Мина

Бирмингем. Англия. 1996г.

Ритм сердца

рваный слабый колкий редкий тяжкий хилый как жало злющий тугой битый больной

      Ночь. Влажный февральский воздух колючими иголками впивается в кожу. Льдистым рисунком ползёт по дорогам и стёклам, медленно замораживает спящий город. Волчьими глазами мерцают в темноте редкие огни окраины, воет ветер на ползущую по небу полную луну. Чёрная машина с выключенными фарами тарахтит у торца серого заброшенного здания. В ней блондинка, застывшим неживым взглядом всматривается в ночную тьму. Вся, как есть, обратилась в слух, и ничего не слышит. Растущий страх пульсирует в ушах, бьёт в череп, сводит скулы. Страх заполнил её всю до кончиков ногтей и продолжает, уплотняясь распирать окостеневшее тело. Лицо — бескровная восковая маска, впалые щёки. В больших глазах, ещё вчера синих, царит недвижимый испуг, состаривший её на десять лет. И сердце, отмеряя стук до критической точки, высасывает из неё цвета́, питая силы. Она всматривается в проулок, стараясь уловить движение, тень, любое шевеление и до трясучки опасаясь увидеть… именно это шевеление, тень, движение.       «Я решу всё сам», — сказал муж и, не взглянув на неё, снял очки и отдал ей в руки. Вышел из машины, молча шагнув навстречу мелькающему сигаретному огоньку. Рослый парень выступил из темноты ему на встречу, и увёл Кунсайта за собой в безглазый дом напротив. Забыв дышать, Мина наблюдала, как фигура мужа потерялась в мрачном проулке.       Где-то там, возможно, был их сын.       Шли четвёртые сутки. Ужасный понедельник после выходных сплошного нарастающего кошмара, после пронзительно острой болезненной пятницы.

«Ваш сын у нас»

