Миг до правды

Ви делает шаг, другой, третий ― каждый из них отсчитывается болью, одновременно напоминающей множество резко натянутых струн и разряд молнии через колено. Вспышка, нечто на краю видимости, попытки обогнуть слепо рыщущие щупальца Уризена ― и крик. Звериный, не знающий слов, но оканчивающий чьи-то внушителые шаги в не менее громоздких доспехах. Ви знает: где-нибудь здесь есть что-нибудь, что сделает его не столь бессильным. Но что же это? Он уворачивается от щупальца и то сворачивается кольцом вокруг пустоты. Нело Анджело прорубает себе путь куда-то вправо, точно также чего-то боясь либо не замечая Ви. Впереди блестит портал от Ямато. Ви знает: не больше десятка шагов ― и он спасён. Она же это имела в виду? Блеск стали. Падение. Взмах. Молниеносное движение подсекает лодыжки. Не встать, не исцелиться. Сам же в собственной ловушке. Вместо зловещей тени ― собственный синий плащ. А потом исчезает и он. Ви дремлет беспокойно: слишком часто снятся всполохи Ямато, от которых он вздрагивает. Кто её забирает? Неужели он, так яростно пронзающий себя целого под крики матери, никогда не найдёт способ забрать катану у Неро? И даст ли ему это хоть чуточку смысла в происходящем? Ви чувствует, как щупальцы растягивают его в стороны ― вокруг ног и рук, одна медленно обвивает шею, но душит умелой удавкой ― медленно, постепенно лишая сначала голоса, а затем и сил. А потом наступает недвижность. Ви видит лишь кусочек синего, подобного адскому, неба, между открытой махиноц огромной пасти в мелких зубах, вороха щупалец, и множества оттенков чего-то алого, пульсируюзщего за его спиной. Его не слушаются даже собственные веки, а слезящиеся глаза продолжают видеть, жгущие огнем борозды от шипов на щупальцах Клипота (или это Уризен?) ослабляют хватку, но в раны впиваются нити жил, вытягивая конечности высоко над головой. Раны начинает незримо распирать, пульсация за спиной толчками колышет туловище Ви, притянутое невидимой силой. Этот пульс смешивается с биением его сердца, мешает думать, заставляет лишь беспомощно наблюдать, растворяться в волнах боли, которая внезапно становится кладезью всей той силы, на которую способно слабое людскле тело. Или не слабое? В своей беспосощности Ви внезапно понимает: вот, это оно. То, от чего он пытался себя отделить и теперь жесточайше за это расплачивается. Жилы врастают всё сильнее, расслаивая его собственную плоть: одежда, кожа, тонкая прослойка бело-жёлтого жира под пленкой крови ― врастающая плоть вытаскивает его собственную, словно незримым крючком, а он отчего-то не сорвал голос от боли, и наоборот, наблюдает за этим как сквозь стекло: слабое, так и не ставшее привычным, тело кажется отдельным, но увы, не чужим ― словно у его боли есть какие-то границы. Такие, чтобы не лишить его сознания и заставить смотреть превращение себя в того, кто чуть не убил его при первой встрече. Ви молчит. Ви понимает самое страшное ― теперь он правда беспомощен. Ведь чем сильнее он сливается с плотью изнутри Уризена, тем сильнее это противоестественное ощущение: дом. Из его спины тянутся бело-алые слои мышц, сливаются с веретёнами волкон и сосудов внутри тела Уризена, те пульсируют, а разверстые слои над головой, возле плеч и над икрами распадаются на алые, подобные крыльям сегменты. Каждый слой покрыт узловатой паутинкой красных и синих сосудов, сливающихся с такими же, фиолетовыми, в теле Уризена. Ослабевает и пульсация за спиной: теперь он слился, теперь его демонической части послужит уже не слабое людское сердце. Или уже не его? Ви не знает ответа и не может даже вскрикнуть: теперь всё заполняет ощущение правильности. И ожидание чего-то, во что он не может поверить. Пока не видит светлые волосы, алую ткань на плечах и чёрный корсаж, как на платье. Сердце стучит всё медленнее, а зрение становится лишь набором расплывчатых цветных пятен. Нет, не может быть!.. ― Я взяла себе эту силу, Данте, ― слышится знакомый голос, кажется, что-то дотрагивается до его ладони. На лицо что-то падает. Волосы... Такое уже когда-то было? Когда? С кем? ―... оставь... ещё спит... Ви моргает. Край волос оказывается светлым, знакомый алый цвет маячит где-то рядом. Где он? Кто готов питаться его иллюзией счастья? Почему мать совсем юна? Пожалуйста, пускай этот миг продлится ещё немного, сейчас ведь так позабыто хорошо. А затем слышится почти презрительное хмыкание. Почти ― потому что в этом голосе слишком много знакомого. Невозможного, как и его надежда. Щелчок — и в глаза бьёт сиянием. Ви открывает глаза и морщится: как от ощущения, так и от осознания, что рядом ― она. Поздно прятаться. ― Ну вот, я знала, что ты же такой соня. Ви вздрагивает. И наконец-таки просыпается окончательно. Триш, выпрямляясь, бросает взгляд куда-то в сторону двери и кладёт тёмные очки в карман кожаной куртки. Та и правда алая как шаль матери. Ви, вздыхая, поднимается. От него в агенстве и правда мало пользы. Та, на кого так смотрела Триш, проходит к столу. Ви успевает вспомнить: не говорить с Мэри об Аркхэме. Иначе она не преминёт напомнить о том прошлом, про которое Данте лучше всего забыть, не неся груза его ошибок. Увы, ему от этого легче точно не станет, а Триш... Ви опускает глаза, думая, что после того как она всё ещё продолжает тратить свою энергию стабильно на него, делать из неё ложную причину раздора слишком противно. За молчание положено платить молчанием. Ему совсем не хочется, чтобы Данте лишался подруги из-за его (пускай и окажется, что тысячи раз благой) лжи. ― Давай побыстрее, ― напоминает Триш. Ви медленно встаёт и старается не смотреть ни на нетерпеливо покачивающийся от сидения нога на ногу сапог, ни на блеск молнии, с каждым щелчком пальцев срывающуюся с рук Триш. Нога отзывается болью, но Ви не хочется себя жалеть ― это чувствуется и без того непривычным: тот, с кто был сыном Спарды, принимает в себя силу от рук демоницы с лицом его матери. Хотя бы потому, что это, выглядя со стороны видом пытки, оказывается даже ни на йоту никаким не наказанием. Только попыткой... сосуществовать? Видимо, так ― он лишился своих фамильяров и обрёк на пребывание рядом ту, кто не выносит хотя бы малейшего намёка на изначальную цель её бытия. Им бесполезно друг друга винить, чего-либо требовать, думать о жалости ― этот факт напоминает Ви, как много разницы между Триш и теми, кто стали воплощением его страхов и боли. Но у Триш есть то, ради чего он потерпит. Ради чего постарается не раздражать её ненужными вопросами обо всей им затеянной за спиной Данте лжи. От Триш пахнет каким-то терпко-удушливым парфюмом, лицо ― маска усталого, но сдержанного недовольства, словно её прервали перед чем-либо важным. Даже встав во весь рост, ещё баюкающий в груди впечатление от того неправильного уюта из сна, Ви кажется, что Триш смотрит на него свысока. А потом к горлу бросается слепящая вспышка, Ви хрипит от боли, но это того действительно стоит: теперь он ненадолго цельный. Ненадолго, но он ― настоящий Вергилий.