Улыбка Шрёдингера

      Последний раз в больнице он был год назад с лёгким сотрясением, и тогда ему жутко надоело валяться без дела днями напролёт, но сейчас он бы отдал жизнь за то, только чтобы не вставать, продолжать ничего не делать, не стараться и не пытаться, бездумно кружиться в серо-белой воронке, что затягивала всё дальше и дальше, вглубь, в кричащую неизвестность чувств, сотрясающих нутро, доводящих до тошноты. Когда становилось совсем невмоготу — приходила тихая мурлыкающая мелодия колыбельной, под щекой оказывалась тонкая рубашка с тревожно бьющимся сердцем, и забывалось всё — боль, унижение, отчаянье. Будто дряхлое судёнышко из неизвестного страшного шторма попадало в тихую спокойную гавань. Минхёк подкладывал под щеку ладонь, чтобы ясней ощутить, прочувствовать, понять, насколько иллюзионна забота, и в этот момент всегда просыпался, когда кожа ощущала жёсткую накрахмаленную простынь больничной койки. С осознанием, что он сейчас один, у всех на виду, под присмотром врачей, вне укрытия крепких успокаивающих объятий, приходили слёзы. Как хотелось быть сейчас не здесь, а задолго до этого, под звёздами, в бескрайнем море, чувствовать поддержку и смотреть в глаза Чангюна, сияющие в бриллиантовой темноте.       Но в глаза Чангюна он смотреть больше никогда не сможет: сцена, которую устроил Минхёк, навечно останется с ним, клеймом на и без того дрянной репутации. Будет чудом, если Чангюн проигнорирует его при следующей встрече, а не заслуженно унизит насмешками и порицанием.       Отец, узнав обо всём, тут же решил забрать документы из школы, но взвесив все за и против, попросил доучиться месяц до конца. Хосок был решительно против, просил не появляться больше в школе, и в те часы, когда заканчивалось действие успокоительного, Минхёк был с ним абсолютно согласен — одни мысли о школе вызывали тошноту, падение в кружащуюся темноту и слёзы, душащие горло.       Но надо вернуться хотя бы на день — чтобы попросить прощения у Чангюна за весь этот дрянной спектакль, за то, что он так долго мучил его, за то, что унизил своими чувствами, за то, что до последнего не мог заставить себя просто игнорировать, а не рваться домогать общением при любой удобной возможности.       А для этого нужно сохранять сознание, оставаться собой, не дать кружащейся бездне отчаянья и страха поглотить с головой. Но как сражаться с тем, что сильнее тебя?       Дни шли, он тонул в собственной бездне, выныривая изредка на поверхность в моменты искусственной ясности сознания, привыкая тонуть, изредка пытаясь учиться плавать.       И вдруг понял: даже находясь в бездне он остаётся собой. Он один, он ощущает себя, может ясно мыслить, не бредить, а то, чего боялся больше всего, так и не наступило. Его не много и не мало, мир слишком сложный, но он всё ещё в нём, в голове не появилось ничего лишнего, а с прежними страхами, раздувшимися вдвойне, он был всё-таки знаком и более-менее понимал, как бороться.       И сразу же стало легче, будто иголкой проткнули застрявший в лёгких шар, а когда при мыслях о школе накатывал неконтролируемый страх, он мысленно напевал колыбельную, ставшую его личной молитвой, личным оружием против удушающих чувств, личным щитом от ужасающих мыслей и воспоминаний. Он обязательно пойдёт в школу, напевая её, найдёт Чангюна, уговорит выслушать и пообещает больше никогда не попадаться ему на глаза.       Если б только он знал насколько сложно окажется выдерживать присутствие Чангюна на видимом расстоянии — один взгляд на него выбивал дух, отнимал язык, напоминал о сущности пресмыкающегося. Как можно было заговорить рядом с ним, когда он так провинился? Как можно осмелиться поднять взгляд?       Минхёк решил остаться в школе до тех пор, пока не найдёт в себе силы высказать всё то, что хотел.

