4.
7 августа 2021 г., 12:23
От Минхёка веяло детством - разбитые коленки, чипсы вместо обеда, незавязанные шнурки, нежелание становится организованным и серьёзным. Это детство оставило на его лице печать аутизма: постоянные улыбки, в любой ситуации, к месту и нет — только аутист может улыбаться тому, кто смотрит на тебя с враждебностью, злостью и раздражением. Чангюн даже у зеркала проверял, на всякий случай, вдруг у него лицо кажется каким-то не таким, когда он раздражён, и можно спутать с другой эмоцией. Оказалось, что всё в порядке, просто за Минхёком не досмотрели в психбольнице и выпустили раньше времени.
Чангюн старательно искал объяснения, почему к нему приклеилась эта вошь. Самый простой вариант — тот следит за ним, чтоб он не натворил никаких дел и не лез в личную жизнь Хосока. А сначала казалось, что Минхёк с радостью был готов ему помогать с планом по возвращению Шин Хосоку мозга, который тот обронил в момент, когда в первый раз засмотрелся на учителя математики. Всё-таки самому главному принципу — никому нельзя доверять — нужно следовать неукоснительно.
Минхёк искал любой способ к нему привязаться: один раз притащил в школу расчёску и лак для волос и попросил на переменке сделать ему укладку, такую же, как у Чангюна, якобы ему очень нравятся его волосы. Чангюн тогда не сдержался, вырвал лак и пшикнул тому в лицо, а потом отводил в медпункт под неодобрительным взглядом Хосока.
Минхёка будто бы совсем не пугала его злая импульсивность: он получал раз за разом, но продолжал бегать хвостиком, будто тупел каждый божий день на пару баллов IQ. Поймал у шкафчиков, когда Чангюн переодевал обувь, и зачем-то спросил, какой туалетной водой он пользуется, мол, ему очень нравится запах.
— Ты ещё спроси какие трусы я ношу. Хватит уже доставать меня.
— Calvin Klein, — выдал Минхёк, хлопнув глазами и явно забыв подумать перед тем, как открыть рот. — Но для меня это дороговато…
— Хосооок, — Чангюн бросился на шею подошедшему Шину. — Забери его от меня, пожалуйста, пока я его не убил. Век благодарен буду.
Хосок тихонько посмеялся и похлопал Чангюна по макушке, предложив стать более открытым к людям и расширить круги общения. Всегда на стороне этой швали, всегда защищает, будто отец и приёмный сын. Минхёк у него никогда ни в чём не виноват, милый шебутной ребёнок. Чангюн со всей силы бахнул кулаком в дверцу шкафчика, слегка продавив её внутрь, и Мин, вздрогнув, пробормотал извинения и убежал.
Перед уроком физкультуры стало понятно, откуда Минхёк осведомлён о белье, которое он носит — Чангюн обернулся случайно и заметил, как тот на него смотрит, приоткрыв рот и спрятавшись за дверцей шкафчика. Так ещё и сталкер.
Нервы сдали в который раз — перепрыгнул лавку, сбил чей-то рюкзак, но добрался до ненавистного червяка и впечатал за горло в стену.
— Что с тобой не так, а?
— Ты мне нравишься, — шепчет Минхёк.
— Поэтому ты меня сталкеришь и копируешь за мной? Дорогой мой аутист, это нездорово: сходи проверь головушку. А заодно спроси, что с тобой не так и почему тебе нравятся те, кого ты бесишь и кто хочет избить тебя до полусмерти. Много интересного о себе узнаешь. Я хочу тебе вмазать по роже каждый раз, когда тебя вижу, но скажи спасибо Хосоку, только ради него сдерживаюсь.
— Сходи тогда вместе со мной к врачу: ты тоже ненормально одержим Хосоком, — ляпнул Минхёк и глазом не моргнув. — Ты делаешь из него свою предохранительную чеку, но это неправильно — совесть не может быть вне человека.
