Новая эра

      Витя Жданов никогда не любил свой день рождения. Да что уж говорить, просто ненавидел, потому что считал, что именно с этого дня жизнь его любимой, светлой, доброй мамули пошла под откос. Чем ближе была эта дата, тем мрачнее и печальнее он становился. Никто не мог этого исправить, даже Ксюша – та, что заставляла его израненную душу трепетать, а щëки покрываться ярким румянцем. О да, эти изумрудные глаза, лучезарная улыбка и мягкие пухлые ручки очень сильно радовали и согревали втюрившегося паренька. Но действовало это только в обычное время. Когда приближался тот самый день, яркость искромётных глаз Ксюни ничего не могла поделать.       Каждый раз, когда в кругу друзей начинался разговор о его "днюхе", Витька постоянно старался сменить тему или же по-быстрому "ливнуть" то есть уйти в другое помещение. Сбежать хоть куда, лишь бы образ мерзкой бабы Зинаиды Петровы, говорящей внуку мерзкие обвинения, не возникал в голове. Чтобы эта тварь в женском обличии не оскорбляла его беззащитную слабую маму. Вот и сейчас он поступил точно так же, выбегая из здания храма куда глаза глядят и как карта ляжет. Через какое-то время парень, окончательно выдохшись, спрятался под живой изгородью розовых кустов, которые то и дело цеплялись за его одежду. Тело Виталика дрожало, как желе, глаза предательски щипало от поступающих слёз. Их мальчишка постарался вытереть: ведь он же мужчина, а значит лить зазря слëзы не должен. Но что если они, эти солëные и горькие слëзы, всë появляются и появляются? На то, чтоб успокоиться, парню понадобилось около двух-трëх минут. Когда дрожь прошла, перед парнем высветилась голограмма с заданием:

𓃒✧･ﾟ: *✧･ﾟ:*𓃰

Новое задание:

"Прекратить прятать свою агонию"

Сколько можно скрывать свою боль? Ту самую, которая давит сердце, ошпаривает мышцы и заставляет рыдать ночами под подушкой? Зинаида подобна яду, от которого ты страдаешь по сей день. Выплесни всю свою душевную агонию тому, кого больше всего уважаешь и подсознательно боишься. Он хоть и вояка, но не психопат и какую-никакую эмпатию имеет.

