The Wicked Witch Of The East, Bro!

– Я сейчас сдохну. Майк смеется – коротко и лающе, – сплевывая звук в кулак и кашляя. Он бегло оглядывается по сторонам, прежде чем вновь повернуться к Эдди с отпечатком улыбки на губах. – Не совсем то, на что я рассчитывал, когда спрашивал «как твои дела». – Ох, ну извини, что решил, будто ты желаешь услышать правду вместо дежурного «лучше всех». Эдди вздыхает и прячется за кружкой, мысленно благодаря себя за раннюю явку, позволившую заглянуть в собственный кабинет до собрания. Он думает о том, чтобы поблагодарить Бев – за кофемашину, – но вспоминает, что она обещала с чистой совестью слететь с катушек, если он заикнется об этом еще хоть раз. Он думает о том, чтобы поблагодарить Денбро – за то, что тот позволил кофемашине остаться, – но это, вроде как, взаимовыгодная сделка. К тому же, Билл опаздывает, так что спонтанный порыв быстро сходит на нет. Хэнлон хмыкает и хлопает его по плечу. Эдди давится кофе. – Какая порция за сегодня? – буднично уточняет Майк, закусывая усмешку в ответ на раздраженный взгляд вытирающего подбородок Каспбрака. – Лучше тебе не знать. – Так! Всем доброе утро! Билл вваливается в учительскую, спотыкаясь о порог и чуть не роняя кипу пожеванных жизнью и местным принтером листов. Эдди косится на часы. Девять ноль восемь. Он качает головой и делает еще один глоток, лениво наблюдая за суетящимся около своего стола Денбро. Тот копошится в бумагах, с необычайной уверенностью раскладывая их в абсолютно непропорциональные стопки. Билл вообще почти всегда выглядит так, будто осведомлен обо всём и держит это самое всё под контролем, хотя на деле большую часть времени паникует и сходит с ума. Но, надо отдать ему должное, достаточно незаметно для того, кто не знает, на что смотреть. Наверное, поэтому он и стал директором. – Ставлю десятку на то, что, сколько бы Эдди не выпил, Билл прикончил на чашку больше, – шепчет Бен, перегнувшись через Беверли. Майк подается навстречу, почти полностью наваливаясь на Эдди. Тот поворачивается к точно так же придавленной к стулу Марш и фыркает, когда она закатывает глаза. – Как мы узнаем, кто победил? – Можем спросить. – Не думаю, что кто-то из них реально ведет счет, – Эдди возмущенно ахает, и Бев тихо смеется, накрывая его ладонь. – Без обид, милый. – Только потому что это ты, – бормочет Каспбрак, беззлобно щипая ее за запястье и отпихивая Майка на место. Он как раз успевает сделать еще один глоток, когда Билл шлепает раскрытым блокнотом по столешнице, удовлетворенно вздыхает и призывает остальных к тишине. – Окей! Я рад видеть вас здесь вновь в полном… почти полном составе. – Типа у нас был выбор, ага? – шепчет Бауэрс – так громко, что Эдди слышит его с противоположного конца кабинета. Это будет долгий год, думает он, когда Бев снова берет его за руку. Он знает, что думает об этом в конце каждого августа на протяжении лет пятнадцати, если не тридцати. Он старается не задерживаться на этой мысли. – В прошлом году мистер Дюфрейн вышел на пенсию, и нам действительно очень повезло с тем, что один из его бывших студентов согласился приехать в Дерри и занять позицию учителя алгебры. И с тем, что он до сих пор никуда не с-сбежал. Билл неловко усмехается, чешет лоб и робко зыркает в сторону сидящего слева от Майка Стэна. Стэн мягко улыбается в ответ и кивает. Билл кашляет, утыкаясь в бумаги. Из-под воротника его зеленой рубашки выползает рваный румянец. Майк и Бен обмениваются взглядами, но Эдди многозначительно прихлебывает из кружки, так что они ограничиваются только этим. – Тем не менее, нас ожидает очередное пополнение в коллективе! Я бы хотел познакомить всех вас с одним молодым человеком… – Билл поднимает голову и машет кому-то в дверном проеме с широкой у-меня-все-под-контролем-улыбкой. – Заходи, Адриан, не стесняйся… – Не то чтобы я стеснялся… Денбро добродушно мычит, хлопая по спине миновавшего сдвинутые в угловатое подобие круга столы парня и по-отечески притягивая его ближе. Тот вскидывает брови, глядя на чужую ладонь, но остается на месте. Невысокий, чуть курносый и одетый слишком модно для такой дыры, как Дерри, он создает впечатление человека, которому не жаль пожертвовать часом сна для наведения тщательно продуманного беспорядка на голове. Билл лучится самодовольством. Эдди уверен, что дело в преимуществе в росте. – Это