бесчувственно изрёк в трубке незнакомый голос в ответ на её поспешное звонкое приветствие… Одна короткая фраза изувечила душу. Вывернула наизнанку и обрушила на их жизнь сметающий сель. Покорёжив, уничтожила всё, что окружало Минако последние двенадцать лет: семью, друзей, деньги. Так легко сломалась, казалось бы, нерушимая действительность. Как декорация после заезжего театра.       Выкуп запросили такой… У неё потемнело в глазах. Каким-то дальним, заокольным отголоском сознания, где мигом померк блеск бриллиантов, очерствел шёлк песцовых шубок и с треском поломались шпильки Christian Louboutin, Мина понимала, — самим такую сумму не поднять. Вчера радушно-щебечущие «подруги» не подходили к телефону, сочувственно качали головой, сокрушались, ссылались на мужей, нестабильность ситуации, и давали советы: подождать, молиться и верить в лучшее. Коллеги мужа, раздувшись гусаками, интересовались, как продвигаются поиски и торопились скорее удалиться. Помочь никто не спешил. Никто не хотел рисковать своим капиталом.       Перед глазами по обледеневшему стеклу криво бегут воспоминания событий прошлого: не по годам серьёзный молодой мужчина встречает гимназистку и влюбляется в неё до одури. Теряет голову, рядом с ней превращаясь в ласкового котёнка. Два года ухаживаний, наполненных хмельной тоской, радостью и негой, пролетают, как день, сгорают в страсти, не оставив даже углей.       Тогда, рядом с ним, чувствуя себя уникальной и единственной, Мина много смеялась, танцевала, шептала ему о мечтах… И на третий год родила сына: белокурую копию себя с по-отцовски прямым пронзительным взглядом. Её ангелочек, кроха… тёплый упоительный комочек счастья, остановивший вихрь кутерьмы вокруг. Научивший её обходиться без вина, чутко спать, ловить переменчивые улыбки, и мгновенно запоминать новые рецепты вкусных блюд.       Временами, поглядывая на сына со смесью гордости и пронзительной тоски, она мечтала, как этот визгливый, своенравный комочек вырастет в выдающегося человека, станет достойным приемником и продолжит дело отца… Как постаревший Кунсайт, глядя сквозь узкие очки, скажет ей, что она подарила ему лучшую из возможных ценностей в этом мире, а она сдержанно улыбнётся ему и ласково обнимет, прильнув к источнику своего счастья.       Прямо сейчас мечты леденели и трескались. В этот самый миг февраль болью выжигал на её сердце призраков ушедшего прошлого. Слезами развозил по лобовому стеклу миражи невозможного будущего.       Три жутких ночи напролет Минако, срываясь на крик, орала мужу в лицо: «Что ты медлишь, идиот?! Надо всех поднять и перестрелять этих ублюдков!». Её трясло от гнева и беспокойства. Ужасом продирало при мысли о том, что она больше никогда не увидит сына. Хотелось услышать хотя бы его голос, чтобы этот кошмар скорее закончился; хотелось, чтобы муж обнял её, успокоил и пообещал, что всё непременно будет хорошо. Она бы ему поверила… Продолжала бы неустанно молиться, но безоговорочно поверила бы, если бы Кун попытался разделить её страх.       Время шло, росло напряжение, и она уже боялась каждого слова. С немой мольбой поднимая заплаканные глаза на мужа, стоило очередному детективу показаться на пороге их дома. Нервы сдали и от отчаяния, под оглушающий звон разбившейся надежды, она сорвалась в истерику. Горячие слёзы брызнули с новой силой; маленькие кулачки дробью забарабанили в мужскую грудь, словно стараясь пробить ледяную броню; злые слова полетели с губ… Как стена встав за своё кровное, Кун молча наотмашь ударил её по щеке, прекращая разгул истерики. Пощечина от мужа надломила в ней что-то важное… Опустошила. Ошеломлённая, чувствуя только горящую огнём пульсацию на щеке, Мина уставилась отсутствующим взглядом в одну точку. Это конец. Нет толка в криках, нет смысла в слезах. Никуда не деться в комнате с врагом…       Тонкие дужки очков в руке раскалённым железом обжигают пальцы. Холод пробрал до костей, заставляя цепенеть в страшном сне, начавшемся не то вчера, не то три дня… а может вечность назад. И горькая боль выползает из самого сердца, заполняя собой беззвёздную тишину ночи. Ворчливое фырчание мотора давно слилось с общим беззвучием, превратилось в часть, обязательный штрих жуткой реальности.       Выстрелы взорвали тишину. Раскатное эхо встряхнуло округу. Мина вздрогнула, не понимая, не желая понимать источник резкого звука, сдавившего ей горло. Тянет кашлянуть, а нет возможности даже дышать.       — Помоги мне! — резко раздаётся крик и муж возникает прямо перед ней. Припадает плечом к стеклу, крепко сжимая на руках сына. Вырывает Мину из оков жуткого сна, заставляет безконтрольную дрожь галопом бежать по всему её телу. Бросив очки и ломая ногти, она спешит открыть машину, выбраться, коснуться сына. Не удержалась на подкошенных ногах, и, прижав к себе любимое дитя, почти без чувств сползла на сиденье. Слёзы давно иссякли, но глаза не видят ничего. Понимается только стук сердца: тук.тук.тук-тук.тук, любимого, важного, самого нужного. И уже неважно, своё это сердце или пульс сына заполонили собой весь мир. Дрожат губы, пальцы, ноги. Дрожат слипшиеся в животе внутренности, выталкивая из горла болезненный смех. Хочется шептать благодарности всем богам и целовать бледные детские щеки. И совсем не хочется замечать грязный развод на стекле, оставшийся от ладони мужа. Хочется проснуться. Открыть глаза в родной спальне и, сжав край одеяла, беззвучно повторять себе: «Это сон. Сон. Всего лишь сон», — и снова заснуть, отогревшись в объятиях мужа. Вот только… Последний хриплый окрик Кунсайта годами будет вырывать её в новое утро:       — «Мина, уходи!»