𓃒✧･ﾟ: *✧･ﾟ:*𓃰

      — Ну нихуя себе. — Сказал Витя, глядя на голограмму, вернее на текст. Полупрозрачные буквы изумрудного цвета пëстро переливались, словно были яркими огоньками новогодних гирлянд, и так напоминали глаза Ксюшеньки. Перед глазами Виталика тут же предстал образ хрупкой истерзанной матери, заставивший сердце болезненно ëкнуть. Мальчишка тряхнул головой, стараясь прогнать хандру и плохие мысли из своей головы, но те никак не желали уходить прочь. Они словно издевались над ним! А у него итак нервы ни к чёрту.       «Спасибо, конечно, но я уж лучше спущусь в тëмную узкую пещеру, чем расскажу Апису, этому суровому быку-вояке, о своëм детстве!» — пронеслись сии мысли в голове мальчика. Большие, серые, будто всë время печальные глаза юнца смотрели в "никуда". Ведь если он поведает Апису о своём детстве, то расплачется, словно кисейная барышня, слабак и трус. Трусливый заяц, рождённый почти в конце декабря две тысячи двадцать первого года. Иронично, что именно в год белого металлического быка Виталик покинул чрево своей горячо любимой матери. И всë по вине одной чокнутой бабëшки.       Но, если говорить честно, Витëк родился почти под конец две тысячи двадцать первого года, от чего у него был более нежный и даже ранимый характер, чем и пользовалась его бабка, когда издевалась над ним и над Элиной. Чокнутой бабе затравленный и разбитый вид мальчонки приносил адское удовольствие. Гнилое, жуткое удовольствие, которое, скорее всего, испытывают паразиты, нашедшие хозяина, или маньяки-убийцы, настигшие свою несчастную жертву. Не удивительно, что Зинаида Петрова шесть лет назад попыталась его убить, скинув в бурные воды Северной Двины. Лишь бы несносный внучок откинул коньки и не мешал ей наслаждаться беспомощным видом дочери. Но, к счастью, ничего у Зинаиды не вышло.       Хоть чокнутая баба и получила срок за свои действия, души своих дочерей и внука она достаточно покоробила. Да так, что их ментальное здоровье до сих пор не восстановилось: Василиса часто уходила в себя, переживая о том, как она похожа на столь ненавистную мать, Элина могла расплакаться или от чуть повышенного тона, или случайной неудачи, а Витя часто паниковал из-за банальных мелочей и всего-всего боялся. Семейный психолог Ждановых, наверное, озолотился, выслушивая то, как ноют их душевные раны и как они бессильны против своих страхов. Как их рвëт боль на мелкие-мелкие куски.       После переезда в квартиру тëти, где всегда царили Тишина и Покой, Виталик начал заниматься живописью и преуспел в этом. Когда он брал в руки кисть и палитру с красками, не важно какими, дешëвыми или дорогими, то художественные холсты расцветали либо бурными бутонами на залитых солнцем лугах, либо пышными празднествами. Своих друзей, семью и учителя Аписа он тоже рисовал яркими тëплыми оттенками. Такими же, как его чувства к нарисованным персонам. И с каждым годом его картины становились всë красивее и детализированнее.       Лишь одного человека он изображал в холодных да мрачных тонах: женщину с кудрявыми волосами каштанового цвета и злыми серыми глазами. Из-за особенности перспективы казалось, что она смотрит на что-то или кого-то сверху-вниз, демонстрируя своë раздутое до предела эго. Только такой он помнил свою... Нет, просто Зинаиду Петрову, чья судьба после освобождения из тюрьмы - дом престарелых. Жестоко? Наверное, но по сравнению со всем тем адом, через который прошла семья Вити, то пускай эта буйная бабень скажет спасибо за то, что её не выкинут на мороз в будущем. А пока этот день не настал, Витька пытался справиться с ворохом своих фобий и разрушенной в труху психикой. Просто очередной затравленный ребёнок, нуждающийся в спокойной жизни, в любви, ласке. Вот только пришлось ему сполна отведать человеческой жестокости, которая могла как закалить, так и окончательно сломать мальчишку.       Меж тем его друзья и семья, пока Витька маялся и тянул кота за хвост, потихоньку подготавливали всë для хорошего дня рождения: развешивали поздравления из мерцающего картона, надували разноцветные шары, решали, каким будет торт и каких форм и размеров будут свечи. Пока Севаныч надувал уже десятый по счету шарик, а Наташа занималась сервировкой, Ксюша, лучезарно улыбаясь, держала в руках внушительную коробку с бирюзовым бантиком. Это был её особый подарок для Вити, который она сделала сама под дотошным руководством Наташки. Стоя неподалёку от смуглой подруги, она предвкушала реакцию Виталика, когда он откроет коробчонку. Лео, Ада и Тимур спокойно обсуждали, какую музыку они будут ставить на празднике и какой торт лучше купить: "Наполеон" или "Захер", потому что сам именинник любил именно эти два торта.       Пока малышня разбиралась с декорациями, бог Апис и Элина Жданова ходили по магазинам, выбирая любимые продукты Вити. Ох, сколько же тогда неловких ситуаций вышло, хоть внукам рассказывай! Апис замаскировал свой внешний вид и немного уменьшил свой рост. Но даже так он оставался довольно крупным мужчиной, сбивающим накаченными плечами товары. Один раз он чуть не довëл пожилую женщину до сердечного приступа, задев несколько коробок с моющими средствами. Те, в свою очередь, одна за другой начали падать на пол, чудом не задев старушонку.       — Батюшки! — испуганно и даже чуть-чуть возмущённо крикнула она и засеменила в другую сторону – к кассе, у которой потихоньку собирался народ с полными тележками товаров. Высокие и низкие, юные и взрослые, они либо расплачивались за покупки, либо беседовали друг с другом, если очередь была достаточно длинной. Повсюду слышались пикающие звуки: много кто расплачивался именно картой, прикладывая её к специальному устройству на кассах самообслуживания.       Когда всë необходимое было куплено, Элина и Апис покинули магазин и направились в квартиру Василисы - именно там и проживал Витька со своей матерью. И именно там друзья мальчишки решили устроить праздник. Они хотели сделать всë идеально, чтобы их дружище тоже ощутил праздничный настрой. По всей квартире раздавался радостный смех. Музыка, старательно подобранная ребятами, оставляла во рту чувство некой сладости. А ведь они только-только готовились к торжеству. Компания уже представляла, как они навеселятся, как Витька задует свечи на праздничном торте, и как они будут травить байки, шутить, танцевать. Не вдомëк им ещё было то, что Витя вообще не хочет праздновать. Он просто хочет пережить этот день так же, как и многие предыдущие.       Но от чего-то Виталик не мог сказать своим друзьяшкам правду. Скорее всего, из-за боязни их расстроить. Ведь они так стараются для него, а он праздновать не хочет. В прошлые года, когда приближался день рождения, он делал всë, чтобы не ходить в школу и не получать поздравлений: ел протухшую еду, дабы отравиться, ел лёд из морозилки горстями и открывал в своей комнате форточку, впуская сквозняк в помещение.       Вот и сейчас Витя, решивший заболеть, находился на кухне у открытого холодильника, вернее, морозилки, располагавшейся внизу холодильной машины, и поедал крупные, размером чуть меньше кулака, кубики льда. Прозрачные и холодные они равнодушно сверкали в свету ламп, демонстрируя внутри себя пузырьки воздуха. Словно им было всë равно, что вскоре их съедят. Витя, запустив очередную партию льда себе в рот, зажмурился от того, как лëд хрустел на зубах и своим холодом заставлял тело дрожать от холода. Было крайне, крайне неприятно, но Виталик считал, что должен это сделать, ибо не хотел отмечать тот проклятущий день.       — Если ты хотел мороженного, то так бы и сказал, чего простым льдом-то давиться? — раздался позади Витька голос Аписа, который как раз пришёл, чтобы спросить ученика о подарке, мол "что тебе больше нравится?".       — Ах! Кхе-кхе! — Витя хотел было что-то ответить, но холодная вода заставила мальчугана громко кашлять, чуть ли не до боли в рëбрах.       — Слушай, — фыркнув, произнёс Апис, — что бы ты хотел в качестве подарка на день рождения? Всë-таки тот день - начало твоей жизни. — Услышав от учителя подобные слова, Витя нахмурился и сжал кулаки.       — ... Начало Ада. — Прошипел Жданов, трясясь всём своим естеством и тем самым удивляя Аписа; ведь кого он не спрашивал, все любили и ждали с нетерпением дня рождения/юбилея, на котором они могли задуть свечи на пышном торте и повеселиться вдоволь. Но, видимо, мальчуган не разделял нежных чувств к празднику, о чём просто кричали сжатые в полоску губы и хмурый, можно сказать, мрачный взгляд больших серых глаз. Такой взгляд обычно бывает у бывалых воинов или людей с ПТСР: пустой, словно вся жизнь из них ушла, оставив лишь тяжесть воспоминаний.

