перилах, с тонкими мокрыми полосами на асфальте. Такси тормозит чуть правее. Лучше бы вернуться. За стеклянными дверьми рюмочной мягкий жёлтый свет, звуки смешиваются, и она у стойки, видимо, действительно заказывает выпивку.       — Моё такси через семь минут, — он протягивает открытую пачку сигарет. — Покурить успеем, Андрюш.       — Хотел найти её окно, — пожал плечами, отвечая на вопрос.       — У неё нет окна.       Разговор задушенный. Воздуха мало. Сигареты его сладкие смешиваются с санитарным запахом. Шаг назад резкий. Посыпавшаяся кирпичная кладка резко врезалась в спину, в затылок, в ладони.       — Конечно нет! — и шипение разрастается гортанным смехом, — Эта идиотка давно бы сбросилась, если бы оно было.       — Самосожжение, — он вдавливает окурок в стену возле уголка моих губ. То ли слово это, то ли тлеющие смолы нос сильнее щекочут. — Это твои страсти.       — Мои хотябы света не боятся.       — Неон тоже свет, Андрюш.       И глаза закрываются. Ничего не происходит.