Миг до правды

Триш не спит, со вздохом решает Ви, и открывает глаза. Нет смысла противиться неизбежному. А потому ищет взглядом трость, но не просит помощи, чтобы подняться. Ведь эта боль в ноге не имеет никакого смысла. Или, если ему всё-таки повезёт, не будет иметь. Разрушенный город, но целое агентство ― жаль, что ему не довелось увидеть, как Данте спустился в Ад, как его сил хватило лишь на взгляд к разрушенным корням Клипота... Если бы он мог также смотреть ей в лицо. Если бы он также не видел, как она похожа на... Нет. Сейчас это глупо считать проявлением силы духа. Ви встаёт перед Триш. ― Как вовремя, ― хмыкает она. Ви невыносимо думать, что будет дальше и он лишь протягивает ей трость. ― Будет лучше, если я не смогу за ней тянуться. Триш фыркает и у Ви впервые отлегает от сердца: он запомил именно её, а значит, не так тяжело представить, как именно она сейчас морщит нос. И как это непохоже на мать. А потом слышится треск, Ви словно раздирает когтями изнутри, а потом что-то происходит... ― Достаточно на сегодня. И затем Вергилия прошивает болью: от порции силы, от воссоединения с прежней болью, от контраста с хрупким человеческим телом, от воспоминаний, которые не дают закрыться от Триш. Потому что на миг он становится прежним. Тем Вергилием, который годы назад так боялся демоницы с лицом его матери. Тем Вергилием, который увидел в этой демонице ключ к своему спасению. *** Всё что есть у Вергилия ― это желание отвернуться от пальцев, коротко приподнимающих за подбородок, содрогаясь от нежелания видеть мать. Всё, к чему стремится Ви ― это ткнуться лбом к резко отнятой ладони. Больно? Плохо? Невыносимо? Да, последнее. Ви хочется понять, почему та жизненная сила, которую вобрала в себя Триш, так легко даётся ей, почему её обретённая после гибели Мундуса человечность не страдает от того, что она убила Уризена. Триш встаёт и Ви понимант, что у них снова получилось: его тело не жаждет распасться прахом, не отзывается болью, а про место шрама от молнии напоминает лишь отголосок боли, но никак не шрам. Ви наконец-таки открывает глаза. Триш не нравится быть рядом. Об этом нужно было догадаться раньше, но... Разве он мог знать, что Неро отберёт руль у Нико и их втроём затянет в эту иллюзию, прямиком чтобы спасти Данте от Уризена? Ответ получается всё также в упрёк себе: он должен был быть там раньше. Он должен был предотвратить ошибку. Он не должен был вынуждать Триш стать вместилищем всей силы Уризена. Эти попытки поить его своими силами... Ви сжимает трость покрепче. Нет. Он не вправе просить Триш быть с ним помягче. Ведь она совсем не хотела стать той, от кого бы зависел именно он. Особенно после того, как она узнала о нём слишком много правды. *** ― Я заслужил презрение, не так ли? Триш раздражённо скользит по нему взглядом и Ви жалеет, что не может ей сказать: ты вольна уйти на сколько хочешь. Он для неё ― хуже, чем просто беспомощное дитя. Хуже чада (если бы не было так больно помнить поджатые губы матери!), рассторившего своим проступком. Хуже сына, который своим появлением разрушил прежнюю жизнь матери. ― Я занята. Заказ должен был быть выполнен давно, а та женщина из штаба не выносит опозданий. Ви не понимкт, почему же так и остаётся для неё бесполезен. У него есть тело, есть крупицы сил, которыми Триш легче поделиться, чем носить тяжёлым грузом в себе. ― Я должен был дать тебе уйти... Но одно он легко понимает: будь у неё меньше причин избавиться от Уризена и понимания, что значит, по-настоящему помочь Данте, она бы так и оставила его умирать. Правда, сейчас он может лишь встать и подойти поближе. Будет больно, но... — Поделись так, чтобы ты смогла выдержать без этого всё время для выполнения заказа. ... ему вполне легко понять, что Триш хочется побыть в одиночестве. Отдохнуть от его присутствия, встретиться с Леди, помочь военным зачистить город под личиной какой-нибудь другой наёмницы. ― И что, без платочка для хнычущего мальчика? ― Триш ещё пару секунд делает вид, что заинтересована номером из списка, ― Тебе плохо идёт эта роль спасителя. Ви отвечает ей ухмылкой: ― Что ж... Если бы это было так важно, я бы не просил. Триш не спрашивает, почему он говорит про вспышку молнии, про собственную силу, которая появляется в её руках. Но будь её слова колкими шипами... Может, ей это не столь важно. И тем не менее, если бы она могла сотворить что-нибудь подобное, материальное ― то он бы позволил оберуть тёрном все эти слова вокруг её руки. Конечно же, в этом они не столь похожи... Только он уже успел понять, как его вынужденное и регулярное присутствие кажется ей сродним покушению на свободу. *** ― Просыпайся. Вставай. Край шали отсекает взмах оружия. Разумеется, чтобы защитить. Он бы проснулся, чтобы не болело: за то, что не цельный, такой слабый, измотанный, он видит призрак матери. Против себя же самого он точно не защитится. Но стоит ли бежать? Ви отступает и неудачный выпад оборачивается выпавшей тростью. Те, лишающие сил кошмары не вернутся. Он лишь наедине с тем, кем он был сам. Если, конечно, продолжать притворяться, что в матери он не видит всё милосердие, которого достоин или же забыть о боли, на которую его обрекло отсутствие кошмаров. И как он раньше не подумал, что в отсутсвие страхов, непонимание, боль станут его спутниками не только от её рук. Она... Она... ― Беги!