Адриан Меллон, и в этом году он будет проходить у нас стажировку в качестве практикующего преподавателя истории… – У-у-у, – Майк пихает Эдди в бок и наклоняется к его уху, – свежая кровь, м? – Заткнись, – шипит он, обхватывая кружку обеими руками и пытаясь скрыть собственную растерянность. – Нафига ты вообще ходишь на эти собрания? Хэнлон неопределенно поводит бровью и откидывается на спинку стула. – Из солидарности, – он смотрит на Адриана, на Каспбрака, туда и обратно, ухмыляясь и вытягивая ноги. – И ради шоу. Денбро снова хлопает Меллона по лопаткам. Тот слегка кривится, сгибаясь под давлением, но удерживает нейтрально-вежливое выражение лица. Беверли негромко прыскает в кулак. – Хочешь рассказать немного о себе? – Билл ободряюще кивает ему и наконец отходит в сторону, возвращаясь к бумагам. Адриан вздыхает, выпрямляется и поводит плечами. – Ничего, что было бы жизненно важно сообщить прямо сейчас. К тому же, я за равный обмен информацией. – И поэтому ты пошел в учителя? – Эдди приосанивается под его взглядом, неторопливо отпивая кофе. – Что, предложишь студентам сыграть в двадцать вопросов?.. – Если это повысит их вовлеченность в предмет, предложу. Всё лучше бесполезной диктовки. Бен присвистывает и смеется, когда Беверли пинает его под столом, хотя ее губы тоже заметно подрагивают. Откуда-то со стороны Бауэрса доносится громкое улюлюканье, и Майк вслепую кидает в него скомканный лист из блокнота. Адриан непонимающе хмурится. Эдди скрипит зубами. – О, н-наверное, с этого надо было начать, – Билл издает сдавленный звук, переступая с ноги на ногу и закатывая рукава свитера до локтей. Он делает так каждый раз, когда нервничает. Или когда ему жарко. Эдди думает, что свитер поверх рубашки в августе мог напялить только идиот. Или Билл. – Адриан, это Эдвард Каспбрак – наш преподаватель истории. Он будет курировать твою практику. Меллон сглатывает и снова разворачивается к Эдди, слегка бледнеет, но выпячивает подбородок и улыбается, кивая. Эдди вздергивает бровь и кивает в ответ. – Тесновато здесь, – бормочет Бев, и Майк согласно хмыкает, но ничего не добавляет. И на том спасибо. – Хорошо. Если вопросов нет, ты можешь занять любое свободное место до конца собрания. Денбро изображает какой-то невнятный жест рукой, вновь утыкаясь в записи, и Адриан быстро осматривает кабинет, прежде чем его глаза сужаются. Он решительно направляется к пустому стулу около Дона Хагарти. Тот отрывается от припрятанной на коленях книги и удивленно таращится на устраивающегося рядом Меллона ровно мгновение, за которое его лицо успевает сменить минимум три оттенка розового. Он возвращается к книге. Адриан откидывается назад, изредка переключая внимание с Билла на затылок Дона. – Даже. Не. Начинайте, – цедит Эдди. Майк с Беном вздыхают с неприкрытой досадой, прерываясь на середине движения. Они вернутся к этому позже, Эдди уверен. Они всегда возвращаются. Он сказал бы, что ненавидит это, если бы был уверен, что не солжет. – К другим новостям, – Билл сутулится над блокнотом и надевает очки, но уже через секунду стягивает их вновь, расплываясь в улыбке. – Ремонт в подвале и примыкающем к нему крыле полностью завершен… – Да неужели, – откликается Одра, со скучающе-сожалеющим видом рассматривающая свои коротко состриженные ногти, – значит, мне больше не придется предоставлять лабораторию для уроков литературы? – Это… б-буквально точно такой же по планировке кабинет, – Денбро поджимает губы, упорно игнорируя испытующий взгляд Филлипс, – наличие микроскопов и прочего оборудования не делает его лабораторией… – Это буквально главный отличительный признак… – …к тому же, альтернативой был только спортивный зал. Вряд ли он подошел бы для лекций… – Отчего же? Такая акустика!.. – Боже, они ведь сходили всего на пару свиданий… лет пять назад, – Марш прикрывается ладонью, поворачиваясь в сторону Эдди, который устало наблюдает за перепалкой, как за партией в пинг-понге, – а грызутся как женатая парочка. – Ну, не всем повезло соскочить с первого, – он поддевает ее плечо своим, и Беверли согласно цокает языком. – Тем более, ты ведь сама говорила – она не всерьез… – Да, ей просто нравится трепать ему нервы, – Бев щурится, разглядывая к этому моменту полностью вовлеченного в спор раскрасневшегося Денбро. – Не могу сказать, что не понимаю этого… – Зато я могу, – Эдди