=(=

      Неделю, тихую и спокойную, Минхёка не было в школе, а когда появился — Чангюн разом вспомнил, что у него есть эмоции, а справляться с ними он не умеет: замешательство, гнев, интерес, переживание, боль, нервозность, ожидание, предвкушение, страх — разве столько всего можно вообще испытывать одновременно?       Встретившись с Чангюном в коридоре, Минхёк сразу же опускает голову и вжимается в стену. Чжухон, увидевший это с другого конца коридора, подобрался к Иму и одобрительно полхлопал его по плечу.       — Не хочешь сегодня присоединиться? Мы сегодня хотим на нём опробовать одну интересную штуку.       — С чего ты взял, что меня это заинтересует? — Чангюн спихивает его руку со своих плеч.       — А разве нет? — глаза Чжухона округлились. — Этот додик так забавно скулит, когда ему в задницу пихают всё подряд. Как дворовая шавка, один в один. Приходи, повеселишься.       Минхёк затравленно смотрит на них двоих, не в силах отлипнуть от стены.       В глазах Чжухона — немое ожидание, закончившееся шоком, когда Чангюн поднял за грудки и толкнул в стену.       — Я. Сегодня. Занят, — выплёвывает в лицо.       — Окей, понял, понял, — Чжухон поднимает ладони в смирённом жесте, а когда Чангюн отпускает его рубашку, ещё и кланяется ему вслед.       Словно Чангюн главный мудак среди всех мудаков, которому все подчиняются. Один из. Такой же.       Вот кем теперь видит его Минхёк?

=(=

      Чангюн чувствовал на себе взгляд Минхёка, но каждый раз, когда оборачивался, понимал, что ошибся. Но он ощущал недосказанность, что нитками прошивала воздух, закрепляя внимание, не отпуская — Им чувствовал, что Минхёку необходимо было что-то сказать, и он ждал и боялся, когда этот момент настанет: понятия не имел, что скажет в ответ, после всего, что уже было сказано, выплюнуто, выхаркано — сможет ли в первый раз сказать хоть что-то по-человечески?       Затянувшееся молчание выматывало, неосязаемые взгляды мучали, и он никак не мог прервать этот замкнутый круг, только молча наблюдать, чтобы не навредить лишний раз.       Забравшись на подоконник, Минхёк тихонько простонал сквозь зубы — Чангюн теперь всегда замечал его беззвучные охи и вздохи, вызванные болью в теле, которую он терпит сутками напролёт.       Хосок рассказал, что у Минхёка был истерический припадок, после которого тот неделю отлёживался в больнице, а теперь принимал какой-то курс таблеток.       Но почему он вернулся в школу? Какую же силу воли надо иметь, чтобы в такой ситуации продолжать посещать занятия? Чтобы вообще продолжать жить?       Мимо проходит группка девчонок, одна машет Минхёку рукой, и тот дружелюбно улыбается ей в ответ, а когда они уходят, вдруг впадает в прострацию, будто лицо парализовало. Когда губы начинают дрожать, лезет в рюкзак, копошится внутри, достаёт пенал, из него точилку — и начинает точить карандаши один за другим. Механически, словно робот-точильщик, а губы продолжают дрожать.       — Отвратительно, — Чангюн останавливается напротив, вспоминая вкус раздражения.       Неужели ничего не изменилось?       Карандаш летит на пол, а глаза не скрывают страха. Синяки под нижними веками замазаны тоналкой, но красные белки у него скрыть не получилось. Как и разбитые сухие губы, кое-как помазанные зелёнкой в уголке. И кожа у него болезненная, непонятного цвета, с заметными неровностями.       — Ты мог бы воткнуть карандаш мне в глаз, — Чангюн поднимает с пола пишущую принадлежность и проверяет насколько остро наточен конец. — Или хотя бы в лицо или в руку. Да даже это, — он забирает из судорожно сжатой руки точилку, — хороший инструмент самозащиты. Делаешь вот так, — Чангюн открывает крышку, разбирает точилку на части, оставляя только лезвие. — И можно легко спрятать в руке. Знаешь ведь, какие части тела лучше всего резать?       — Я не буду никого резать, — сглатывает Минхёк. — И почему я мог бы воткнуть карандаш тебе в глаз? Ты не при чём, Чангюн. И всё в порядке, я скоро уйду из школы. — Спрыгивает с подоконника, не дожидаясь ответа, отталкивает его и убегает, забыв на подоконнике пенал.       Чангюн вертит пенал в руке — обычный тканевой, раскрашенный вручную бабочками, летающими в облаках. И где-то между, слабым нажимом простого карандаша, спрятан грустный и весёлый одновременно смайлик, будто Минхёк не знал, какую именно эмоцию хочет отобразить.