Флэшбэк

      Зинаида Петрова, как мы знаем, возненавидела своего внука, сына Элины, ещё до рождения оного, и издевалась над младшей дочерью, как только заблагорассудится. Лишь бы только убить то "отродье", "оккупировавшее" утробу дочери и сделавшее ту неповоротливой слонихой. Ленивой свиньёй, что даже банальные вещи делает спустя рукава. Однако, к сожалению оной, внук выжил в утробе дочери. Мальчик вопреки всему родился двадцать девятого декабря две тысячи двадцать первого года, пускай слабеньким и болезненным. После выписки из больницы Элина не выпускала собственное чадо из рук, боясь, что Зинаида Петрова могла задушить кроху, который ещё не умеет ни поднимать голову, ни сидеть. Чëрт знает, что у Зинаиды в башке творится и какие тараканы там правят. То, что Элька не выпускала сына из рук выбешивало Чокнутую бабу:       — Ты его до седых яиц что-ли будешь таскать, шалава?! — Элина эти слова постаралась игнорировать, укачивая хныкающего сына. Ей совсем не хотелось разговаривать с собственной матерью, в доме которой она была заперта, будто в клетке. И сбежать, роняя тапки, у неё никак бы не получилось: ей попросту не хватало смелости противостоять мамаше. Элина не знала, куда пойти за помощью. В том, что поможет полиция, она сомневалась, а адрес сестры ей до сих пор был неизвестен, да и та была завалена работой просто по горло. А любимый, благодаря которому она ненадолго вышла из когтей матери, пропал без вести и тоже не мог ничем помочь. Ситуация, можно сказать, просто атас. Из непроходимых болотных топей было вылезти легче, чем из этого капкана, что удерживает в своих стальных зубьях мать и дитя.       Ночью, пока Зинаида спала беспробудным сном, Элина старалась съесть хоть что-то, чтобы её молоко не пропало и сын не кричал от голода. Она поедала всë, что видела, не жуя, и в тоже время старалась не шуметь, чтобы не разбудить мамашу. В то же время, закидывая в рот лапшу быстрого приготовления, Эля захлёбывалась слезами, осознавая свои слабость, трусость и бессилие. Даже если бы она каким-то образом смогла бы сбежать, то куда потом податься с дитём на руках? Не ровен час попасть в руки какому-нибудь маньяку-насильнику-шизофренику, который вертел все нормы морали.

— Ва! Ува-а-а!

— Тише-тише, малыш, не шуми, прошу... Иначе будет хуже.

— Кх-кх, ув-вы...

— Т-ты голоден? У мамы, вроде, есть немного молока в груди.