отпивает остывший кофе и морщится от его крепости. – Мне нравится Одра, но Билл мой лучший друг. Я не особо горю желанием знать, что именно у них произошло, но еще меньше мне хочется чувствовать себя ребенком, ставшим свидетелем ссоры предков. Марш усмехается и тихо сталкивает их кружки. – Обратная сторона служебных романов. Эдди косится в сторону Стэна, который утыкается в раскрытый на пустом развороте блокнот и изо всех сил изображает полнейшее безразличие к происходящему. Он возвращается к Беверли, с недоверием рассматривая ее невозмутимую полуулыбку. – Вы с Беном буквально женаты. Бев только пожимает плечами, заправляя прядь волос за ухо и с нежностью глядя на обручальное кольцо. Она делает так иногда. До сих пор. Даже год спустя. – Из любого правила есть исключения. – …и если однажды нам п-п-придется перенести тренировку по бейсболу в к-к-кабинет химии – мы это с-сделаем, – Билл замолкает, растерянно моргая в ответ на тихое хихиканье Одры, после чего резко отворачивается и снова натягивает очки. – То есть… нет. Конечно. Это… фиг-гура речи. Прошу прощения. И никаких мяч-чей в аудиториях! Он выставляет указательный палец в сторону Бауэрса, который невинно скалится, разводя руками и подмигивая Эдди. Тот кривится, подавляя невыносимое желание послать его прямо при всех. Он думает, что точно не станет сдерживать себя, если та история с разбитым окном повторится снова. Даже при Денбро. Даже при учениках. – К слову о литературе, – продолжает Билл, и Эдди со вздохом выныривает из воспоминаний, отмечая, как Бен начинает ерзать на стуле. – Вы, должно быть, в курсе, что в этом учебном году у нас освободилось место преподавателя в связи с… несчастным случаем, произошедшим с мистером Торренсом… – Это тот, который зарубил топором котёл в подвале во время зимнего бала? – ровным голосом уточняет у Майка Стэн, на что Хэнлон так же полусонно кивает, зевая с закрытым ртом. – Несчастный случай, – Эдди качает головой и сдавливает переносицу, – да у него крыша поехала!.. – Все там будем, – бормочет Бен. – …действительно удача – получить такого сотрудника в наш штат! Он отличный специалист с большим опытом… – Который опаздывает уже на двадцать минут, – замечает Дон. Адриан прыскает, не отрываясь от записей. Хагарти смотрит на него с удивлением и смущением, неуверенно улыбаясь на неразборчивое неплохо. Эдди закатывает глаза. – Он должен был прилететь из Нью-Йорка прошлой ночью, – Билл чешет в затылке и нервно теребит дужки очков. – Возможно, его рейс задержали… – …или он просто проспал, – заканчивает за него новый голос – слишком громкий для такого маленького помещения. Достаточно резкий для того, чтобы Эдди подавился кофе. Снова. – Вот дерьмо. Стоило все-таки воспользоваться твоим предлогом, да? Денбро вскидывает лицо и расплывается в улыбке, делающей его моложе на десяток лет. Он качает головой, закусывая губу, и машет рукой. – И почему я думал, что все пройдет гладко, если дело касается тебя?.. У Эдди холодеют внутренности, когда в поле его зрения возникает долговязый мужчина с копной темных непричесанных вихров. Он широким шагом обходит столы и направляется к Биллу, сгибаясь с высоты своих шести футов для того, чтобы сгрести Денбро в охапку. Билл хлопает его по спине, и из-под толстой оправы очков новичка выползают морщинки, когда он жмурится. Эдди прошибает дрожь. Какого черта, думает он, хватаясь за сидение стула. – Какого черта-а-а? – тянет Бев, обмениваясь взглядами с такими же потрясенными Беном и Майком. – Знакомьтесь, – Билл отлепляется от мужчины, продолжая обнимать его за плечо, из-за чего его локоть изгибается до смешного неестественно. – Наш новый преподаватель литературы, Ричард Тозиер… – Просто Ричи, – поправляет тот, поддевая очки на носу и усмехаясь. – Серьезно, Билли, мы же не в школе… хотя, погодите-ка… – Какого черта?! Эдди дергается из-за реплики внезапно включившегося Стэна, не понимая решительно ничего – ровно до тех пор, пока Ричи не разворачивается к ним. Его брови взлетают вверх, когда он видит Бена и Беверли, и Эдди прикусывает язык, потому что потом очередь доходит до него, и Тозиер бледнеет. Челюсть напрягается; кажется, будто он вот-вот скажет что-то, и Эдди почти слышит, как в его собственном мозгу щелкает рубильник бей-и-беги, но затем тот наконец смотрит на Уриса, и – – Стэнли?! – Что происходит? – бормочет