2.
6 августа 2021 г., 21:04
Для поверхностных наблюдателей Чангюн — обычный среднестатистический школьник, проживающий обыденную подростковую жизнь, наполненную учёбой, общением с друзьями, внеклассными развлечениями, не переходящими грань типичности и законности: кино, кафешки, игровые центры, школьные спортклубы. Невыделяющийся и невыдающийся — такой же, как все. Но так казалось лишь внешне. Минхёк однажды увидел его взгляд — не тот, который нарисован на маске прилежного ученика, приятной личности и хорошего друга, а другой, естественно смотрящийся на лице: усталый, глубокий, серьёзный, появляющийся лишь когда Чангюн в одиночестве, без привычного окружения друзей или одноклассников. Это был взгляд не ребёнка, не подростка, а взрослого человека, прожившего не один десяток лет. Разве бывают в семнадцать лет, в таком юном светлом возрасте, такие глаза?
Минхёк порасспрашивал друзей Чангюна, знакомых, одноклассников, но так и не узнал ничего примечательного — все знали об Име только поверхностное, то, что и так известно. Казалось, Чангюн специально старался не выделяться: смотрел, что и все — самое популярное и обсуждаемое, читал, что и все, играл в те же компьютерные игры, что и его друзья. Было хоть что-то его, личное, отличающееся?
Минхёк привык искать причины и объяснения поведению Чангюна, особенно почему тот влюбился в Хосока: не только же в теле и внешности дело — в школе полно таких же спортивных популярных парней. Причина в бесконечной доброте и любви к окружающим? В яркой улыбке? В привычке жертвовать собой ради других? Хосок идеален, как принц из сказки, поэтому не вызвало бы вопросов, если б он понравился какой-нибудь принцессе в беде — инфантильной, романтичной, милой и наивной. Но Чангюн был совершенно другим, больше похожим на древнего дракона, охраняющего принцессу, чем на саму принцессу. Конечно, сердцу не прикажешь, но ведь Чангюн и не из тех, кто в первую очередь любит сердцем.
Но он любил — Минхёк сильно удивлялся каждый раз, видя, как теплеет колкий лёд глаз Чангюна, когда тот смотрит на Хосока, как естественно звучит его смех, становясь чистым и ребяческим. С Хосоком Чангюн будто молодеет, становясь обычным подростком, в действительности таким же, как и все. Но когда Хосока нет рядом — возвращается к прежнему себе, холодному и отстранённому. Будто Фиона, чьё проклятье таится не в исчезновении красоты с закатом солнца, а в исчезновении человечности.
Иногда Гюн казался роботом: всё у него по расписанию, он никогда никуда не опаздывает, умеет сосредотачиваться так, будто способен фильтровать мысли и удалять ненужные в корзину, способен вырубать эмоции и ни о чём не жалеть. Его действия и жесты чётко выверены и близки к идеалу, так же, как и правильно подобранная одежда и внешность в целом — всегда дорогие ухоженные кроссовки, не чета минхёковским стоптанным запачканным улицей кедам, сложные укладки — полная противоположность привычному минхёковскому гнезду из волос, отглаженные рубашки, накрахмаленные воротнички и рукава, даже ногти всегда подстрижены аккуратно — не то что минхёковские многострадальные, вечно покусанные из-за плохой привычки. Однако пах он странно — цветочным кондиционером для белья, порошком, острым рамёном и фломастерами. Иногда почему-то — детской присыпкой, часто — молочными кашами, какие подают в детских садах. Минхёк даже научился угадывать чем пахнет Чангюн в разные дни недели — череда запахов сменялась ровно по дням и её можно почувствовать, если сидеть по правую сторону от Чангюна за библиотечным столом, когда они вместе с Хосоком занимаются после уроков допоздна, по негласной традиции вторников и пятниц; за обеденным столом среди громогласья ароматов еды и в автобусе до школы, если они приезжали в одно и то же время.