      Зинаида до и после побега дочери работала на Северодвинском хлебобулочном заводе, где готовили просто наивкуснейшие булочки, буханки, батоны и пирожки с повидлом. Но вскоре из-за каких-то непонятных причин завод закрылся. Поначалу Чокнутая баба была этому рада, ибо им выдали рекомендательные письма, а также много денег, дабы бывшие работники до нахождения другой работы не остались с голой пятой точкой. Но Зинаида Петрова не была бы Зинаидой Петровой, если бы не прогуляла все деньги на "тусовки" и жиголо. Со всех работ, на которые она устраивалась, её прогоняли до истечения испытательного срока. А всë потому, что Зина успевала поцапаться абсолютно со всеми коллегами и начальниками. Когда её выперли с последней работы, Зинка худо-бедно притянула одно место к носу и поняла, что её дочь может в край оборзеть и найти себе работу, а следовательно – вновь сбежать вместе с сынишкой. Ну уж нет, такого она допустить не может, або "кого ещё я буду корить за распутный образ жизни?" И в голове Зинаиды Петровы созрел по-настоящему жуткий план.       Чëрт знает как, но она купила много разнообразных веществ, способных лишить взрослого мужчину ясного сознания эдак на часа два-три, да шприц с длинной и острой иголкой. Спрятать обновки Чокнутая решила там, где их не могла найти Элина. А то, не дай бог, дочь догадается! Ещё был приобретëн антисептик, дабы места проколов не загноились и не "испортился товарный вид". Для воплощения её плана в жизнь требовалось только ухоженное тело, не заражëнное разными болячками. Накачав тело младшей дочери препаратами так, что та не могла видеть дальше собственного носа, Зинаида принималась звонить своим прошлым "партнёрам", предлагая им тело Элины, с которым они могли "поиграть" за определённую плату.       Если максимально утрировать, то она продавала тело своей дочери, пока та была почти в отключке от вколотых в тело веществ и не могла ни сопротивляться, ни сказать банальное "нет". Именно в день рождения Вити Зинаида распоряжалась живым, но бессознательным телом Элины как разменной монетой, как товаром наподобие тканевой рубашки. А перед продажей дочери очередному "клиенту" Чокнутая баба вела себя перед Виталием так же, как и обычная бабушка. Даже внучком его называла, однако парень ещё тогда научился определять фальш в голосе и мимике бабки.       Декабрь. На заиндевевшем окне Мороз нарисовал витиеватые узоры, похожие то на листья папоротника, то на лисью морду. Маленький Витя сидел около окна на старом, скрипучем стуле и боялся пошевелиться: сегодня у него должен был быть день рождения, но его мама... Так до сих пор и не пришла. Без своей матери он чувствовал себя самым одиноким мальчишкой на свете, у которого кроме неё никого не было. Даже игрушек у него было всего ничего: найденный где-то солдатик из зелёного пластика, да серый зайчик, бывший когда-то сладким подарком. Именно этого Зайку мальчонка и обнимал сейчас так, словно это плюшевое изделие каким-то образом поможет. Оживёт и защитит или, как минимум, даст совет по спасению мамы, ведь сегодня она вела себя странно. Объяснения подобному поведению он найти не мог. Ах, как же ему хотелось прижаться к тёплому, мягкому и такому дорогому телу. Чтобы помутнённые карие глазки мамули снова были ясными и чтобы в них не стояли слёзы, пахнущие полынью и солью.       Тут дверь резко отворилась, заставив Витю вздрогнуть. В дверном кроме показалась высокая женщина, чьи каштановые волосы были заплетены в высокую причëску: Зинаида на данный момент была "при параде", словно это не день рождения внука, а её собственный юбилей. На едва стареющее тело было надето платье, переливающееся подобно камушкам в калейдоскопе, шею же обвило элегантное ожерелье из сверкающих камушков, вроде как бриллиантов. Но откуда у них такие деньжищи, если Зина нигде не работала, а только продавала дочь? Увы, мальчик тогда не знал и подобными вопросами не задавался.       — Вну-у-учек, что ты де-е-е-лаешь? — растягивая слова и слащаво улыбаясь, она напоминала подкрадывающуюся чёрно-бурую лису. Маленький мальчик напрягся, стараясь не смотреть в глаза женщине, дабы не спровоцировать на атаку.       — Маму жду... — Голосок его был тих, словно весенний ветерок, приносящий то тепло, то прохладу или заставляющий ёжиться и кутаться в куртки и тулупы.       — Кого? — "Мило" улыбаясь, переспросила Зинаида.       — Маму. — Твёрдо произнёс Виталий. — Мою маму.       Тут Зинаида Петрова резко схватила Витю за правую руку, причинив сильную боль, от которой серые глаза заблестели от влаги. Мальчонка запрокинул голову назад, чтобы предатели-слёзы вернулись туда, откуда и пришли. Благо, сдержать их у него худо-бедно получилось, ибо играть в "русскую рулетку" с разномастной реакцией Чокнутой пареньку не хотелось вовсе.       — А ты, как я погляжу, выносливее своей мамашки. — Полностью сняв маску добродетеля, прошипела Зинаида, глядя на Витю сверху-вниз, как на какую-то букашку. — Твоя мамка, будучи старше тебя, сразу же кричала "Стой!" "Не надо!" "Больно!" и при этом хныча в три ручья, словно сопля. — Ещё тогда что-то перемкнуло в голове маленького парнишки и тот попытался вырваться из рук женщины.       — Моя мамочка не сопля! Это ты сопля, верни мне маму! — крикнул Витька, хмуря брови и продолжая попытки выдернуть ручонку, пока хлëсткая, подобная кнуту, затрещина не обожгла его нежную щëчку. Две прозрачные слезинки окропили лицо мальчика быстрее, чем он успел их убрать. Нельзя плакать, нельзя! Иначе потом будет только больнее, он должен чуть-чуть потерпеть ради мамы.       — Ах ты, ищешь свою мамашку? Ты что, молочный поросёнок, который не может без мамкиной сиськи? — Зинаида, видя слëзы и чувствуя пьянящее ощущение превосходства, издевалась над Витей в столь важный для него день. В день, когда он родился на свет. Сначала на этот важный праздник Элина, в тайне от матери, конечно же, брала для сынишки бенто тортики и читала книжки. Удивительно, что живя в вечном страхе, Эля пыталась сделать для сынишки праздник, но в этот раз у неё почему-то не вышло. Чувствуя, как от чего-то его тело становится горячим, Виталий вырвался из рук сумасшедшей бабы. На детской ручке виднелся зеленовато-пурпурный синяк, оставленный взрослой ладонью.       — Да, я ищу. Верни мне маму!!! — последнюю фразу он буквально проорал, уже впадая в истерику. Так вести себя мог бы любой трёхлетний ребёнок, не получивший игрушки в детском магазине. Но игрушки Вите были не нужны, ему и прохудившегося Зайки хватало. Лишь бы родной для него человек был рядом. Схватив неспокойного внука за ухо, Зинаида направилась в зал, где и находилась мать мальчика в бессознательном состоянии, с потухшими и будто мëртвыми глазами.       Зал в квартире, в коей проживали Зинаида с дочерью и внуком, выглядел очень не примечательно: несколько старых кресел-раскладушек, пара "буфетов", в которых год за годом пылились сервизы из лëгкого фарфора. К одному из ранее названных буфетов впритык, слева, стоял высокий и старый, возможно, старше, чем вся эта квартира, шкаф. Он был очень пыльным, ибо Чокнутая туда заходила реже, чем на Земле бывали солнечные затмения. Там-то она и заперла Витю, оставив лишь небольшое отверстие, чтоб он мог наблюдать за тем, как унижают дорогого для него человека. Сейчас в этом зале было полно народу: пришли так называемые "клиенты". Своими взглядами они пожирали тело Элины, пока та находилась в отключке. Ох, там случилось такое, что города Содом и Гоморра позавидовали бы.       Чтобы окончательно не сломаться, мозг трëхлетнего ребëнка, не верящего, что люди могут быть настолько жестокими, изобразил "клиентов" как бесформенных чудовищ, тянущих склизкие ручонки к беззащитной матери, которая не могла сопротивляться, находясь под веществами. Да и сам мальчик не знал, что делать, и чувствовал себя так беспомощно, словно маленькая рыбацкая лодка посреди бушующего океана с огромными волнами, которые пенятся и бурлят. Чьи намерения неясны. Так же, как и намерения чокнутой бабы Зинаиды Петровы. Отныне она на каждый день рождения Вити запирала того в шкаф, а мать отдавала на растерзание моральным уродам, для коих Элина была ни чем не лучше резиновой куклы, используемой сами догадаетесь в чëм.