— Просто ради него пытаюсь быть хорошим. Но если ты продолжишь в том же духе — я больше не буду сдерживаться.
=(=
— Так вот почему ты пахнешь детской присыпкой и кашами! Чангюн вытирает салфеткой лицо испачкавшегося в песке ребёнка, играющегося в песочнице, но, услышав это из-за спины, вскакивает и оборачивается: Минхёк стоит у ворот детского сада, сияя ярче солнца над головой. За руку держит очередного малыша. Кажется пора менять место подработки: он и так уже задержался излишне, хотя изначально не планировал тут проработать больше месяца, подтирая попки и личики «цветочков жизни». Скорее, сорняков. — Ну вот опять ты за своё, — улыбка Минхёка грустнеет. — Только что так приятно улыбался, ты бы видел, какой ты привлекательный, когда так сияешь, а сейчас злее волка. Не пугай детей, они подумают, что ты их съешь ночью. Чангюн закрывает глаза, срывает с себя фартук, кидает его на землю и торопится к выходу с территории садика, громко хлопая калиткой. Не забрал вещей и не доработал до завершения смены, теперь не получит оклад за текущий месяц, но чисто по фиг, только бы побыстрее сбежать и успокоить сердце, захлёбывающееся в гневе. Как эта вошь смеет говорить ему в лицо такое, почему совсем не боится, почему преследует везде, не оставляя ни единого островка спасения?! Чангюн остановился у фонарного столба, опершись на вытянутую руку. Слишком долго шёл в быстром темпе, надо перевести дух. — А где ещё ты подрабатываешь? Или только в садике? — раздалось рядом и Чангюн подпрыгнул от неожиданности. — Блять, ты!.. — захлёбываясь в ярости. — Я тебя столько раз предупреждал! Зелёный свет светофора переключается на красный. Водители давят на газ, и стартуют с места первые машины. Чангюн хватает за плечи и толкает спиной вперёд. Минхёк теряет равновесие, падая на дорогу, глаза полны ужаса. Успевает подхватить в последний момент. Машина пролетает совсем рядом. — Я предупреждал, — процеживает на ухо оцепеневшему Минхёку и оставляет его дрожать, сидя на асфальте.=(=
Прошёл где-то месяц, за который Чангюн вновь научился дышать: Минхёк наконец-то перестал перекрывать кислород и топить в ярости. Хотя сначала ещё пытался поддерживать связь, убивая двух зайцев, прикрываясь беспокойством о Хосоке. Но, может, он перестал за ним бегать, потому что теперь занят: развлекает компашку Чжухона — прославленный клуб быдланов, с оценками ниже дна, маргинальными интересами и просранным уже в юности здоровьем. Чангюн видел, как над ним издеваются: его зачем-то пригласили посмотреть, пообещав халявное пиво, и Гюн решил сходить, не совсем понимая зачем вообще согласился, уж точно не из-за дешёвого пойла, которое выкинет в ближайшую мусорку. Но вид Минхёка, получившего по заслугам, принёс удовлетворение — с ним наконец сделали то, на что Чангюн никогда не решился бы. Спокойное удовлетворение длилось недолго: где-то до тех пор, пока не заметил, что Минхёк страдает не только склонностью к даунизму, так ещё и раздвоением личности. Увидев, как тот улыбается, как ни в чём не бывало, хотя нормой для него стало каждодневное унижение, пресмыкание и больное тело, Чангюн снова почувствовал, как просыпается ярость. — Так и будешь продолжать вести себя, как клоун? — не выдержав, спросил едко, когда они сидели на трибунах: Минхёк болел за Хосока, играющего в баскетбол, а Чангюн ждал своей очереди, растянувшись на последнем ряду трибун. — Что ты имеешь в виду? — Минхёк обернулся, и его улыбка задрожала, будто рябь на