=(=

      Какая-то шпана пихнула Минхёка в плечо на входе в класс, и он выронил рюкзак, упавший ему на ногу. Хосок прикрикнул на убежавших на задние парты гогочущих парней и поднял рюкзак, надев на плечо Мину.       Чангюн смотрел и пытался понять, как Минхёк способен удерживать в своих похудевших до невозможности веточках-костяшках рюкзак, весом с неплохую гирю. Таким по спине вдарить, и можно ребро сломать, если постараться. Надо сказать об этом Минхёку, но разве тот будет слушать? Легче же подставляться, терпеть, но ни в коем случае не причинять людям боль, даже самым плохим.       Минхёк сел за парту, склонившись над столешницей колесом — как сильно изменилась в худшую сторону его осанка. Руки все в пластырях, кожа испачкана в следах въевшейся зелёнки. Хотелось взять ватные диски, тазик с тёплой водой и отмыть всю грязь, нашёптывая что-то приятное и беззаботное. А потом отвезти на пляж, бегать в воде, как тогда ночью, говорить о двуличии мира, о недостатках жизни, обо всём сложном и простом, ведь Минхёк умеет слушать и, как не странно, возможно даже не осознавая, умеет видеть суть. А ещё можно учиться вместе, ругать за глупые ошибки, и радоваться успехам, как это делал Хосок, когда они втроём занимались в библиотеке. Минхёк так радостно улыбался каждый раз, когда был уверен в том, что осилил сложный тип заданий, — кажется, единственная ситуация, когда за его улыбкой не скрывалось ничего лишнего.       Чангюн поморщился, вспомнив, что не имеет права на любые прикосновения, даже с заботой, не имеет права ни на секунду времени, проведённого вместе, — для Минхёка он вскрывающий гнойник скальпель. Тем более недолго осталось, скоро всё закончится: Мин переведётся в другую школу, а Хосок позаботится о том, чтобы он больше никуда не влипал.       Когда открыл глаза — Минхёк выходил из класса вместе с учителем, и вид на его худую спину с острыми холмиками лопаток перекрылся чьим-то рельефным животом, обтянутым футболкой. Чангюн поднимает взгляд, цепляясь первым делом за перевязанное запястье, а затем на лицо Хосока, с хорошим таким фингалом, наполовину опухшее.       — Что, попытался защитить его? — фыркнул Чангюн, переводя взгляд на окно.       Впервые Хосок вызвал не тёплое щекочущее шевеление в груди, а раздражение, возмущение, желание пнуть.       — Ты знал, что он защищал тебя? Его шантажировали твоими фотографиями.       Чангюн, вздрогнувший после вопроса, напрягся.       — Какими фотографиями?       — Какая-то коммерческая фотосессия, насколько я понял. Не самого приличного содержания.       Гюн чертыхнулся.       — Мне тогда срочно нужны были деньги.       — Я ничего не говорю. Это был твой выбор, — сказал и замолчал, просверливая нахмуренным взглядом.       — И что тогда смотришь? — Чангюн не вытерпел выжидающего давления. — Ждёшь, что я подставлюсь вместо него?       — Тебе же всё равно на мнение общества. Ты мог бы помочь ему сбросить один из грузов, ему стало бы легче.       — Ты бы так сделал? Риторический вопрос, конечно бы сделал, — Чангюн складывает руки на груди и отворачивается к окну. — Но я не ты, Хосок. Можешь продолжать лезть в драки, защищая его до тех пор, пока не загремишь в больницу. Нравится так жить, пожалуйста. Он утянет вас двоих на дно.