Хэнском, и Эдди хочется закричать. Возьми себя в руки, думает он, жмурясь и концентрируясь на вдохах и выдохах. Мать твою, возьми себя в руки… – Эдди, – Майк наклоняется ближе. Каспбрак почти ощущает тепло его тела. – Ты в порядке? Нет. – Да, – он улыбается, не открывая глаз. – Кажется, последняя порция кофе была лишней. Кажется, я сейчас сдохну, хочет добавить он, но не добавляет. Майк кладет руку между его лопаток, и Эдди удается вздохнуть ровнее. Думай о хорошем, говорит он себе. Думай о Майке. – Не едешь в Портленд летом? Эдди глотает теплое пиво и морщится. На ферме знойно. Пот стекает по шее за шиворот футболки. Пахнет сеном и немного навозом. – Нет? – он жмет плечами, будто оправдываясь за вопросительную интонацию, и вяло отмахивается от мухи. – Я ведь всегда возвращаюсь после учебы. Ну, знаешь. К маме. Майк гудит, подсыпая корм поросятам и ласково почесывая одного из них за ухом. Эдди вздрагивает. – Да, таков план. Был, – он усмехается в ответ на скептический взгляд и приподнимает бровь, – но ты рассказывал, что встретил кое-кого. Там, в Портленде. Ах, это. – Мы… расстались, – Эдди снова дергает плечом, припадая губами к теплому стеклянному горлышку. – Ты не выглядишь грустным, – замечает Хэнлон, откупоривая новую банку и заваливаясь около амбара рядом с ним. – Что, она оказалась стервой? Эдди прикрывает глаза. С Майком всегда было так. Просто, спокойно, надежно. Стабильно. Иногда он задает вопросы вроде этого, но Эдди понимает, что может не отвечать. Что может соврать, и даже если Майк догадается – а он догадается, потому что из Эдди паршивый лжец, – он не подаст виду. Потому что по какой-то невероятной причине он ценит комфорт Каспбрака больше, чем кто-либо еще, включая его самого. Эдди взвешивает «за» и «против». Эдди кусает щеку и растерянно чешет щиколотку под задравшимися штанами. Он чувствует себя ужасно грязным, но он жутко соскучился по Майку и по их еженедельным встречам здесь, в Дерри, в те недолгие часы, что ему удавалось сберечь от цепких лап нуждающейся матери. Весь прошлый месяц он провел в Портленде, в общежитии, закопавшись в учебники и конспекты, покидая комнату лишь для сдачи экзаменов и прогулок до таксофона в соседнем кампусе, потому что Медвежонок, я не слышала тебя уже целую вечность, ты же знаешь, как я тоскую, пожалей мое бедное сердце. Откровенно говоря, эти четыре недели стали благословенным глотком свежего воздуха, необходимым ему перед грядущим годом, который он вынужден будет провести дома, практикуя в местной школе и ухаживая за Соней, и боже, ему всего двадцать один, но как же он заебался. В конце концов, он никогда не говорил об этом вслух. Конечно, в две тысячи втором люди не шарахаются от ему подобных как от разносчиков заразы – спасибо интернету и медицинским журналам с их исследованиями, которые все равно никто не читает, – но это не делает вещи… легче. Не освобождает его от этого всепоглощающего парализующего ужаса и ощущения собственной неправильности. Он еще работает над последним, но уже начинает осознавать свое бессилие перед первым. C'est la vie, и все такое. Майк опускает ладонь на его спину, будто мысли Эдди разлились в раскаленном воздухе густым осязаемым маревом. На самом деле, это просто Майк. Он всегда чувствовал его, как никто другой – ну, может, кроме Билла, но те далекие времена, когда их было трое, растворились в босоногом детстве, запеклись коркой на разбитых коленках, оборвавшись с виноватой улыбкой Денбро, садящегося в самолет до Нью-Йорка. Эдди его не винит. В конце концов, он сбежал от призраков прошлого. Эдди бы тоже сбежал, вот только его прошлое вполне себе живое и нуждающееся в еженедельных визитах и звонках. Билл не навещает. И не звонит. У Билла новая классная жизнь. Двум неудачникам, с которыми он ныкался от шайки Бауэрса, исследовал самые отвратительные закоулки пустоши и спасался, спасая в ответ, в ней не место. И это нормально, наверное. Зрелость, чтоб ее. Так что теперь их двое. А значит, нет никаких «за» и «против» – не здесь, не в компании единственного человека, из-за которого Эдди все еще видит смысл влачить свое никчемное существование в худшем месте на земле дальше. Есть только Эдди и Майк. Майк и Эдди. Он вздыхает, поджимая губы. – Это… не она. Майк задумчиво хмыкает и хмурится, сдвигая бандану выше на лоб и почесывая бровь. – …он