воде от дуновения ветра. — На хрена улыбаться, если плохо? — Я не хочу, чтобы другим было плохо из-за меня, — улыбка вымылась из глаз, мигом потускневших. — Я просил тебя не говорить никому. Ты же не скажешь? — уточнил робко, сжав бледными пальцами спинку пластикового стула. — Ты просто не хочешь выглядеть жалким в глазах других, — фыркнул Чангюн, проигнорировав вопрос. — Но, боюсь тебя расстроить, ты и без того жалок. Минхёк сглатывает, совсем падая лицом, — так и хочется вмазать — и отворачивается, сгорбившись. Не орёт больше слова поддержки и не скачет по трибунам, следуя за направлением мяча. Сразу стало на сто децибел тише. Но ярость в груди поднялась на сто децибел выше — хотелось громко выругаться, заорать, побить кого-нибудь, чтобы выпустить этот раздирающий внутренности гром. Когда там уже его очередь играть? Нужно выплеснуть куда-то эти чувства.=(=
— Ты не видел Минхёка? Чангюн смеривает Хосока чёрствым взглядом. Эти двое что, поменялись местами? Хосок твёрдо отшил его, Чангюн намеревался порвать с ним все отношения, оставив в прошлом, но тот какого-то чёрта лезет, найдя общую тему. Общую по непонятной причине. — Наверно, как обычно, подлизывает Ли Чжухону за гаражами, — Чангюн опускает взгляд в учебник, раскрытый на парте, возвращаясь к параграфу. — Что? Не дождавшись ответа, Хосок хлопнул ладонью по учебнику, привлекая к себе внимание и слишком близко нагнулся, приказав повторить то, что сказал. — Он каждый день после уроков ходит в гаражи за школу и там с ним развлекаются, — спокойно отвечает Чангюн и выдёргивает учебник из-под руки, но Хосок выхватывает учебник и откидывает в сторону. — Ты знал? Почему не сказал мне сразу?! Почему не помог ему?! — Если помочь ему, он никогда не научится помогать себе сам и всегда будет полагаться на других. Включи голову, Хосок, хочешь помочь ему по-настоящему — научи драться, хотя бы. — Ему нельзя драться, у него летом было сотрясение! — А, так вот почему он бывает таким дауном, — хмыкает Чангюн, поднимаясь из-за парты за учебником. — Оказывается действительно головушкой повреждён. — Чангюн! — Что? — Им отряхивает учебник и кладёт на парту, чтобы распрямить помявшиеся страницы. — Есть множество способов постоять за себя, не только рукоприкладство. Всегда хочешь быть его нянькой? Ты не сможешь всю жизнь быть рядом, он должен научиться выживать в одиночку. — Какой же ты… — Лицемер? Эгоистичное чмо? Бессердечная тварь? — Чангюн поиграл бровями, издеваясь. — Ну да, я такой. Извини, что только сейчас проявил свою сущность. — Он вернулся к странице в учебнике, на которой остановился. — Прекрати притворяться, пока не поздно. Пока не сросся с этой маской. Минхёк знает, какой ты на самом деле, он постоянно оправдывает тебя и твои поступки. Потеряешь его, и останешься совсем один. — Блять, я не притворяюсь, — Чангюн захлопнул учебник. — С чего вы все решили, что по мне театральная студия плачет? И я только рад буду избавиться от этой жвачки на подошве, он так бесит меня. Хосок выдыхает, бьёт себя по щекам, закидывает наверх чёлку и бежит куда-то, куда считает нужным, а Чангюн жуёт губы, пытаясь третий раз подряд дочитать один и тот же абзац, кидает ручку на стол и выходит из класса. Эти двое точно сговорились: то Минхёк заливает, что он на самом деле «не такой», то Хосок глагольствует о «масках». Почему они все не могут увидеть его настоящего? Зачем натягивают на него свои иллюзии? Почему никто больше не пытается залезть ему в