Улыбка Шрёдингера

      Закатное солнце над футбольном полем раскидывает во все стороны алые слепящие световые щупальца, одно из них натыкается на часы Хосока и убегает в преломлении.       — Почему ты думаешь, что мне должно быть больно? — Хосок смотрит, подняв брови, и Чангюн не может найти в его мимике ни одной детали, доказывающей, что спокойное удивление на его лице — подделка. Хосок вообще не выглядит так, будто подделывает эмоции, изображая жизнь все эти дни после точки в отношениях с учителем Че.       — Расставание — это всегда болезненно, каким бы сильным человек не был.       Хосок улыбается, всё его лицо — улыбка, настоящая, искренняя. Будто бы он с маленьким несмышлёнышем говорит о какой-то простецкой истине, в которой этот несмышлёныш ошибается.       — Я понимаю, что ему гораздо тяжелей, чем мне, и поэтому у меня нет права переживать слишком сильно, — Хосок отворачивается и щурится, глядя на закат. — Всё не так плохо, как вы все думаете: расставание сейчас необходимо нам обоим. Это правда больно, но так нужно. Хёнвон должен научиться жить самостоятельно, научиться быть самим собой — я только мешал бы ему в этом. Пройдёт время и, если он сможет измениться, мы будем вместе, если же нет… в любом случае я буду рад, что был для него причиной начать меняться в лучшую сторону, стать тем, кем он хотел стать. Понимаешь, каким бы не было будущее — в любом из его вариантов я вижу что-то хорошее, а если так, то какой смысл грустить? Пожалуйста, если не можете понять этого, просто не лезьте, хорошо? Для меня самое тяжёлое — это ожидание. Я благодарен всем и тебе в особенности, что вы не бросаете меня, что беспокоитесь, но это делает только больней.       Сжимает крепко плечо Чангюна, требовательно заглядывая в глаза.       — Я понял, Хосок, — Гюн дёргает уголками губ в ответ.       — Я хотел показать следователю фотографию, где он тебя целует, — говорит спустя время, не отрывая взгляда от запрокинувшегося за горизонт алого солнечного бока, от которого совсем ничего не осталось, когда слова были сказаны. — Хотел, чтобы учитель получил по заслугам.       Хосок молчит и лишь кивает задумчиво, будто ожидал такого.       — Учителю повезло, что он встретил тебя.       Хосок хмыкнул и распрямил плечи, запрокинул голову, наблюдая за тем, как розовые отголоски заката на небе сливаются с сумерками, стирая память о дне.       — Извини, что не могу ответить на твои чувства, — говорит внезапно, пока Чангюн изучает профиль его лица, рельеф плеча и руки под футболкой.       — Ты знал?       — Понял только недавно.       — Понятно.       Пластик стульев на школьной трибуне, нагретый солнцем, постепенно остывает, сумерки сгущаются. Наверно, теперь, каждый раз, глядя на закаты, он будет вспоминать сегодняшний вечер, когда понял: если лезешь ставить точку в чужие отношения, нужно быть готовым, что эту точку могут поставить тебе. Однако точка, завершающая этот эпизод, вполне закономерна и заслуженна. В конце концов Хосок идеален в роли воспитателя детсада, а Чангюн в этот детсад, как ребёнок, вписываться не хотел, поэтому всё правильно. Тянется вперёд, чтобы дотронуться губами до щеки Хосока.       — Я верю, что у вас двоих всё получится, — улыбается от всего сердца, поднимается и идёт, не оборачиваясь, к лестнице трибуны наверх.       Откуда-то из кустов вдоль главной школьной аллеи, вылезает крашенная рыжая шваль и, не таясь, бежит следом.       — Гюн! — Минхёк догоняет слишком быстро и закидывает лапищу Чангюну на плечи. — Ты домой?       Им молчит, стараясь держать лицо окаменевшим, а кулаки — в карманах школьных брюк.       — Я видел, что ты говорил с Хосоком. У тебя получилось помочь ему? Я много раз пытался поговорить с ним о Хёнвоне, но он всегда так ловко менял тему, я даже не успевал заметить. Вот как сегодня: я начал издалека, стал жаловаться, что новый учитель преподаёт математику хуже всех предыдущих, но не понял почему мы обсуждаем баскетбол, хотя минуту назад тема была совсем другая…       Он принялся подробно рассказывать про свой диалог с Хосоком, верней, не рассказывать, а трещать бесконечной громкой трещоткой, которую хочется схватить за язык и заставить замолчать. И опять Хосок, опять Хосок, опять!       — Хватит использовать меня, чтобы подобраться к своему другу, — Чангюн скрипит сквозь зубы, скидывая его руку с плеч. — И хватит лезть к Хосоку с этой темой: захочет, сам с тобой всё обсудит.       — Я не использую тебя, чтобы подобраться к Хосоку! — фырчит возмущённо. — Просто это единственная тема, на которую ты реагируешь…       — Почему я вообще должен реагировать на тебя и твои темы?       — Со мной веселей! — улыбнулся, по его мнению, заразительно, выпятив грудь колесом.       — С тобой повеситься хочется.       — Не повеситься, а повеселиться!       — Веселятся со шлюхами в ночных клубах.       — Я лучше шлюхи.       — Что ты "лучше"? Трахаешься?       — Нет, — растерянный взгляд. — Проводить со мной время лучше.       — Предпочёл бы проводить время со шлюхой.       Чангюн идёт дальше и не удивляется, что не слышит за собой шагов. Однако, радуется недолго: быстрый топот догоняет в три счёта.       — Можно мне просто идти рядом с тобой? Я буду молчать, честно.       Им выдыхает с шумом и поправляет лямку рюкзака.       Хотел пройтись до дома длинной дорогой, обдумать хорошенько все слова Хосока и вычеркнуть из своей жизни единственного человека, который был важен, с кем можно было быть самим собой, кто дарил смысл в жизни, но теперь сосредоточиться на мыслях не получается.       Однако Минхёк семенит рядом бесшумно, контролируя даже звуки шагов. Изредка Чангюн бросал взгляд на его профиль: шёл, опустив голову, не поднимая взгляда с асфальта, рыжие волосы переливались под огнём фонарей, как неочищенное золото. Как отблеск заката, шелковистый на ощупь.       Минхёк мычит вопросительно, выглядывая из-под руки Чангюна.       — Меня бесят твои волосы, — тот резко одёргивает руку.       — Тебе не нравится цвет? Или причёска? А какая причёска тебе нравится? И какой твой любимый цвет? — Чангюн ускоряет шаг, но атака бесконечными вопросами всё равно догоняет и бьёт, вызывая раздражение.       — Мне не нравишься весь ты, придурка кусок! — раздражение достигает пика и выплёскивается обратно в источник. — В каком цирке тебя воспитывали, раз ты не понимаешь элементарных правил поведения в обществе?       — Но в цирке же, наоборот, дрессируют…       — Ты вообще меня слышишь? — Чангюн схватил Минхёка его за плечи. — Отъебись от меня, ты меня раздражаешь! Раз-дра-жа-ешь! — трясёт в надежде, что так у него мозги встанут на место. — Хватит преследовать меня!       — Разве ты не будешь чувствовать себя одиноко теперь, когда с Хосоком придётся сократить общение? Я не хочу, чтобы ты был одинок, одному всегда тяжелей.       — Одиночество гораздо лучше, чем твоё общество.       — Я правда настолько тебе противен?       — Да! — Чангюн взвывает победоносно. — Неужели дошло?       — Извини, — свет ярче заискрился в его глазах, прежде чем Минхёк низко опустил голову. — Я постараюсь больше не досаждать тебе. Но если будет тяжело или не с кем поговорить — ты всегда можешь прийти ко мне.       Обескураживает напоследок виноватой улыбкой и убегает вперёд, оставляя одного. Наконец-то.