Всё чаще хотелось, чтобы и к нему Чангюн относился с такой же теплотой, как к Хосоку: улыбался ласково, нежно притрагивался к руке с карандашом, указывая на ошибки, жамкал бицепсы, клал голову на плечо. В такие моменты Минхёк чувствовал себя третьим лишним, а это ощущение он ненавидел с начальной школы, в те тяжёлые времена, когда у него совсем не было друзей, и только потом появился Хосок, который сначала заботился и защищал, словно родной старший брат, а потом как-то незаметно стал самым близким лучшим другом. И Чангюн пытается его отнять. Логично ненавидеть за такое, но Минхёк привык стараться угодить и нравиться абсолютно всем, поэтому вместо ненависти пытался обратить внимание на себя, но бесполезно — Чангюна не интересовал никто и ничто, помимо Хосока. Хосок же был единственной темой, на которой Чангюна можно было разговорить, и тогда тот мог болтать, не умолкая, часами, а из бесконечных комплиментов в процессе болтовни вполне возможно было бы слепить многотомную оду — о прекрасном Хосоке, об идеальном Хосоке, о Хосоке-ангеле, спустившемся с небес, Хосоке, заслуживающему самого лучшего, а не этого долбонутого, не успевшего повзрослеть учителя-педофила. Минхёк как-то незаметно для себя повёлся на убеждения Чангюна, всегда такие взвешенные и доказательные, что и не сомневался, что объединится с Имом для разрушения отношений Хосока и Хёнвона будет правильно. А может просто нашёл способ быть рядом с Чангюном, помогать ему, быть заметным, поэтому и не хотел задумываться, что именно он делает. Хорошо хоть вовремя опомнился.
Но встать против Им Чангюна оказалось больно — и душевно, и физически. Когда Минхёк подбежал к нему, о чём-то серьёзно разговаривающему на задворках школы с учителем Че, — хотел узнать у оставшегося в одиночестве Чангюна, о чём шла речь, — он серьёзно получил по челюсти и на всю жизнь запомнил глаза — два очага ярости. Когда-то давно на него могли смотреть, как на пустое место, как на червяка, выжившего по чьей-то милости и божьей воле, да и сейчас могут, но с такой всепоглащающей ненавистью, будто он объявил войну всей Южной Корее, убил полторы тысячи младенцев, мучил собак и пытал морских свинок, на него не смотрел никто никогда. И из-за чего, всего лишь попытался сказать, что Чангюн ошибается… После этого неудавшегося разговора он долго просидел на асфальте, оплакивая нахлынувшие заново детские страхи, обиду и боль. И тогда его, таким зарёванным и очевидно жалким, нашёл Чжухон, хотел сначала пройти мимо, но решил, что будет интересней поразвлечься, а заодно получить мальчика на побегушках.
С того дня гематомы, порванная кожа и ссадины на теле стали обыденным явлением, чьим-то грязным фетишем, низменным удовольствием — ранить, унижать, довольствоваться, что не перечат и сносят покорно любые издевательства. Что Минхёк мог сделать? Он с трудом понимал, как нравиться людям, а как защищать себя от других, он даже не пытался учиться, и обычно рядом был Хосок — помогал, оберегал, заботился, терпел передряги и брал на себя все последствия. Минхёк только сейчас осознал, каким же жалким является на самом деле.
Не страшно: на школьных хулиганов ученики нарываются каждый день и ничего, выживают. Школа — всего лишь этап. Можно перетерпеть и переждать, как и положено низшим существам.
=(=
Родители ни о чём не догадывались, потому что Минхёк умело скрывал всё. Нельзя было оставлять даже случайного повода подумать, что не всё в порядке, дома и без того всем тяжело. Каждое утро, перед тем как уйти в школу, он заходил в мамину комнату, чтобы попрощаться, а заодно узнать, как она — никто, даже Хосок, не знал, через какие трудности проходит его семья. Из-за участившихся приступов в маминой комнате пришлось организовать подобие больничной палаты, с приборами, которые могут понадобиться в любой момент, ведь санитары не приезжают молниеносно, а при тяжёлых приступах каждая секунда на счету. Могло произойти что угодно, поэтому каждый раз находясь в маминой комнате приходилось скрывать внутреннее напряжение, не упускать из виду сейф со шприцами и ловить любые намёки, самые неочевидные симптомы, выжидать и бояться. Мама ласково улыбается, так, как умеют улыбаться только мамы, из-за улыбок которых чувствуешь себя самым важным и любимым на свете. — Ты успел подготовиться к сегодняшней контрольной? — Да, мам, не волнуйся, — Минхёк садится на колени рядом с её кроватью и берёт за руку. — Я сделаю всё, чтобы в этом семестре улучшить успеваемость. — Я верю в тебя, — мама сжимает руку в ответ так слабо, будто кружево упало на ладонь. — Но, пожалуйста, не перетруждайся. Если тяжело — делай перерывы. Ты всё сможешь, если будешь знать меру. Минхёк улыбается, целует напоследок в щёку и бежит из дома на остановку, к