Конец флэшбэка

      Собственные слëзы, обжигающие лицо, заставили Витьку прийти в себя и увидеть ошарашенное, и это ещё мягко сказано, лицо Аписа. Божество просто не могло понять, почему его ученик считает свой день рождения "началом Ада" и почему всячески избегает празднование. Ноги паренька сработали быстрее, чем мозг, и он вновь убежал, коря себя за слабость и трусость. Что как был слабым трëхлеткой, который не в силах спасти родную маму, так им и остался.

      

***

      Уже много, очень много лет яблоню Гесперид охранял стоглавый дракон с тëмно-синей чешуëй. Двести алых, словно плоды калины, глаз внимательно следили за тем, чтобы никто не украл золотых яблок. Правда, сам Ладон не видел в этом никакого смысла: ведь однажды сюда придёт герой и застрелит его своими ядовитыми стрелами, в то время как сам змей даже перед смертью не сможет насладиться свежестью и сладостью плодов с этого дерева. Крупные, сияющие золотом, словно покрытые мëдом, яблоки так сладко пахли, так манили к себе, что сдержаться было бы просто нереально, если бы заместо Ладона был кто-то другой.       В ста головах, волшебным образом думающих как единое существо, вспоминалась последняя встреча с Герой - женой Зевса, покровительницей семьи и брака: Ладон был юным дракончиком, когда его только-только поставили на охрану яблони Гесперид. «Запомни, Ладон, твоя священная задача - охранять эти яблоки от тех, кто захочет их украсть. Поэтому я дарую тебе часть своей "воли", чтобы ты жил вечно» — сказала тогда царица Олимпа, после чего влила свою божественную силу, коснувшись лба Ладона рукой, сиявшей серо-розовым сиянием с пурпурными оттенками.       Ах, как же это было больно! Стоглавый змей никогда бы не хотел переживать эту боль снова и снова. Даже ядовитые стрелы Геракла не шли ни в какое сравнение с той болью. Казалось, ему в вены влили раскалённое добела железо. С тех самых пор змей Ладон был обречён на вечные муки: его убивал полубог, а потом, спустя какое-то время, он вновь обвивал своим туловищем яблоню с золотыми плодами. Их ему было запрещено есть. Почему? Потому что мало кто испугается змея, от которого пахнет яблоками.       Думаете, это немного глупо? Ну а Гесперидам, дочерям Атланта, это глупостью не казалось. А потому-то они и пытались ему скармливать овец и свиней ещё тëплыми, дабы кислый вкус и запах крови навсегда впитался в сияющую чешую защитника яблони. Самому же Ладону со временем надоело то, что его "подруги" старательно делают из него кровожадную змеюку, и он начинал устраивать скандалы с Гесперидами. Ему итак было одиноко и грустно от проживаемых адских мук снова и снова, так ещё и порадовать себя нельзя что ли?! Вот и сегодня вроде был обычный день. Пару недель назад в него прилетели стрелы Геракла, убившие наповал. А сейчас он снова воскрес, прямо воистину, и был этому воскрешению не рад вовсе. Сколько ещё он должен терпеть боль?       Тут до двухста ноздрей донëсся сладкий, пряный и ягодный запах, словно кто-то готовил что-то, что должно играть яркими красками во рту. Но кто вообще сюда забрался, в сад Гесперид? Кто настолько смел и безбашен настолько, что преодолел буйные моря? Впрочем, ответ на этот вопрос нашёлся довольно быстро: на небольшом пледике в окружении сладостей сидела девочка и предлагала Ладону угощения: булочки с мëдом и корицей, фрукты и ягоды в карамели всех цветов и оттенков, ореховая нуга и непонятные круглые приятности, которые незванная гостья называла "тортами". Сын Ехидны и Тифона никогда не видел такое количество кондитерских изделий и думал, что слаще яблок Гесперид нет ничего. Видимо, он ошибся.       — Это всë, конечно, хорошо, но только вы... Откуда вы узнали моё имя и добрались сюда? — спросил Ладон, не спеша доверять первой встречной-поперечной. Этим он вызвал у Аделаиды улыбку.       — Я, как ты уже догадался, непростая девочка, а дитя Сострадание. Я могу тебе помочь избавиться от бед, нужно только попросить. А добралась я сюда на волшебном коне, он пасётся неподалёку. — "Попросить о помощи?"— пронеслись такие мысли в головах Ладона, так как он, пусть и живя очень долго, ничего не слышал о своей гостье. Ни о том, откуда она родом, ни про её родителей. Обычный, маленький ребëнок.       — Слушай, — начал Ладон, — иногда в сад Гесперид проникает странный мужчина и... он... он убивает меня. Но потом, каким-то сатиром я вновь оживаю и всё происходит по-новой. Если ты, как ты говоришь, ребёнок Сострадание, то освободи меня и прекрати этот аркан агонии. Что мне нужно тут делать?       — Лишь принять мою белую розу. — Лаконично ответила девочка, колдуя цветок с девственно-чистым бутоном. Ладон почему-то хотел верить этому ребёнку, но с чего бы это - не знал. Может быть из-за того, что ему до этого ничего толком не объясняли, либо делали это крайне странно, что уже ЭТИ, так скажем, "объяснения" требовали объяснений, а эта малышка сказала всё "в лоб", не обманывая, не пытаясь лукавить и не боясь. Хотя, обычно, люди страшились Ладона, как огня. И вот, спустя какое-то время, Ладон всё же принял Розу девочки и переместился в Египтус. Оставив позади буквально всё, кроме сладостей. Теперь яблоня, которую охранял Стоглавый, а так же дочурки Атланта остались в прошлом и, Ладон на это надеялся, всегда будут лишь туманными обрывками, иногда мелькающими в памяти.

