Тепло придет

Все, что Мэй оставалось — смотреть, как оседает на камни черная ткань кимоно. Солнце сплело свои пальцы с ее, погладило по оголившемуся запястью, заботливо укрыло кожу мягким рыжим мехом. У Мэй получилось приподнять кисть, потянуться к широкому лучу, будто бы она хотела схватиться за теплую ткань, — но встретила только ветер, плотный и жесткий. Поежилась и опустила голову, тяжело опершись на локоть, сомкнула веки; крупинки солнца, как боязливые лесные зверьки, подкрались к ее лицу, проросли на лбу лисьей шерсткой. Замерзшие пальцы коснулись гладкой поверхности валуна, к которому припала Мэй, — камень нагрелся за день, и кицунэ с благодарностью вздохнула, положив усталую голову на предплечье. Чуткое обоняние ухватило едва-едва сладковатый запах: так пахло спелое лето в плетеной корзине. Сквозь ширму слабости просочилось очень яркое ощущение: это тоска заскреблась между ребрами. Мэй сглотнула, прижавшись к собственной руке, будто в попытке найти утешение в себе самой, но от этого наконечник грусти оцарапал еще сильнее. Она так скучала по госпоже Сумико, по шороху ее одежды, напоминавшему тихий плеск воды в реке, по ее доброй улыбке и словам, всегда уместным и правильным. Скучала по жизни в окия — на миг Мэй показалось, что ветер принес с собой звонкий девичий смех, стыдливо спрятанный за кромкой расписного веера. Вздрогнула и резко вздохнула, будто испугавшись чего-то; зажмурилась, чтобы не выпустить слезинки из глаз, но сил не хватило. Заплакала. Мэй скучала по лету, теплому и ласковому. Оно обнимало за плечи, когда она грустила, по-дружески отвешивало чуть больше дневного света, подмигивало яркими цветами, чтобы ее порадовать. Лето немного походило на дедушку Чонгана. Плача, девушка подумала, что скоро зима накроет остатки тепла белым саваном. И тогда она совсем осиротеет. Вдруг что-то взволновало Мэй: судорожный вдох оборвался, как от удара, она подняла голову, прислушиваясь. Горячая слеза поспешила сорваться с подбородка; кицунэ обернулась. Это был взгляд, это он потревожил ее. Прямо за ее левым плечом сидела лиса. Мэй замерла, чувствуя, как страх сдавил тело неудобной, тесной одеждой. Она отшатнулась, неуклюже ударилась спиной о валун, схватилась пальцами за острые выступы, чтобы не упасть — они были похожи на застывшие морские волны, поросшие жестким мхом. Лиса не двигалась. Сидела на расстоянии вытянутой руки, белая, что снежная шапка на вершине горы. Глаза ее были как зеркало или водная гладь: они отражали небо и облака. Лапы утопали в шерсти пушистого хвоста. Словно рисуясь, лисица повела им, и он раскрылся, подобно вееру, девятью гранями. Мэй не знала, как себя повести. Тело ее ощущалось пустым и тяжелым: даже если бы она захотела, то не смогла бы поднять его. В ней не осталось и капли магии — все истратила, рисуя в воздухе миражи. Лиса неотрывно смотрела на нее глазами-озерами, и на секунду девушке показалось, что она увидела там укоризну. Или, может, это было только отражение ее, Мэй, собственных глаз? Хвосты всколыхнулись от движения — лиса поднялась. Гейша слышала собственное сердце, ей было почти больно от того, с какой силой оно било ее кулаком в грудь. Слабость и страх настойчиво лезли к лицу мягкими ладонями, мешали, балуясь, закрывали глаза. Кружилась голова. Казалось, что черты лисы не поспевают за ее движениями — зависают в воздухе, мерцая, будто сочные кляксы на голубом небесном холсте. Все тело зверя волновалось, пенилось барашками волн, и от мысли, как сильно он не принадлежал этому миру, Мэй замутило. Лиса подошла совсем близко, наступила лапами на подол кимоно гейши и смотрела-смотрела-смотрела на нее ее