голову? Наверно, потому, что боятся, а эти двое просто два сапога пара отшибленных на всю голову. — Извини, — кусок дерьма всплывает из туалета, дрожит коленками и чуть ли не падает, сползая по двери. — Пожалуйста, помоги, умоляю. Чангюн собирается пройти мимо и не тратить время на эту подбитую псину, способную только подлизывать и ползать в ногах, и не умеющую хотя бы ощетиниться. Но что-то в Ли Минхёке выглядело по-другому — нездоровая краска на щеках, лихорадочные глаза, может быть. Подойдя ближе, услышал тяжёлое дыхание и почувствовал жар — Минхёк был ещё и весь потный. — Что тебе надо? У тебя одна попытка. — Не здесь, — он хватает за руку и тащит к лестнице. Да у него стояк! Чангюн хочет забрать свою руку из влажной хватки, протереть её платком и удалиться без излишних объяснений, но что-то останавливает — может, слёзы, что Минхёк вытирает свободной рукой. — Помоги, пожалуйста, достать, — Минхёк закрывает дверь на крышу школы, отпихивает ногой рюкзак, валяющийся у порога, и поворачивается к нему, не отрывая взгляда от гранитного покрытия крыши. — Пожалуйста, мне больше не к кому обратиться. Взамен можешь просить всё, что захочешь. — Помочь достать что? Боже, какой же жалкий: сопли бы ему подтереть, повесить слюнявчик и всучить пакетик молока, чтобы заткнуть. Вроде бы давно уже не ребёнок, так какого хера вызывает такую жалость и желание позаботиться? Минхёк зажмуривается, поворачивается спиной, копошится и стягивает с себя штаны вместе с бельём. — Это, — говорит, очевидно, про слабо вибрирующий приборчик у себя в заднице. Чангюн давится воздухом и сжимает кулаки. — Ну-ка повтори, что ты от меня хочешь. Краснеет, бормочет, заикается, но всё равно повторяет, отправляя себя в самую гущу болотной топи. Чангюн с радостью утопит с головой и помощи пусть не ждёт ни от кого. — Почему я должен это делать? — Ты один знаешь, и ты один, кому я могу довериться. Прости, пожалуйста. Я всё сделаю, можешь просить, что хочешь. Из всей этой лепечущей скороговорки Чангюн мало что понял и слушать, в общем-то не мог уже, даже если бы хотел: кровь мощными толчками пробивается в член, освобождая кровоснабжение в мозг. Почти перестаёт соображать. — Пожалуйста, Гюн, я больше не могу, — колени Минхёка подгибаются, и он падает на четвереньки. Им закрывает глаза, считает до десяти и берёт Минхёка за бёдра, поднимает на ноги и, подтянув ближе к себе, нагибает. В глазах темнеет от увиденного вблизи в подробностях: блестящее, влажное, судорожно сжимающееся, отверстие, в глубине которого слабо вибрирует маленькая серебряная штучка. Чангюн пытается просунуть внутрь палец, который идёт внезапно легко, но лишь проталкивает внутрь вибратор. Мин вспискивает, как мышонок, и пихает в рот запястье, заглушая звуки. Прицелившись двумя пальцами, каким-то чудом удаётся подцепить приборчик, уцепившись ногтем за расщелину шва креплений. — Прости, но я не тот, кому можно довериться, — хмыкает Чангюн, выкидывая вибратор, а пальцы возвращая внутрь. Минхёк вместо того, чтобы напрячься, спросить, что происходит, и испугаться за свою участь, рвано выдыхает и подаётся попой вперёд, насаживаясь глубже. Вот, блять… ну блядь же! — Больно? — проталкивает несколько пальцев до основания фаланг. — Всё в порядке, — Минхёк кусает запястье. Злость подтолкнула руку глубже, заставила забыть об аккуратности движений — когда с трудом вытащил ладонь, пальцы оказались измазаны в крови. — Зачем терпел, придурок? — Я хотел… хотя бы