=)=

      Прозвенел последний звонок, коридоры забурлили жизнью, загремели многоголосьем многошумьем свободы. Ученики почему-то не торопились по домам, столпились в холле у шкафчиков. Хосок подобрался к своему отделению и охнул.       — Конечно, ты не я, Им Чангюн, — улыбнулся, отклеивая от дверцы фотографию. — Ты слишком цундере.       Оглянулся в поисках Минхёка, боясь, что тот посчитает себя виновным. Тот приближался к Чангюну, не сбавляя темпа, словно маленький корабль летит на айсберг.       — Всё в порядке, я знаю, что это не твоя вина, — Гюн хлопает его по плечу и проходит мимо, врезаясь в шумящую толпу, в гущу гомона, хихиканья, улюлюканья и неприличных комментариев. По одиночке побоялись бы и слово вякнуть в сторону Чангюна, но, по закону толпы, распоясались. Хосок хотел крикнуть, утихомиривая шум, но сообразил, что Чангюну это не нужно.       Минхёк бросился за ним, запнулся о собственную ногу, но быстро выровнялся и догнал, схватив за локоть. Чангюн мягко снял его руку, отвёл к выходу, быстро сказал что-то и вышел во двор, в одиночку спустившись по лестнице, но в самом низу его поджидал Чжухон, кинувшийся к нему со всех ног и о чём-то быстро тараторящий.       — Что он сказал? — Хосок догнал друга. — Он тебя не обидел снова?       — Сказал, что позаботится о том, чтобы меня больше не травили, — Минхёк поднял растерянный взгляд. — И что это он развесил фотографии.       Хосок прячет за ладонью улыбку и обнимает друга, выводя из школы.