подъезжающему автобусу. Перерыв в учёбе, важность которой он до сих пор не осознавал, зато понимал свои обязанности перед семьёй и будущем, ему пока не нужен был, а вот перерыв от каждодневного стресса, страха остаться одному, оказаться прижатым в закрытой раздевалке, среди шкафчиков или в запертом кабинете, передышка от бешенного темпа слёз и унижений, ему бы не помешали. Силы держать лицо и жить так, будто ничего не происходит, прятать малейшие подозрительные следы, иссякали. Поэтому, пока не сорвался, решил рискнуть. — Извините, — Минхёк замер у стола классного руководителя, заваленного бумагами в несколько слоёв и рядов. — Я хочу доложить о школьном насилии. Мужчина, одной рукой набирающий текст в телефоне, другой пишущий что-то в раскрытом журнале, цокнул языком, не отрываясь от экрана компьютера. — Слушай, я понимаю, у тебя что-то важное, но сейчас не время. Все ученики должны сосредоточиться на учёбе, у всех промежуточные экзамены. — Минхёк попытался вставить слово, но его остановили жестом. — Подожди немного, сейчас все утихомирятся сами — важней сосредоточиться на учёбе, чтобы получить хорошие рекомендации. — Я не думаю, что им нужны хорошие рекомендации… — Всем нужны хорошие рекомендации. Я прошу тебя не лезть сейчас ко мне, у меня нет времени заниматься ещё и внеклассными делами. Поговорим потом. Минхёк вышел из учительской и натолкнулся на Чжухона, чьи многофункциональные глаза сейчас — две щёлки самого непробиваемого сканера лжи. Его улыбка доброжелательна и дружелюбна, с этими ямочками на щеках он выглядит как милаш-младшеклассник, добрый и желающий со всеми дружить. Но Минхёк знал, что эта улыбка означает — сегодня, возможно, ему переломают не одно ребро. — После урока за гаражами, — Чжухон похлопывает его обеими руками по плечам, бьёт пальцем по носу, не прекращая мило улыбаться, и уходит, а Минхёк наконец отмирает и прижимается к стене, что удерживает стоя вместо исчезнувших ног.=(=
Это уже часть распорядка дня: каждый день после уроков врать Хосоку о репетиторе, убегать в противоположную сторону, чтобы потом свернуть с автобусной остановки, обогнуть школу по периметру и доплестись до серии гаражей, усыпающих пространство безлюдного двора между ремонтирующимися жилыми домами. Чтобы сразу же, как только пришёл, получить пощёчину или плевок в лицо за опоздание — всегда опаздывал, даже если приходил пораньше. Сегодня Чжухон привёл народу побольше — есть кто-то из других школ. Человек пять в общей сумме. Ударили сразу же, без предисловий. Когда бить, как попало, надоело, подняли с земли, нагнули над мусорным баком и опустили голову в его нутро, а пока он задыхался в вони гнили и смрада, стягивали штаны. — Ого, народ, в школе копы — что-то там с учителем Че. Го, пойдём, посмотрим? Все шумно, перебивая друг друга, стали предлагать варианты, в чём уличили учителя — один похабней другого. Но хотя бы от Минхёка отстали, и тот, отдышавшись и поправив форму, обходными путями бросился в школу: что произошло, знает ли Хосок, неужели полиция как-то узнала об их отношениях? На пути к кабинету директора был только Чангюн, зажимающий в руке распечатанную фотографию. Нет, не может быть. Чангюн принципиален, упрям, эмоционально холоден и закрыт, но не бессердечен. Он считает, что поступит правильно и легко потом справится с сожалениями, но вряд ли понимает, что не справится с собой и отдаст последнее человечное, обрубит последнюю нить между собой и обществом. Он сопротивляется, смотрит, как на врага народа, и всё внутри сжимается от этого взгляда, звенит, дрожью передаётся по телу, но, если вытерпеть и выстоять, — это пойдёт на пользу Чангюну, он потом не будет так сильно ненавидеть себя, как мог бы. Полностью закрывается стеной недоверия, игнора и презрения, тянется к ручке двери, и Минхёк хватается за его локоть, готовясь снова быть избитым, который раз за сегодняшний день. Остаётся надеяться, что сейчас он сможет найти правильные слова, а не как обычно говорить, а потом думать. Говорить он умеет лучше всего, все вокруг называют его трещоткой и балаболом, и даже если руки сжимают горло и воздух заканчивается — он сможет договорить, он верит, что сможет разбудить в Чангюне то скрытое, что тот прячет от самого себя. Минхёк считает себя идиотом. Минхёк считает себя ничтожеством и полным лузером. Минхёк считает себя мазохистом, потому что не боится этих сжимающих горло рук. Наверно, поэтому они с Хосоком так сдружились — оба чокнутые альтруисты, готовые хоть под поезд ради других. Но смелость и вера срабатывают — он не может видеть лица Чангюна, перед глазами плывут тёмные пятна, но тяжесть спадает с горла и грудь разрывает воздухом. Чангюн уходит, ударив по заднице, и на пол летят фотографии.