раз, чтобы нормально… это же ты, — сбивчиво, задыхаясь и всхлипывая. — Если ты, то всё в порядке. Чангюн до боли стискивает челюсть, стаскивает галстук с шеи, быстро связывает руки Минхёка и подтягивает ему штаны, чтобы не ободрать кожу, пока будет волочить за руки к парапету, к балкам защитного перекрытия. Ли не сопротивляется, смотрит щенячьими глазками и продолжает реветь, пока с трудом затягиваются в узел вокруг балки короткие концы галстука. — Я оставлю тебя здесь. Пусть кто-нибудь придёт и увидит, какой ты на самом деле, — спускает ему штаны и надавливает на уздечку набухшего члена. — Сиди и думай о своём поведении. Может, дойдёт, что с тобой не так. — Нет, Гюн! Пожалуйста! Прости меня, Чангюн! — кричит в спину, сорвавшись на хрип. — Не бросай меня! В ответ лишь хлопнувшая дверь. Чангюн садится на среднюю ступеньку лестничной шахты, ведущей к выходу на крышу. Стискивает себя руками за плечи, измазывая левый рукав в крови. Хосок обязательно позаботился бы об этой выебанной грязной сучке, пожалел, вытер бы слёзы, приласкал, утешил и отвёл бы к врачу. Потому что Хосок по жизни воспитатель детского сада, духовно, а Чангюн только подрабатывает, получает деньги за отданную заботу и роль доброго парнишки, который нравится детям. От Минхёка же не получит взамен ничего. На губах — вкус крови, видимо, прокусил, пока сидел тут, думал. Чангюн вспоминает кровь на пальцах, подносит ладонь к глазам и вздрагивает. Возвращается на крышу и запирает дверь. — Развяжи, пожалуйста, — шепчет Минхёк, пряча взгляд. По его лицу расползлись пунцовые пятна, губы раздулись от бесконечных покусываний, красные глаза опухли. — Ты ещё не за всё ответил. Чангюн опускается на колени, раздвигает его ноги и опускается головой вниз, отползая и выпячивая зад. Выглядит по-идиотски, но, наверно, по-другому и нельзя. Стягивает джинсы ещё ниже, чтобы не поцарапаться о молнию, обхватывает стояк рукой и поглаживает, собираясь с духом. Минхёк удивлённо пикает и подтягивает к животу ноги, но Чангюн хватается за колени, мешая. — Ты не можешь… — Могу. Дотронулся языком до головки и провёл по расщелине — Мин начал ёрзать и дёргаться. — Не надо, не надо, ты не должен, почему, прекрати, — выплёвывает слово за словом и продолжает словесный понос, который Гюн не слушает, сосредотачивая мыслительный процесс на всей информации, что знает о минете. Кажется, проще надрочить рукой, но, раз уж взялся, надо продолжать. Минхёк перестал лепетать, опять хнычет. Размазня. Даже когда кончил, не прекратил реветь, лишь больше разошёлся. Чангюн вытер слюну с подбородка, развязал Минхёку запястья, и он тут же навалился на него, вцепился в плечи, уткнулся носом в шею, пытаясь сдержать рыдания. Капец, сколько уже влаги из организма он выревел, так и до обезвоживания недалеко. — Прости, прости меня пожалуйста! — сквозь бесконечные всхлипывания и заикания. — Я знаю, что заслужил, я тебя спровоцировал. — Пытаешься оправдать то, что я тебя изнасиловал? — фыркает Чангюн и пытается оттолкнуть его, но тот вцепился мёртвой хваткой — синяки останутся из-за того, как сильно он вдавил пальцы. — Ты не изнасиловал. Ты помог. И если тебе нравится жёстко, всё хорошо. Я просто был не готов, я недостаточно… Чангюн не сдерживает пощёчину — даёт по лицу со всей силы. — Не знаю, что ты там обо мне выдумал. Говорю один раз: я ничего к тебе не чувствую, кроме отвращения, а помог только чтобы Хосок потом меня не возненавидел. — Но… то, что ты сделал, когда