=)=

      С Чжухоном удалось быстро разобраться: тот испугался банального кастета, божился и клялся, что никто Минхёка и пальцем не тронет. Пустым словам Чангюн никогда не доверял — закрепил кулаком в солнечное сплетение, добавил по рёбрам, потом ещё. Кажется, бил слишком долго, но такого облегчения ещё не чувствовал никогда. От Чжухона его оттаскивали друзья, тоже схлопотавшие по полной, несмотря на количество.       Сбитые в кровь костяшки ныли и, кажется, он повредил запястье, но дома закончились бинты, а ради них покидать квартиру не хотелось. Чангюн не помнил сколько дней уже сидит здесь на полу, за спинкой дивана, прячась от солнечного света. Не то чтобы в школу не хотелось возвращаться из-за дурацких фотографий, он бы по приколу мог хоть голышом прийти, чтоб всех ошарашить и схлопотать по полной — всё равно ничего за это не будет, а родители из очередной командировки не вернуться, даже если директор потребует. Просто не хотелось видеть Минхёка и слышать очередные нотации Хосока. И дома было лучше: не надо никем притворяться, не надо быть человеком. Можно тупо сидеть тенью на полу и ничего не чувствовать, только слышать колыхающиеся занавески, шум дороги, случайные выкрики людей.       Звонок в дверь заставил подняться — это могла быть владелица дома с очередной просьбой помочь с чем-то, чтобы сбить цену на аренду квартиры: родители в очередной раз забыли прислать деньги на оплату.       Открыл дверь — на пороге дворовая псина, которую хочется ударить и обнять одновременно. Протягивает почему-то вперёд горшочек с фиалкой.       — Впусти нас, — Хосок задирает руки с пакетами, набитые всякой фастфудной всячиной, и только тогда Чангюн замечает, что Минхёк пришёл не один.       — На хер вы мне сдались, — последний раз пройдясь взглядом по чертам лица Минхёка, сегодня кажущимися чуть более живыми в ярких лучах солнечного света, Чангюн схватился за дверь, но Хосок втиснулся плечом.       — Я хотел сказать спасибо, — улыбка Минхёка, добрая и нежная, ощущалась острым ножом.       — За что?       — Меня больше никто не задирает.       — Я тебя изнасиловал, какое «спасибо», — Чангюн подхватывает дверь, пользуясь тем, что напор Хосока ослабился, когда тот шокированно посмотрел на друга.       — Это не отменяет моей благодарности, — улыбка Минхёка дрогнула, уменьшая болезненные ощущения удара ножом. — К тому же, я сам напросился. Я знаю, что банальные извинения не исправят того, что я сделал, но я всё-таки хочу сказать: мне очень стыдно за то, что я постоянно лез к тебе, а потом ещё устроил тот отвратный спектакль… Если можешь, прости меня пожалуйста. В последний раз, мы больше не увидимся — я перевожусь в другую школу.       Эмоции разом схлынули, и почему-то стало трудно поднять голову, а Минхёк решил дожать:       — Чангюн, ты ведь добрый на самом деле, но зачем-то делаешь из себя бандита.       — Потому что боится показаться слабым, — Хосок смотрит слишком по-взрослому, и Чангюн захлопывает дверь.       Он не привык чувствовать себя ребёнком, запутавшимся в себе и в жизни.       — Мы оставим всё под дверью, не забудь забрать! — доносится из-за закрытой двери.       Чангюн сползает по двери на пол, футболка задирается, открывая кожу, стирающуюся о жёсткую деревянную поверхность.       Это и есть слабость? Когда боишься смотреть в отражение в зеркале, потому что не знаешь, кого там увидишь. Это и есть слабость? Когда осознанно избегаешь сближаться с кем-либо, потому что люди — большая ответственность. Это и есть слабость? Когда не можешь защитить от самого себя, когда хочешь оставить рядом, зная, что это причинит боль, сломает, вымучает.       Наверно, поэтому Минхёк так сильно бесил — не из-за своего шумного характера, туповатости, наивности и дружелюбия, а потому что его нельзя было уберечь. Чангюн не знал как — все ответы пытался найти в Хосоке, прикрывался дурацкой влюблённостью, только чтобы не пытаться учиться быть человеком.       Он бродил из одного угла в угол, пытаясь сбежать от своей тени, но она преследовала, маячила перед глазами, пугала и насмехалась.       Отперев дверь, Чангюн поднял с коридорного пола пакеты с едой, поставил их на место и взял в руки горшочек с фиалкой. Пощупал листья, мягкие и бархатные. Поднял пакеты и вернулся в квартиру, бросив их у двери, и сел рядом, в обнимку с горшочком.