же глазами. С ресниц скатилась опоздавшая слеза, и лисица заплакала тоже. Пришелица рябила, то почти истончалась, словно хотела ухватиться за рукав облака и улететь вместе с ним, то становилась объемной и настоящей, точно глиняная фигурка. Белесая тень курилась над ней. Мэй не выдержала — отвернулась и крепко зажмурилась. Глаза обожгло. Казалось, что лиса исчезла в этот же миг, неспособная существовать вне взгляда кицунэ. Мэй думала: это призрак или иллюзия. Девятихвостого зверя на самом деле нет, нет, нет, нет. Думала веско, тяжело, переступая словами, как борец сумо. А потом почувствовала: мокрый нос коснулся ее соленой щеки. — Вот ты где, — сказал кто-то. Мэй тут же открыла глаза: рядом стоял Такао. Гейша громко всхлипнула и тут же прикрыла ладонью губы. Нервно, шало огляделась — лисы нигде не было. — Ты не должна тренироваться сегодня, — дзёнин говорил так, будто ему было трудно поднимать собственный голос, и тот нет-нет да скатывался вниз, осыпался мелкими камушками. — Лиса! Здесь была лиса, ты разве не видел ее? — Мэй звучала как натянутая струна. На Такао взгляд не удержала — снова посмотрела туда, где видела зверя. Колдун шагнул к ней.  — Я вижу только одну лису, — тихо произнес он, и его тень накрыла кицунэ широкой ладонью. Стало холоднее; Такао заметил, что Мэй поежилась. — Которая таковой не станет еще несколько дней. Теперь она подняла на него глаза — черненые страхом, влажно блестящие, покрасневшие. Подняла и тут же опустила, устыдившись не то своих слез, не то непослушания. Испуг схлынул, оголив неприглядное, изборожденное рытвинами дно: усталость, отчаянье и тоску. — Значит, померещилось?.. Или это была иллюзия? Моя? — растерянно спросила Мэй у себя или у Такао. Он не ответил. Она вздохнула и отдернула пальцы от своих догадок. — Я просил тебя отдохнуть сегодня, — упрекнул Такао. Его голос покрылся трещинками; кицунэ показалось, что это она неосторожно наступила на него. Стыд окрасил ей щеки. — Я подумала… я все еще умею так мало. Они не будут ждать, пока я отдохну. Мэй по-прежнему не смотрела на колдуна, но краем глаза заметила движение. Такао присел рядом с ней, будто бы сжалившись, — чтобы она согрелась в последних солнечных лучах. Ветер выглянул из-за его спины, обозлился, что не дотянется теперь до девушки, досадливо взмахнул рукавом широкого хаори дзёнина — мягкая ткань коснулась ее пальцев, затрепетала птичьим крылом. Мэй убрала руку — щекотно. Отчего-то смутилась. — Не будут, — вдруг согласился Такао. — Только вот много ли толку от мастерства, если ты даже не можешь стоять? Он переменил тон: все еще горчил, но теперь был теплым, словно чай. За это гейша была ему благодарна, хоть и молчала. Склонила голову еще ниже, чтобы синоби не заметил, как часто она заморгала. — Кадзу сказал, что вы отправитесь послезавтра. Из-за твоей спешки придется отложить путешествие на несколько дней. Мэй склонила голову в вежливом поклоне. Ничего не сказала. Не смогла бы — горло одеревенело, измученное подступающими рыданиями. Они рвались опозорить ее перед Такао, раздеть до самых страхов, до фатализма и отчужденности. Мэй позволила только одной слезе оплакать себя: слабую девчонку, которая едва ли долго проживет за пределами деревни синоби. — Мэй, — позвал дзёнин. Собственное имя ударило — девушка шумно вдохнула и подняла голову. Глаза Такао были непривычно близко, как зеркало или водная гладь: они отражали небо и облака. В них кицунэ видела свои собственные, видела капельки оранжевого сока, ненароком упавшие на ресницы с перезрелого солнца. Колдун не улыбался. Был серьезен, когда поднес руку к ее щеке, коснулся слезы указательным пальцем — она мотыльком заиграла на его коже, сбежала по острым костяшкам вниз и пропала, впитавшись в бинты. Мэй почувствовала только тепло его рук, ласковое, как лето, и согрелась до самой души. Улыбнулась Такао краешками губ, и ей показалось, что он улыбнулся тоже — или, может, это было только ее собственное отражение? — Тебе нужно отдохнуть, — веско проговорил дзёнин и поднялся на ноги. Кицунэ напряглась, плотно сжала губы и постаралась встать, — пальцы ее, вцепившиеся в складки камня, пожелтели; предплечье заболело от твердой и неровной опоры, но Мэй упрямо потянулась вверх. Снедаемая стыдом, она не хотела доставлять Такао неудобства. Не после того, как выторговала у него время, а расплатилась непослушанием, глупостью и слабостью. Девушке было трудно стоять: казалось, скала тянула ее за ноги вниз. Мэй хотела выпрямиться: осторожно подняла голову, да так и осела, словно сам камень толкнул ее. Голова закружилась; небо — пестрая птичка — хищно сощурилось на нее красным глазом, взмахнуло розовато-лиловыми крыльями и полетело прочь. Мэй опустила голову, подтянула колени к груди и прижалась к ним лбом, чтобы стало легче. Зажмурилась, пережидая болезненно яркий закат. Прядь длинных волос коснулась ее виска, а затем она услышала дыхание совсем рядом — глубокое, размеренное, сонное. Медленно, боясь потревожить утихающий приступ, Мэй оглянулась. Сквозь белую завесу из последних сил пробивался свет, отчего казалось, что волосы колдуна присыпаны инеем. Переливаясь, они мягко дотронулись до лица девушки, совсем неуловимо пощекотали, — и она ощутила, как ее кожа покрылась колючими мурашками. Такао стоял, склонившись, прямо за спиной гейши. Так близко, что щеки Мэй залило смущением, а вдоль позвоночника вниз побежали тонкие иголочки. Стало жарко; гейша хотела отодвинуться, но и не хотела тоже — смешалась вся, запуталась. — Не суетись, — сказал Такао. Вблизи его голос был шершавым, словно сухие осенние листья. Мэй подспудно захотелось поймать его и сжать до хруста в ладони. Колдун нашел ее руку, взял за запястье. Бинты были на ощупь как бумага и птичьи перья. Кицунэ замерла, запертая в клетке ослабленного тела; стыд отрезал язык, выскреб все мысли дочиста. Такао опустил голову, и рука Мэй обвилась вокруг его шеи. Тонкая ширма его волос разделяла их лица — только и всего. Ладонь надавила на ребра; гейша инстинктивно дернулась и будто разозлила этим дзёнина: пальцы его, длинные и сильные, вцепились в парчовую ткань желтого оби, словно не он держал ее, а сам держался. Мэй тихо вздохнула, поспешила уйти от неприятного прикосновения — на деле лишь плотнее прижалась к боку Такао. Он пощадил ее и ослабил хватку, но жест по-прежнему не был ни нежным, ни осторожным. Тепло, исходящее от колдуна, жгло ее сквозь одежду — Мэй поежилась, когда ветер подул на покрытую испариной шею. — Осторожно, — прошелестел синоби и помог ей подняться. Кицунэ обхватила Такао поперек груди и поймала край его хаори, чтобы удержать равновесие. Она будто впервые стояла на своих ногах: они не слушались, дрожали и казались Мэй деревянными ходулями. Боясь нового приступа головокружения, девушка крепко зажмурилась; несмело, сгорая от смущения, опустила голову колдуну на грудь — искала опору в нем. Несколько мгновений не слышала ничего, кроме шума водопада; по ту сторону закрытых век цвели болотные огни. Такао не торопил ее. Чувствовал, как Мэй трудно выносить даже собственное сердцебиение. — Прости меня, — прохрипела она, облизнув пересохшие губы. — За что? — спросил дзёнин. — Я ослушалась тебя. Теперь отнимаю время. Колдун не ответил. Вместо этого опоясал Мэй жесткой рукой, словно старался выдавить