=(=

      — Наконец-то один, — шёпот на ушко влетает со спины сквозным выстрелом. — Ты сегодня плохо вёл себя, малыш.       Минхёк сглатывает, зажмуривается, задерживая дыхание и слыша, как колотится сердце. Перед крепко закрытыми глазами пляшет калейдоскоп огней подъехавшего вагона метро, и заходит на ощупь, ведомый потоком пассажиров. Чувствует — стоит сзади, прижимаясь пахом и вдыхая запах волос, зарывшись носом в пряди.       Чжухон никогда не отстанет от него, всегда будет тенью в тёмных углах поздневечерних переулков, преследующим взглядом, выискивающим слабое место и выжидающим момента уязвимости, руками, бьющими так, что не остаётся следов на видных местах. Проклятьем, клеймом, болью, унижением, страхом, из которых теперь сплетена каждодневная рутина.       Всю дорогу Чжухон простоял за спиной, тяжело сопя на ухо и подозрительно шевелясь — опять дрочит на него, умело скрываясь. Минхёк стоял, одной рукой из последних сил цепляясь за поручень, а другой крепко сжимая рот, боясь всхлипнуть слишком громко и привлечь внимание.       — Опять сопли разводишь, нюня, — Чжухон вышел вместе с ним на остановке и приклеился намертво, прожигая лазерами прищуренных глаз. — Сколько тебе годиков, деточка?       Ласковый тон и щелчок лезвия ножа-бабочки.       — Ты сегодня пытался рассказать своему обдолбанному гормонами дружку, — лезвие щекочет бок шеи.       — Нет, т-ты ошибаешься, — Минхёк чувствует, как леденеет тело, а ноги продолжают идти на автомате.       — Да-а? — кончик лезвия задевает подбородок. — Тогда, может, ошибаюсь и в том, что ты хотел пожаловаться на меня Им Чангюну? Тоже мне, нашёл защитничка — поверь мне, этот пацан сам тебя мне выдаст, ещё и подарочной лентой перевяжет. Можешь, в принципе рассказать ему, я не запрещаю. Интересно посмотреть, как он поржёт над тобой, пресмыкающееся.       — Он не такой, — Минхёк приоткрывает один глаз и сразу смотрит мимо, на желчный свет ближайшего фонаря. Яркий свет режет и приходится вновь зажмурится.       — А какой? Добрый милый мальчик, по вторникам помогающий нищим и обездоленным, по средам волонтёрящий в доме престарелых, а по четвергам занимающийся благотворительностью? Им Чангюн — конченный мизантроп, и очень жесток, я по сравнению с ним милая лапочка. Не заблуждайся, зая, со мной тебе лучше. А если он узнает, какой ты на самом деле, мне придётся делиться тобой с ним, а это очень огорчит меня. — Лезвие откидывает воротник и нажимает на кожу над ключицей, Чжухон прижимает Минхёка к стене дома, подальше от света фонарей. — Ты же не хочешь огорчать меня? Знаешь же, что бывает, если я расстраиваюсь?       Минхёк судорожно кивает, глотая слёзы, и сжимает в кулаках школьные брюки.       — Умница, — чужая ладонь треплет волосы, сжимает в кулаке и тянет вниз, заставляя грохнуться на колени. — А теперь извиняйся за все сегодняшние ошибки.       Руки Минхёка трясутся, не способные с первого раза расстегнуть ремень Чжухона, перед глазами всё расплывается, а сердце колотится так быстро и болезненно, что перехватывает дыхание.       Перетерпеть ещё разочек, всего разочек, как обычно. Сделать, что требуется, и всё закончится. Сегодня больше не надо будет мучиться, остаток страха, боли и гнева он выплачет дома в подушку, и завтра снова будет, как новенький, сможет улыбаться так, чтобы никто ничего не заподозрил.       Нужно только перетерпеть.