оказался стервой? – Что… нет. Что? – Эдди разбито смеется, отставляя пустую бутылку и растирая влажное лицо руками. Майк тоже смеется и стискивает его плечо. Он улыбается – так ярко и чисто, что узел в груди Каспбрака ослабевает. – Он был… нормальным, наверное? Просто… не знаю. Так было нужно. Я не любил его… так, как он того заслуживает. – Уф-ф-ф… жестоко, мистер сердцеед, – Майк хохочет, когда Эдди пихает его под ребра, и притягивает ближе к себе за шею. – Ну и к лучшему. Ты тоже заслуживаешь любви, ты же в курсе? У Эдди вдруг щиплет в носу, так что он просто рвано кивает, утыкаясь носом в пропахшую потом рубашку Хэнлона. Его слегка потряхивает, но Майк все еще улыбается и гладит его по пунктирной линии позвоночника, а значит, он все сделал правильно. – Спасибо, что сказал мне, – тихо добавляет Майк, протягивая ему новую бутылку пива. – Надеюсь, тебе немного легче. Конечно, он понимает. Это же Майк. Эдди жмурится, оглушенный сокрушительной волной благодарности, и улыбается в ответ, с глухим стуком соединяя стекло с железной банкой. – Намного легче, чувак. Так что спасибо тебе. – Эти ребята всегда к вашим услугам, – напевает Хэнлон, дергая себе за мочки ушей, и Эдди прыскает, снова толкает его в бок, а потом отпускает себя и смеется в голос. Он редко делает это, но сейчас действительно хороший момент. Эдди моргает, пробегая по второй строке таблицы в четвертый раз и все так же не улавливая смысла. Он жмурится и сдавливает переносицу, отмахиваясь от невнятного беспокойства Майка, прежде чем вернуться к выданному Биллом расписанию. Господи, ему нужно начать нормально спать. Если верить распечатке, приправленной неразборчивыми карандашными пометками Денбро, он все еще ведет историю во всех старших классах. Треть часов с октября, правда, придется пожертвовать Меллону, и половину из них он должен будет курировать очно, в то время как второй половиной займется… миссис Керш? Он перестает щурится и исподлобья косится на седовласую женщину за противоположным столом. Эдди почти уверен в том, что три года назад она курировала Дона, когда тот проходил практику в качестве стажера по испанскому. И что до прихода Одры она преподавала химию. А еще раньше – геометрию. У него самого. Лет так двадцать пять назад. Он совершенно точно не в курсе, какая специальность числиться за ней по бумагам и, к его ужасу, как ее зовут, но мысль о том, что миссис Керш древнее, чем сама гребаная старшая школа Дерри, почему-то кажется вполне естественной и удивительно успокаивающей. Ну и ладненько, думает Эдди, соскальзывая взглядом на ее соседа и рассеянно впиваясь ногтями в основания ладоней. Потому что – ну, свободные места оставались только рядом с ней и Бауэрсом. К последнему добровольно подсел бы только слепой. Тозиер же, несмотря на толщину иллюминаторов на своем лице, таковым не является. По всей видимости. Эдди пытается. Он правда пытается возмутиться. Тому, насколько отвратительна его рубашка с блядскими ананасами, или тому, насколько неухоженной выглядит его я-не-ночевал-дома-трое-суток-и-горжусь-этим-щетина, или тому, как он громко цокает из-за чего-то в его расписании, нарушая ровный ропот, повисший в помещении, но проблема в том, что у него не выходит. Проблема в том, что единственная ясная мысль в голове Эдди – какой же Ричи большой. Он разворачивается к миссис Керш, которая бормочет что-то, склонившись над своим листком, и Эдди думает: ох, она опять забылась; но та вдруг смотрит на Ричи, начиная едва ли не ворковать, и Ричи подается ближе, чтобы расслышать ее как следует, и Эдди пялится на разворот его плеч, на то, как он весь группируется, все еще возвышаясь над миниатюрной женщиной, на то, как она касается его руки своей ладошкой, на то, как Ричи откидывается назад и смеется, прикрывая глаза, и… – Ого! Неужели кое-кому придется работать меньше пятидесяти часов в неделю? Эдди дергается на месте, едва не толкая склонившуюся над его листком Бев. Она разгибается, смакуя горящее лицо Каспбрака с долгие полминуты, а затем вдруг подмигивает, и он думает: Иисус, за что? – Я знаю, – мычит он, потирая лоб и подпирая щеку кулаком. – Катастрофа. – Ты больной, – Марш хлопает его по спине, поджимая губы в ответ на выразительный взгляд. – Это называется «любить свою работу». «Любить свою работу», это Беверли Марш. Знакомьтесь. – Боже, как же я