***

      Все мы знаем, что Ламия – дочь Посейдона, наполовину человеческая женщина, наполовину змея. Когда-то она была очень красивой девушкой, счастливой и наивной, не смевшей даже полагать, что её внешность может принести ей несчастье. Что её дядя - владыка Олимпа - может возжелать её, как любовницу. И что она понесëт от него же детей и тем самым навлечëт на себя гнев богини Геры – покровительницы брака, которая убила детей Ламии. Всех до единого. Саму же девушку она лишила нормального сна. С тех самых пор несчастное дитя Посейдона живëт, отвергнутая всеми, кто когда-то ею восхищался, всеми, кто любил её. Даже собственным отцом...       Ламия не могла понять, почему Гера была столь жестока с ней? Зачем детей сгубила? За что на бедную дочь Посейдона свалилась такая ноша? Непосильная, горькая, будто головка репчатого лука, от запаха коей в глазах появляются слëзы. Заставляющая сердце ныть так, будто его проткнули горящей стрелой, напитанной ядом. А он же медленно и мучительно убивает, да сводит с ума. Её детки, такие милые и невинные... Те, кого она любила больше собственного сердца. Как же Ламия по ним скучала и скучает до сих пор. Пытаясь худо-бедно залатать дыру в душе, девушка со змеиным хвостом похищала человеческих детей и пыталась их воспитывать, как своих.       Но мальчишки и девчонки от чего-то постоянно норовили сбежать от Ламии хоть куда, хоть на край света. Когда малыши сбегали, она становилась одинокой и печальной. В один день, когда несчастная была в Египтусе, то заприметила милую девочку со светло-русыми волосами, игривыми серыми глазами и веснушками, задорно рассыпавшимися по щекам девчули. И Ламия решила её забрать себе, как и других детей до этого. А потому она попыталась пробраться в здание, где жила её будущая "дочь", но ничего не вышло из-за стражников, браво охранявших территорию храма восьми детей. Они попросту не дали ей зайти на территорию храма, ибо это была "приватная территория".       — Это бесполезно, Ламия. — Раздался позади Ламии нежный мягкий голос. Ламия резко развернулась и вскрикнула: позади неё стояла сама Медуза Горгона, чей взгляд мог превратить в камень. Женщина мягко обнимала округлый живот. Дочь Посейдона закрыла глаза, готовясь к худшему, но, на удивление, ничего страшного не случилось. Медуза, видя такую реакцию девушки со змеиным хвостом вместо ног, тихо похихикала в ладошку.       — Что, ожидала превращения в камень, да? — щëки Ламии густо покраснели то ли от стыда, то ли от смущения. Было очень неловко встретиться с той, которая когда-то понравилась её отцу Посейдону. Ламии, когда она узнала историю Медузы, было очень стыдно за собственного отца, позарившегося на ту, что отвергла его. Пытаясь отогнать мысли о разочаровании в отце, девушка решила узнать, мол, как Медуза Горгона смогла справиться со своими силами. Ведь они, эти силы, являлись и оружием, и проклятием одновременно. Не медля ни секунды, Ламия задала бывшей жрице Афины этот вопрос. Ещё она поинтересовалась о том, что она тут делает.       — Раньше я вообще не умела обращаться со своими силами и страдала от этого. Но, видимо, боги другой религии сжалились надо мной и послали одну девочку, которая выслушала меня и дала способность управления моей магией. Так я хоть смогла увидеть своих любимых сестëр. Ну, это если вкратце. А какая история у тебя? — тактично спросила Горгона, после того, как коротко рассказала свою, многое опустив в ней. Тяжело вздохнув, Ламия начала свою историю, сладкую словно мëд, и горькую, подобно морской воде.

