Остатки чернил.

      В мире сотни людей,       И они «переобуваются»,       Чуваки из массовки забытых друзей.       Я три года ношу одни и те же кроссовки, и они мне по-прежнему нравятся.       Поэтам нравится говорить, про свой душевный, не услышанный бред.       А я не Господь тут, чтоб судить.       Но запомни, среди людей, их можно посчитать, а потом забыть.       Даже на склоне ушедших лет.       Я буду творец, дилетант, мыслитель, да кто угодно, но не поэт.       Люди сборище, карусель, толпа чьё желанье немедленно сдаться.       Отраженье, ногти, перекус, постель с вечным желанием в ней же остаться.       Они хотят путешествий, открытий, рисуют наброски запутанных схем.       Хотят всё забыть и уехать в Питер.       Ха.       Было бы с кем.       Был бы повод себя восхвалять.       И ты опять мне скажешь:       —Хватит. Себя нужно любить и себе отдавать, всё, что жизнью в подарок внезапно       накатит.       Ладно.       Бери.       Но как станет прохладно, ты мне в телефон по ночам не скули. Да, я возьму. Но       зализывать раны тебе будут врачи.       Прости за цинизм.       Да такие вот точки.       Познакомлю тебя с человеком одним.       Вот знакомься, сейчас говорит оболочка.       И молчит только то, что таится внутри.       Вы же все как стекло.       Неприступны. Велики.       А на деле скажу: только слово одно.       Ведь в вашем стекле отраженья безлики.       И там и при свете, как ночью темно.       Знаешь, когда уйдут все беды.       И перестанут докучать массовки.       Я, может, возьму и надену кеды.       И уберу тихо в шкаф кроссовки.       Я когда перестану биться,       Куплю с розами в вечер платье.       Закурю, и начну учиться выпивать,       А не спать с тетрадью.       Я когда сто процентов сдамся,       Научусь воскрешать тех тварей,       Что мне проиграли в танце,       Оставили здесь без пары.       Я когда на колени встану,       Перестану глаголить правду.       И письмо я к чертям оставлю,       Подойду поздно ночью к бару…       Я когда отвернусь от мира,       Перемажу всю стену краской,       Вот тогда, жизнь, ты победила.       А пока отойди от кассы.       Мы со смертью друзья.       Я с рожденья смотрю ей в глаза временами.       И знаешь, она поспокойней тебя,       Пусть и ставит ночами нам вечные раны.       Она— пустота.       Ты—сосуд из воды.       Но в пустоте мы хотя бы размыслим.       Да она ставит ночами кресты, да мы теряем в ней радости смысл.       Но жизнь, ты пойми, так расставлены карты,       Чтобы любить тебя, прости, отвечай хоть разок ты своим стандартам,       А не законам людской красоты.       Есть выживание, а есть просто жизнь,       Но страданье, поверь мне, есть везде.       Смерть мне сказала, и ты мне скажи, где нужно держать эти чувства в узде?       Когда перемены не ставят нам рамки?       Когда мы всё те же из детства?       А, подожди, мы же выросли как-то.       И детству тут просто не место.       А подожди, ты же нам не сказала о том, что забудем всё счастье.       О том, что нас всех тут расколет сначала и мы разорвемся на части.       А подожди, я забыла совсем смерть же всегда постоянна,       Ну а ты, ты для всех можешь всем и никем,       Выступать тут с концертом из драмы.       Я люблю цирк, но кино я люблю больше.       А теперь давай поставим на весы:       Алкоголь, тусовки, поцелуи, пошлости.       И смысл.       И что у тебя в перевесе?       Давай, расскажи мне что?       Я могу спросить раз десять…       Кто ты Лев? Козерог? Стрелец?       Давай покажу, как умеет стрелять Телец.       Я верю звёздам, но знаки не метка.       Хватит отдавать грехи небу,       От фактов ломается клетка,       Характер ломает стену.       Россия в своей истории на религии сходила с ума,       Её заслуги здесь велики, вера фаната, она как чума,       Зарази ядом устья реки, она все проглотит и точно со дна, отравит собою других.       Люди яд.       Я видела это.       