соскучилась по твоему бубнежу, – вздыхает Бев, подхватывая его под локоть и прижимаясь теснее. Эдди ничего не может поделать со своей совершенно тупой улыбкой. Не то чтобы он старался. – Мы все лето таскались друг к другу в гости. – Да, знаю, но это не то, – она смотрит снизу-вверх и аккуратно касается указательным пальцем кончика его носа, – а вот видеть эту очаровательную брюзжащую мордашку каждый день… – Всё, я понял, понял, – тихо смеется Эдди, отпихивая ее в сторону и вздергивая бровь, – поосторожнее с такими заявлениями. Ты, как-никак, замужняя дама… – Всё путем, – отзывается Бен, все еще изучающий свой график. Он не глядя показывает им большой палец. Эдди бормочет невнятное предатель, зыркая на таблицу перед ним с чем-то средним между отвращением и отчаянием. – По крайней мере, мне оставили клуб дебатов, – отмечает он, напоминая себе подготовить список тем и тренинг для начинающих. – Будто после прошлогодней победы на региональном турнире могло быть иначе, – Бев закидывает ногу на ногу и фыркает так, будто принимает это за личное оскорбление. – Ну, мы так и не дошли до финала в Нью-Йорке, да и большая часть команды выпустилась, так что… – Так что ты наберешь новую и сделаешь ее чемпионом. – Марш бросает на него особенный взгляд – утомленный и слишком теплый, будто она говорит с несмышленым ребенком, а не с сорокалетним мужиком. Это бесит. И заставляет чувствовать… что-то. Она отворачивается и добавляет: – Хватит недооценивать себя. Ты и без меня знаешь, что это место тебя не заслуживает. Эдди не знает. Он знает, что хорош для этого места, но не думает, что слишком. Однако так искренне думает Беверли, и – что ж, ладно. Он все равно слишком трезв для Этого Разговора. Он смаргивает пелену и невольно поднимает голову. Ричи все еще улыбается, перебрасываясь редкими фразами с миссис Керш и изредка косясь на Стэна. Эдди хотел бы иметь силы возмутиться тому, насколько отвратительно обаятельна эта улыбка, или тому, какими непозволительно мягкими кажутся его кошмарно растрепанные волосы, или тому, как он уже успел найти общий язык с кем-то в этой школе – честное слово, миссис Керш, какого хрена? – но не может. Единственная ясная мысль в голове Эдди – он почти не изменился. Но только почти. Ричи вдруг переводит взгляд со Стэнли на него, замирая с широко распахнутыми глазами. Они так и пялятся друг на друга какое-то время; Эдди кажется, что еще мгновение – и он взлетит на воздух вместе со стулом, на котором сидит, но одно мгновение сменяется другим и третьим; потом уголок губ Тозиера дергается, и Эдди даже не понимает, в какую сторону; он отворачивается так резко, что у него звонко щелкает где-то в шее, и сцепляет зубы, хватаясь за лист со своим графиком. Его руки дрожат. Он не движется до конца собрания. – Ох… чуть не забыл, – Билл вскидывается, неловко взмахивая руками в попытке привлечь внимание не успевших сбежать коллег, – наверное, нам стоит собраться в «Долларе» и отдать дань традиции достойной встречи новичков… – У нас буквально нет такой традиции, – шипит Каспбрак. Беверли хихикает, сталкивая их колени. – …так что все желающие могут подтягиваться… к семи часам? Думаю, это не слишком поздно? Денбро беспомощно озирается по сторонам, наблюдая за тем, как остальные собирают вещи. Он вздыхает, стягивает очки и сгребает использованную бумагу в кучу. – Увидимся в баре, – Майк хлопает Эдди по спине, прежде чем подняться и направиться к выходу. Тот таращится ему вслед, бессильно открывая и закрывая рот. – С чего он взял, что я пойду? – А ты не хочешь? Каспбрак косится на Денбро, активно переговаривающегося о чем-то с Ричи, и со злостью проводит ладонью по сгибу листка с расписанием. – Я хочу в кои-то веки выспаться. Остальное вторично. Бен сочувственно поджимает губы, клюет Беверли в щеку и спешно удаляется. Это странно. По крайней мере, Эдди думает так, пока Марш не поворачивается к нему с плохо скрытым беспокойством на лице, и тогда – ну, тогда все становится ясно. – Ты кажешься… немного нервным, – осторожно замечает она, дожидаясь, пока он справится с хаосом в собственном портфеле. – Ну, я волнуюсь немного, знаешь? Новый учебный год, все дела… – Эдди натянуто усмехается, избегая ее пристального взора и поворачиваясь в другую сторону. Билл смотрит на Ричи с горящими глазами. Тот тихо произносит что-то, заставляющее Денбро