вернулся? — Ничего не значит. Я хочу позвать Хосока, чтоб он забрал тебя, и нужно меньше улик. Ты же сам хотел бы меньше оправдываться. Минхёк почему-то купился на этот бред. Лучи яркого солнца за его плечом слепят глаза, заслезившиеся от режущей яркости. Больно, но не получается отвести взгляд. — Я люблю тебя. — А я тебя ненавижу, сколько раз повторять. Ещё хоть раз попадёшься мне на глаза — я не буду больше снисходительным, расскажу о тебе всем, а Хосоку в подробностях. Это твой последний шанс не оказаться униженным и оплёванным публично на всю школу. И помощи от меня больше не жди — в следующий раз я не буду останавливаться. Ты — не больше, чем подстилка для любителей поразвлечься. Мин медленно разгибает пальцы и опускает дрожащие руки. Чангюн сглатывает тяжесть в горле и беспрепятственно поднимается с колен. Наконец до этой швали дошло, кто он на самом деле. Теперь всё правильно, как и надо. Поэтому и идёт. Куда-то. Туда, где никто больше не будет лезть в его жизнь и не мешать играть нужные роли. Зато Минхёку теперь будет легче: отдав надежду, он сможет двигаться вперёд. О спину ударяется что-то тяжёлое, задевая острым краем. Чангюн поворачивается и ловит очередной летящий в него учебник. — У тебя же сейчас стояк! — кричит Минхёк, вытаскивая из рюкзака пенал и кидая в его сторону. — А я — подстилка, ты сам сказал! Ты меня ненавидишь, поэтому можешь сейчас трахнуть! Пожалуйста, трахни меня! Из рюкзака летит упаковка смазки, пачка презервативов и падают на пол пути, не долетев до Чангюна. — Выеби меня! Дай мне забыть себя! Мне тебя умолять на коленях?! Минхёк утирает злые слёзы рукавами, выплёвывает ругательства, и Чангюн не выдерживает — бросается вперёд, поднимая с крыши смазку. Не ждёт, пока Минхёк встанет так, как ему удобно, притягивает к себе, нагибая, и тому остаётся держаться руками за поручни парапета, когда Чангюн вбивается со всей силы, не чувствуя ничего, кроме желания поскорей кончить, высвободиться, измазать и плюнуть в лицо. Минхёк судорожно дёргался, мелко дрожал и странно фыркал: разревелся от заслуженной боли, что так выпрашивал. Но фырканья вдруг стали громче и больше не напоминали плач. Он смеялся. Чангюн отпустил его бёдра, член выскользнул, и смазка, перемешанная с кровью, потекла по ногам Минхёка, упавшего на колени и хохочущего как-то совсем безумно. Он сделал что-то страшное. — Прекрати, — Чангюн дотронулся до плеча одноклассника, который не мог остановить смех, захлёбывающийся и мучительный. Минхёк упал на бок, схватился за живот, ноги судорожно дёргались. Лицо — надутый красный шар. Чангюн сел рядом с ним, попытался удержать на месте, чтобы тот перестал кататься, но не мог ничего сделать, чтобы остановить истерику, припадок или что это. Позвать медсестру, учителей? Но это означало — оставить одного, а мало ли что Минхёк мог с собой в таком состоянии сделать. Вместо беготни и перекладывания ответственности, прижал к себе содрогающееся тело, терпел боль от случайных тумаков, гладил по мокрой спине и тихим мурлыканьем затянул колыбельную, после которой все малыши в детском саду затихали. Громкий истеричный смех спадал, оборвался, превратившись в икоту, а руки Минхёка остановились на спине Чангюна, вцепившись, скомкав рубашку. Чангюн обнимал, пока судороги не прошли, пока Минхёк не затих, пока тяжёлое задыхающееся дыхание не перешло в тихое сопение, обнимал долго, пока не закончились уроки, чтобы можно было позвонить Хосоку и попросить помочь.