Они шьют поступками мне куплеты.       Их слова—пыль, а мои—кометы.       И если я ошиблась где-то, присвоила пару наград, зря сшивала себя этим летом,       Отправь меня прямо в Ад.       Без шуток в этом доме мнимом       Я справилась с душевной дрелью.       Как будто на пороге тира все тихо вышли гладкой дверью,       А я осталась с глупым гримом.       Уверовал?       А я, наверное, прочитаю книжку про Петра первого,       И вспомню, когда учебник мне скажет на ушко, верно ли?..       Правильно.       Петр первый все колокола переплавил в пушки.       Дело есть. Кем-то стать.       Да любой писатель на пороге творчества,       Скажет тебе, что ждет не дождётся, когда поток мыслей в конец закончится       И на дне колодца останется черствая никому не нужная тишина.       На, держи.       Не забывай, у меня есть ножи, но я даю только тебе это.       Потому что только дурак поверит, что в мире есть бывшие поэты.       Поэт—это громко, пафосно сильно.       Но я не буду себя насиловать,       Ведь не хватит вселенской силы мне, достичь высокого имени       И меня скорей всего вынесут, ногами вперёд, белыми носилками.       Я как-то хотела работать в полиции,       Но отказалась голосу в этом шепоте,       Потому что начала понимать по лицам,       Чьи руки по локоть в кровавой копоти.       Если у человека пустые стихи, он сам пустой.       Тут ничего личного.       Просто стихи, как ты их не строй, они ничего без личного.       Рассказывать о своей любви в стихах? Смело.       Но когда в очередной раз после многоточия, ты оставишь в строчках свой прах.       Постарайся, чтобы в рассказе было не только тело.       Интересные, самые лучшие люди. Нужные всем до горячки.       Да у меня, когда время будет, я, не умея курить, выкурю к черту всё пачку.       Но не пойду с ними говорить.       Им нужна сцена.       Публика, крик одобрение в след.       Они даже не узнали цену этих эстафет.       И получили дырку от бублика.       Да, мой грех, что я, когда скучаю,       С такими бубликами пью чай.       Но они не мой конец и даже не моё начало.       Они придумали кричалку.       «Мы останемся здесь!»       «Мы не сдадим!»       И знаешь, я где-то согласна.       Я останусь в тени всех убивших вершин.       Но точно убийце не сдамся.       Мы бились здесь как птицы в клетке, утраивали здесь пожары.       Но я скажу один раз и метко:       Нужно биться за то, что подходит по жанру.       В любом углу мира весит решетка,       И мы, мягко говоря, жестко сядем этим самолётом,       Когда из сомнений построится пробка,       И мы опоздаем все месте к отлёту.       Я буду стоять вечной минутой молчанья,       За тех, кто сидит.       Мне им сказать нечего.       И плевать все хотели, что минута молчания вечная.       У меня поэтический отит,       Я не слышу ничего, безэмоционально читаю титры от этого всего,       И если не получится завершить миром это всё, просто так,       Я буду думать об этом всю ночь, а завтра утром снова каким-то чудо выйду на «Вешняках».       Лучше просыпаться, когда засыпают все мирные,       Чем казаться мирным, когда у тебя на футболке, что-то выстлано кровавым именем.       Прости меня.       Но без огня, люди друг друга не видят,       Они хищники, дикая стая.       И иногда в процессе игры, я забываюсь и себя поджигаю.       Да, это круто, когда ты, бросив спичку, все мосты смёл.       Но будешь ли ты также смел, когда, пройдясь по кирпичу,       Увидишь горсть убитых тел, или скажешь:       —Не хочу.       Простить, любить, не убивать.       Правила морали в списке этом рандомны.       Но из правил мы ведь всегда оставляем только то, что нам удобно.       Я могу строчек сто без проблем накрутить. Но не прощаю. Предателей не зарывают в землю, их поят отравленным чаем.       Умоляю, не доказывай мне, что любовь есть.       Если она прямо сейчас стоит здесь, дай мне пистолет.       Я готова.       Спустя столько лет, мои буквы и без громких побед всё еще патроны.