Флэшбэк

      Ламия была ребëнком Посейдона и славилась своей красотой и изяществом. Особенно прекрасными у неё были глаза, большие и синие-синие, напоминающие морские глубины. Бронзовые волосы мягко обрамляли её миловидное, по-детски румяное лицо и развевались в воде подобно красным водорослям. Ламия уступала в красоте только бессмертным богиням, но и не сильно комплексовала из-за этого. Ведь как тут комплексовать, если у тебя есть прекрасный молодой человек, который любит тебя до беспамятства. Который помогал ей разродиться двумя детьми: девочкой и мальчиком. Их они назвали Грация и Сторге. Ах, как же её сердце трепетало, когда детишки обнимали друг друга, лëжа на её груди.       Грация была милой девочкой, очень любопытной, что читалось в её фиолетовых глазах и волосах, которые напоминали грозовые тучи, надвигающиеся на деревеньку. Она, в отличии от мамы и брата, имела две стройные, милые ножки. А когда она смеялась, казалось, что вся природа вторит ей.       Сторге же был поспокойнее старшей сестры-двойняшки. Его тëмно-рыжие, почти красные волосы мягко ласкал ветер, пока его фиолетовые глазки изучали любое природное явление, будь то дождь, снег, град, морское дно и прочее-прочее. Он жаждал новых знаний, как путник в пустыне воды, и в этом ему помогал змеиный хвост, на пару тонов светлее, чем у матери.       Однажды Ламия решила принести детишкам гостинцев из царства своего отца и отправилась в глубины морские, перед этим наказав детям не уходить далеко от дома, а так же не болтать с незнакомцами и не играть с огнём, на котором она готовила булочки. Милые детишки пообещали маме, что всё будет так, как она сказала...       Огонь... Дым... Пламя за считанные минуты обуяло их дом, мешая испуганной Ламии пробраться внутрь и спасти детей. Сколько же страха за своих малышей испытала несчастная женщина, как задыхалась от дыма и молила увидеть своих детей живыми. Но как такое могло произойти? Ведь и Грация, и Сторге всегда аккуратно относились к огню и никогда с ним не играли. Но испуганная мать, в истерике бегающая у стен дома, не задавалась такими вопросами. Она просто хотела вытащить своих малюток - тех, кого любила больше жизни.       — Грация! Сторге! Нет... нет, мои дети!!! — в отчаянии прокричала женщина, пытаясь потушить огонь с помощью воды, однако ничего из этого не выходило - языки пламени всё так же танцевали и танцевали, не желая уходить. Вскоре девушка со змеиным хвостом потеряла сознание, то ли от дыма, то ли от нервного перенапряжения.       Очнулась Ламия от того,что кто-то облил её холодной, почти что ледяной водой, заставившей женщину трястись, как сухой листик на ветру. Перед ней стоял высокий мужчина с седой бородой и фиолетовыми глазами, так похожими на очи Грации и возлюбленного дочери Посейдона. Этот мужчина - царь Олимпа Зевс, бог грома и молний, известный своими похождениями в чужие юбки, пока его жена была занята своими делами. Челюсти девушки болезненно сжались, зубы заскрипела, а взгляд помрачнел, словно она видела перед собой что-то страшное.       — Где... Где мои дети?! Где Грация и Сторге, дядя?       — Гера похитила наших детей. — Сказал Зевс, тут же превратившись в мужчину с тёмными волосами, как у Грации. Ламия подумала, что сходит с ума: всё это время её любимым человеком был женатый мужчина божественного происхождения, у которого была очень, даже не так, ОЧЕНЬ ревнивая жена. Гера. Раньше, когда тётушка Амфитрита рассказывала о ней, сердце Ламии наполнялось благоговейным трепетом, словно шелест пёстрого павлиньего хвоста. Но сейчас, когда Ламия, хоть и неосознанно, перешла дорогу богине брака и понесла от Зевса, своего же дяди, с которым не была хорошо знакома благодаря Амфитрите, прятавшей дочь мужа от плохих глаз.

— Тётушка, тётушка Амфитрита!

— Да, девочка моя, я слушаю.

— Вы говорили, что Зевс - муж Геры, богини брака и ваш щурин. А какой он?

— Он... ну, очень мудрый правитель Олимпа.

— Тогда почему папа злится на него, а ты им меня постоянно пугаешь?

— ...

      Тем временем Сторге, используя все силы своего змеиного хвоста и держа на руках хныкающую Грацию, убегал от богини с тёмно-рыжими волосами и жёлтыми, холодными, будто звезды, очами. В своей руке жена Зевса держала острый кинжал, чей клинок переливался на свету. Им она планировала убить детей, но эти негодники умирать никак не хотели, не желали расплачиваться за грехи своей непутёвой матери.       — Быстрее... быстрее, Сторге! — Грация кричала во всё горло от боли: две её прелестные ножки были сломаны и она больше не может бежать.       — Я пытаюсь, сестрёнка, пытаюсь! — успокаивал брат сестру, пока их не окружили огромные павлины Геры: птицы с пышными зелёными хвостами и тёмно-синими шеями.       — Ну и ну, а вы быстрые ребята. — Ехидно начала Гера, подходя к детям всё ближе, и ближе, и ближе...

Конец флэшбэка

      — С-своих детей... я увидела мёртвыми и от ужаса попыталась закрыть глаза, но не смогла этого сделать из-за проклятия Геры. — Обнимая себя, закончила Ламия, перед глазами которой всплывали образы её истерзанных детей. Тут в разговор Медузы и Ламии вклинилась Аделаида, предлагая второй переехать в Египтус и пройти курс психологического лечения. Он поможет ей справиться со всеми травмами, нанесёнными нерадивыми родственничками. Однако, Ламия немного замешкалась, не решаясь сказать "да", так как что-то её останавливало.       Например, добрая тётушка Амфитрита, которая всегда заботилась о внебрачных детях своего мужа. А их, честно сказать, было дохрена и больше. Правда после того, как Ламию прокляли, Амфитрита будто забыла свою названную дочь. Острая игла обиды резко уколола душу женщины-змеи и она, хотя бы на зло тётушке, решила согласиться на предложение Аделаиды и Медузы. Дитя Сострадание сразу же наколдовала белую розу. Приняв оную, Ламия всё же смогла закрыть свои настрадавшиеся глаза.