=)=

      Хосок заботливо скинул ему адрес новой школы, словно специально создавая условия для встречи.       Минхёк за короткое время после перевода научился ухаживать за собой: купил новые удобные кроссовки вместо старых кед, научился крепко завязывать бантики, подобрал нерезкий, вкусно пахнувший дезодорант, перестал грызть ногти, вернул коже сияющий свежий вид. Ещё бы заразился от Хосока любовью к спортзалу — отбоя от девчонок не было бы.       Одно только напоминало о том, что Минхёк всё ещё Минхёк — гнездо непослушных волос на голове. Чангюн улыбнулся тайно, заметив петушок на самой макушке — такой забавный.       — Это я, — предупредил своё появление из-за спины, чтобы не напугать слишком сильно, подсел на лавку рядом и вытащил из рюкзака перевязанное полотенцем бэнто.       — Это чтобы вы не думали, что я не умею готовить. Задрали мне еду таскать каждый день.       — Спасибо, — Минхёк принял коробку и подсел ближе к Чангюну. — Ты лучше себя чувствуешь?       — Нет, — честно ответил Чангюн и поспешил отмазаться, столкнувшись с встревоженным взглядом. — Всё ещё болею, но хотя бы температура спала.       Минхёк зачем-то приложил руку к его лбу и нахмурился. Рванная чёлка упала ему на глаза, и тот сдул её, но волосы тут же упали снова, ещё ниже. Чангюн тихонько рассмеялся и потянулся за рюкзаком, достал расчёску и поправил ему чёлку, заодно сделав аккуратный пробор.       — Тебе идёт открытый лоб, — Чангюн впервые внимательно посмотрел ему в глаза — с лисьим разрезом, но совсем не хитрые, добрые, внимательные.       Минхёк смотрел на него удивлённо и нужно было срочно сказать что-нибудь, чтобы отвлечь. Пришлось перебить откровением.       — Из-за тебя я впервые засомневался в себе, — Чангюн отвернулся. — Всегда думал, что хорошо знаю себя, но, оказывается, не знаю совсем. Какой я?       — У тебя доброе сердце, но скотский характер, — тут же услышал прямолинейное.       — А у тебя доброе сердце, но поганный язык. Бесишь, псина, — Чангюн закинул расчёску обратно в рюкзак и чуть не выдрал молнию. — Хочу обнять тебя, — сбавив тон, почти шёпотом. — Можно? — совсем немощно.       Минхёк смеётся и кивает, самостоятельно пододвигаясь ближе и подстраиваясь под руку.       — Ты не боишься меня? — шёпотом спрашивает Чангюн, зарывшись носом в волосы над ухом.       Минхёк, играющийся с пальцами его руки, берёт его ладонь в свою.       — Я никогда тебя не боялся.       — Слабоумный идиот.       — Почему ты считаешь, что тебя должны бояться? Ты же никогда никому не делал больно намеренно, всё, что ты делал — ограждал других от себя. Ты скорее сам себе вбил в голову, что тебя нужно бояться.       Чангюн громко выдохнул и впечатался плечом в Минхёка, сильней сжав в объятьях.       — Я боюсь себя, боюсь, что так сильно противоречу сам себе.       — А разве есть кто-то, в ком нет противоречий, кто ни разу не переживал внутреннего конфликта? Я тут понял недавно, — ладони Минхёка сжались в крепкий замок, тяжело лежащий на коленях. — Мы все состоим из крайностей, именно поэтому мы цельные. Противоречить себе — это нормально. Ненормально — насильно притворяться, даже если ты сильно боишься впасть в противоположную крайность. Моя мама нездорова психически, у неё раздвоение личности, и я очень боялся, что если не буду заставлять себя думать, что у меня всё хорошо, если не буду бороться со стрессом, со мной может случиться такое же. Мне больно, ты слишком сильно сжал.       Чангюн тут же снял руку с плеч Минхёка, но тот улыбнулся, поглаживая предплечье, куда до этого с силой вцепились пальцы Чангюна, и положил голову ему на плечо.       — Ты — невероятный, знаешь?       — Я самый обычный, — рассмеялся Минхёк и вдруг серьёзно посмотрел ему в глаза. — Тогда на крыше… не вини себя, хорошо? Мне это нужно было, и в конце концов пошло мне на пользу. Зато пережив кризис, я научился не бояться своих чувств, даже самых тяжёлых. Больше не сможешь обзывать меня клоуном, я теперь не притворяюсь и улыбаюсь только когда захочу и кому захочу.       — Так ты всё равно клоун, — фыркает Чангюн. — Постоянно ведёшь себя достойно аниматора на детском утреннике. Устройся в детсад, будет куда девать энергию.       — Только если в этом детсаде ты будешь подрабатывать тоже, — Минхёк взял его за ладонь.       Солнце скатывалось вниз, размазывая апельсиновую глазурь по небу. Минхёк щурился, смотря на закат, отражавшийся в его волосах рыжим огнём. Чангюн кладёт ладонь ему на голову, на шёлковое мягкое пламя.       — Мне нравятся твои волосы. Они как закат.       — Любишь закаты?       — Ненавидел. Но теперь думаю, что не за что. Закаты и рассветы — тоже две крайности, но без одной не было бы другой.       Минхёк улыбается, и на этот раз за его улыбкой не скрывается ничего — только радость, удовлетворение и любовь, нелепая, подростковая, малозначащая, но при этом значащая всё, заменяющая целый мир и возрождающая цельность.