из нее дрожь. Сделал шаг, потянул за собой; гейша неуклюже ступила вперед, держась за Такао так крепко, будто училась летать, а не ходить. Они шли медленно. Десяток шагов спустя кицунэ отважилась приоткрыть глаза. Сквозь грязное стекло слабости увидела, как колыхался камень у нее под ногами, похожий на илистое речное дно. — Не передо мной ты виновата, Мэй, — вдруг проговорил синоби. — Я сам отдал тебе свое время. Невольно девушка затаила дыхание: она слышала, ощущала, где рождаются эти низкие ноты, и оттого сказанное Такао обретало дополнительные грани. Они спускались по утоптанной тропинке к деревне — пагоды домов тянулись к затухающему небу, стараясь ухватить остаток дневного света. Звук шагов Мэй, нетвердых и тяжелых, так непохожих на легкую поступь гейши, резко контрастировал с ее проводником, тихим, как призрак. — Ты же обокрала себя своими руками. Кицунэ понуро кивнула, признавая его правоту. Ткань его одежды погладила ее по щеке. — Я знаю, ты не хотел видеть меня в деревне. Почему помогаешь? — отважилась спросить Мэй. Слова получились горькими на вкус, чуждыми сладким, обтекаемым речам, которым ее учили в окия. Но много ли осталось в ней от гейши — теперь, когда Такао видел ее слезы, когда она едва могла идти, не то, что танцевать? — Потому что увидел. Подспудно девушка не ждала ответа, а оттого не знала, что с ним делать. Он был эфемерным, но в то же время громоздким; стелился плотным туманом. Усталая, она хотела бы снять пропитанное тоской кимоно, закутаться в отрадную мысль о своей значимости, но не позволила. Сосредоточенно переступила порог дома Чонгана — и не споткнулась. Они были одни. После холодного вечернего воздуха просторная комната казалась душной и жаркой. Мэй снова покраснела, остро ощутив отсутствие расстояния между ними. Желание сбросить с себя его руки грызло ее всю дорогу до аккуратно заправленной постели, а когда Такао медленно опустил ее на футон — кицунэ окатило холодом и сырой нуждой. Она крепко обхватила себя за предплечья, ловя тепло, оставшееся ей на память. Словно смеясь над ней, скользнули по губам кончики длинных волос — ужалили. Мэй подняла глаза. Синоби выпрямился и шагнул в сторону. Свет дрогнул в уголках его губ. Она не смогла дотянуться до него взглядом, но почувствовала: его пальцы резко выдернули длинную заколку из переплетенных на южный манер прядей. Ощутила легкое прикосновение к усталым волосам — Такао невесомо подтолкнул их, и они сонно скатились по щекам Мэй. Облегчение вспенило ее кожу; она тихо, сладко выдохнула. Не знала, что на короткий миг ее угольные пряди засеребрились под пальцами колдуна; не видела, как на забинтованной ладони капелька крови нарисовала красное солнце. — Спи, Мэй, — дзёнин укрыл девушку мягким шепотом. Кицунэ прикрыла налитые дремотой веки, ресницы ее подрагивали — сквозь толщу сна она упрямо силилась рассмотреть его силуэт, бесшумно скользящий к выходу. Зашуршала дверь, и этот звук больно укусил ее за сердце. — Такао? — позвала она. Он остановился и обернулся; его рука покоилась на деревянной створке. — В этих горах водятся призраки? Колдун, помедлив, кивнул — или это Мэй только показалось. — Лиса, которую я видела… могла ли это быть моя… мама? — гейша с трудом протолкнула слова через полное сонливости горло. Такао опустил подбородок, то ли соглашаясь, то ли вежливо прощаясь. Шагнул было за порог, но снова замер. В сумеречной темноте мелькнул его профиль, нарисованный тонкими светлыми линиями. — Или твое будущее, — обронил он. Последнее, что увидела Мэй, утопая в теплом сне, — его волосы в волшебном сиянии парящих фонариков, белые, что снежная шапка на вершине горы.