***

      Персей вместе с Медузой, оседлав взятого на время Светика, коня Аделаиды, направлялись в царство Полидекта - спасти Данаю и наказать похотливого недо-мужика в царских одёжах. Волосы-змеи Горгона скрыла под тканью плаща, дабы не "спалить контору" раньше времени. Сын Данаи уже предвкушал, как красиво будет смотреться величавая статуя Полидекта, когда тот посмотрит в прекрасные глаза Медузы.       Тем временем ненавистный Данае царь праздновал помолвку с ней, надеясь, что однажды она сломается и станет его женой. На возвращение пасынка Полидект и не надеялся, думая, что того уже обратили в камень сёстры Горгоны, прекрасные и ужасные одновременно. Вино лилось рекой, музыканты играли мелодии, вгоняющие в транс и дрёму. Тут дверь отворилась, и в комнату вошли двое людей, чьи лица были скрыты под капюшонами. Полидект, всё ещё находясь в хмельном состоянии, захихикал, приветствуя гостей.       — ИК! О, да у нас тут незваные гости! Кем будете? — парочка оставила вопрос без ответа, переглядываясь друг с другом. Женщина с округлившимся животом улыбнулась и проворковала, элегантно подбоченившись:       — Не этот ли царь отправил сына возлюбленной женщины на верную смерть? — её напарник, задорно посмеявшись, ответил, глядя на ошарашенного Полидекта:       — Ха-ха! Именно он приказал погубить две, а то и три жизни, Горгона же была беременна. — Услышав голос парня в плаще, царь опешил, узнав ненавистного сына Данаи по голосу.       — Что за?! — Вскрикнул Полидект, мелко задрожав, когда гости сорвали со своих голов капюшоны: многочисленные змеи шипели, извивались и обнажали свои длинные клыки, глядя на гостей, которые в панике покидали дворец. Широко улыбнувшись, Медуза Горгона превратила всех гостивших, кроме Персея, в камень. Голову ненавистного царя парочка решила отломить от тела и принести в дар богине Афине заместо головушки Медузы.       — Твоя голова слишком красива для этой стервы. — Надув губы, произнёс Персей, гладя беременный животик Медузы.       — Что? — спросила Горгона, чувствуя, как внутри неё что-то расцветает, как загораются её щёки. Как трепещет её сердце, словно превращаясь в рой лёгких бабочек. Это определённо было чувство, такое прекрасное и светлое, сравнимое с ветерком, ласкавшим когда-то её светлые волосы.       Так они и покинули дворец Полидекта, направившись в храм Зевса. Именно там пряталась несчастная Даная, боясь быть схваченной. Кем схваченной? Стражей царя, которая то и дело ожидала того момента, когда женщина выйдет из стен храма. Обратив всех стражников царя в камень, парочка вошла в ранее названный храм, на полу коего сидела напуганная Даная. Последние приставания царя были крайне... крайне пошлыми и мерзкими. Он говорил, что её сына больше нет в живых, и что она ещё нарожает ему десять детей. Однако, видимо он ошибался, ибо если б был прав, то её сыночек бы не стоял перед ней, и солнце не сияло в его волосах так ярко.       — П-Персей... это правда ты? — лёгкая улыбка вспыхнула на красивом лице женщины, не верившей в происходящее. Ах, сколько же радости было тогда, правда, поначалу она испугалась Медузы Горгоны, но, видя, что женщина со змеями-волосами управляет своими силами, успокоилась.       Затем, уже увеличившаяся компания решила покинуть царство Полидекта, прежде закинув голову царя в храм Афины, в тот самый, где Посейдон надругался над Медузой. А совершив ранее названный поступок, весёлая троица направилась в Египтус: Медуза и Персей верхом на Светике, а Даная - на колеснице, в которую и запрягли чудесного коня с золотой гривой. Пролетая над бурным морем, Горгона в страхе прижалась к Персею, словно боясь, что Посейдон может её нагнать и... НО! Рядом с сыном Данаи ей было так хорошо, так спокойно, что все беды уходили прочь. В отличие от обнажённой, прикованной к скале девушки.       — Персей, смотри! — вскрикнула женщина, обращая внимание героя на девицу, попавшую в беду. И правда, юная, лет примерно тринадцати отроду, девочка плакала от ужаснейшего положения, в которое попала. Из моря, разбрызгивая волны и белую клубящуюся пену, вышло огромное чудище с острыми зубами и маленькими злыми глазёнками, до ужаса напоминающее рыбу, только страшную, плотоядную. Огромным хвостом существо чуть не сшибло Светика и его пассажиров. Светик, естественно, этим положением был недоволен и, оставив колесницу, с Данаей, а так же Персея с Медузой в безопасном месте, вдалеке от моря, галопом направился к чудищу. Так как Светик был необычным конём. Он смог подойти к чудо-рыбине довольно близко, а потом быстро с ней расправиться так, что прибрежные волны окрасились в тёмно-красный цвет. Андромеду спас от лап чудовища конь, а оковы снял Персей, освободив тем самым прекрасную царевну.