расхохотаться и едва не свалиться со стола. – Я бы поверила в это дерьмо, если бы знала тебя чуть хуже. Эдди вздрагивает, возвращаясь к Беверли, которая выглядит так, будто ей известно всё, включая то, что не известно даже ему. То есть как обычно. – Если ты правда не хочешь идти… – Заходи в гости? То есть, прямо… сейчас? На ланч. Как в старые добрые. Ее улыбка надламывается – и тут же оттаивает; складка между бровями разглаживается, и Эдди думает: черт возьми, я так по тебе скучаю. Она соединяет их руки, и холод внутри становится терпимее. – Только если позволишь вытащить тебя в «Доллар». – Я позволю тебе все что угодно, но… – он встает и ждет, пока Бев присоединится к нему, рефлекторно вскидывая голову и натыкаясь на взгляд темных глаз из-за толстых стекол очков, – …пожалуйста, давай уйдем прямо сейчас. – Ладно-ладно, господи, остынь, – Беверли берет его под локоть, поправляет подол юбки и ухмыляется. – Понятия не имею, что с тобой происходит, но, полагаю, моя обязанность – привести тебя в рабочий настрой. – Ты имеешь в виду настрой для выпивки? – Разумеется. Она смеется и звонко целует его в висок, направляя к двери в коридор. Эдди все еще ощущает этот взгляд – зуд между лопатками, участок горящей кожи размером с пенни, до которого хочется дотронуться, который хочется расчесать до крови. Он сжимает челюсти и улыбается Марш, выдыхая только на улице. Он пытается не думать об этом. Он пытается думать о чем-то хорошем. Например, о Бев. – Ты… не можешь здесь курить. Бев приподнимает темные очки на лоб и щурится, лениво поворачивая голову в его сторону. Пепел с кончика сигареты падает на плед. Эдди передергивает. – А вот и могу, – она медленно затягивается и обводит рукой пространство вокруг себя, проводя двойную линию выдыхаемой струйкой дыма. – Я на улице. И это не ложь. Но это не то, что Эдди имел в виду. Он хмурится, пока достает с нижней полки стеллажа ящик с инструментами, пока заводит машину и на холостом ходу подталкивает ее к выезду из гаража, к естественному свету, пока гасит мотор и хлопает дверью – возможно, чересчур громко, – пока открывает капот и бросает взгляд через плечо на невозмутимо подставляющую лицо солнцу Марш. Та кутается в покрывало и ерзает, устраиваясь поудобнее в старом прохудившемся шезлонге и улыбаясь неизвестно чему. И – вот оно. Шезлонг. Тот самый, из жесткой ткани, в бело-синюю полоску, на котором Соня так любила проводить летние вечера. Тот самый, на котором она «гуляла» в свои последние годы. Тот самый, что уже давно скрипит изъеденными паразитами и временем суставами, и который он все никак не может выбросить. Он говорит себе, что ему некогда. И это – ложь. Эдди склоняется над двигателем, закатывая рукава перепачканной в машинном масле рубашки до локтя. Он думает о том, что сказала бы мать, будь она жива. На то, что какая-то девица курит в ее шезлонге, завернувшись в ее плед, на ее дворе. На то, что Эдди в принципе привел ее домой, позволил остаться, поселил в ее комнате. Наверное, она бы вышла из себя. Или разыграла бы очередной приступ. Или словила бы настоящий. Она бы причитала, что это совершенно безрассудное, опрометчивое решение, влекущее за собой самые кошмарные последствия; она бы взывала к его совести и здравому смыслу, настаивая на том, что это ненормально, нездорово, неправильно, если он не собирается на ней жениться; она бы простирала к нему руки, цеплялась бы за запястья, смотрела бы на него так, будто он ее предал. И, наверное, он и правда ее предал, ведь мой Медвежонок Эдди никогда бы не сделал ничего подобного. По крайней мере, он так считал. Тогда, в сентябре, когда Бев позвала его в бар, потому что ей нужна была компания и первые прочные связи на новом месте, а ему – повод отвлечься от бардака в голове и бесконечной пустоты в грудной клетке. Когда он спросил у нее, нашла ли она жилье, и Марш только скривилась, признавшись, что после развода едва ли может потянуть съем квартиры, поэтому пока ‘тусуется’ в отеле «Холидей». Когда он выпил еще, и еще немного, и чуть-чуть вдогонку, а затем предложил пожить у него – за чисто символическую плату и исключительно из благородных побуждений. Тогда, в сентябре, в том баре, она смерила его скептическим взглядом, пожевывая апельсиновую корку из своего коктейля, и заявила, что он кажется «слишком дружелюбным для главной сучки Дерри». А на его резонный вопрос только смущенно потупилась и призналась, что, возможно, подслушала разговор некоторых учеников. И Эдди, закатив глаза, фыркнул и выпил снова, потому что – ну, конечно. Он же главная сучка Дерри. Надо соответствовать. Тогда, в сентябре, он считал, что бросает вызов призраку матери, поселившемуся в его доме – внутри него самого, – словно и не было этих четырнадцати месяцев долгожданной свободы и одиночества. Он считал, что бросает вызов самому себе, что хватается за шанс сбежать из порочного круга, в котором злоба, отчаяние и вина гнались друг за другом, кусая хвосты и наступая на пятки на манер тройного уробороса. Он считал, что делает шаг вперед. Что движется… куда-то. Сейчас, месяц спустя, копошась в моторе и смаргивая соленый пот, струящийся по лбу, он вновь злился. Не на Бев, свернувшуюся в кокон и жадно ловящую холодные лучи осеннего солнца. И даже не на Соню, все еще нашептывающую ему что-то о том, что он делает все не так. Он злится на себя – на то, что его злят мелочи, от которых он так мечтал избавиться, и которые впились в само его существо занозами, раздирая глотку немым криком и заставляя извиваться на липких простынях по ночам. Которые сделали его главной, мать его, сучкой Дерри. Это он, это все в его голове. Он всегда это знал. Просто предпочитал думать, будто не знает. – Хорошая машина, – замечает Бев. Она отрывается от своей книги и поворачивается на бок, опираясь на локоть. – Импала? – Нова, – Эдди шмыгает, разгибаясь и чуть морщась от тянущих ощущений в пояснице. Он вытирает ладони тряпкой и подходит к оставленной у стены бутылке воды. Беверли хмыкает, продолжая разглядывать разинутую пасть авто. – Ты кажешься очень… вовлеченным. Ну, знаешь. В неё и в… процесс, – она взмахивает свободной рукой, заключая весь бокс вместе с Эдди в единое пространство. – Гонишь, – фыркает Эдди, отворачиваясь, чтобы вытереть лицо отдельным полотенцем. Он напоминает себе забрать его в стирку. Запах кондиционера почти выветрился. Бев цокает, садится и собирает волосы в короткий неаккуратный хвост, прежде чем вернуться в прежнее положение. Она натягивает рукава старой фуфайки Эдди по самые костяшки и зарывается покрасневшим носом в высокий ворот. Невзирая на относительно скромные габариты самого Каспбрака, Марш умудряется почти утонуть в кофте, и он невольно вспоминает ее немногочисленные рассказы о Томе, с чуждым ему трепетом думая о том, как много Силы кроется в этом маленьком теле. – Я имею в виду, это здорово – то, как ты возишься с ней. Так… регулярно и воодушевленно. Это, вроде как, восхищает. И забавляет. – Что тут забавного? – Эдди отбрасывает полотенце в корзину у двери в дом и выходит наружу, облокачиваясь на внешнюю стену и скрещивая руки. – То, что у меня есть хобби? – То, что когда все нормальные люди идут в церковь, ты идешь в гараж. Они пристально смотрят друг на друга несколько долгих мгновений, пока с губ Эдди не срывается смешок. – Что-то ты не торопишься на службу. – А я никогда и не относила себя к нормальным. Марш поводит плечом, с прежним любопытством изучая распахнутый капот шевроле. Каспбрак неосознанно ежится, словно она вглядывается в него самого. Он возвращается к машине, решая провозиться с мотором еще немного – короткая отсрочка, которую он позволяет себе для того, чтобы собраться и заземлиться. Чтобы пустить в ход руки, отключить голову и не думать обо всем… этом. Бев права, черт бы ее побрал. Он и правда любит это, как любит сам автомобиль – единственное, что осталось от Фрэнка Каспбрака, не считая того пледа да пары рубашек и жилеток, великоватых ему в груди и благополучно не донесенных до свалки наравне с шезлонгом. Нова выглядела хорошо, но функционировала чуть лучше жестяной банки в том далеком восемьдесят пятом, когда отец прикатил ее, пыхтящую и чихающую, с какого-то аукциона в соседнем городе. В ней всего два места, и, наверное, это считалось довольно странным выбором для порядочного семьянина с ребенком и не самой миниатюрной женой, но Эдди, если честно, было плевать. Он до сих пор помнит ту единственную поездку по округе – финальную на недолгом веку мучительно умирающего движка: он высовывает руку в открытое окно по самую шею, и они едут слишком медленно для того, чтобы можно было действительно почувствовать ускользающий сквозь пальцы ветер, но солнце светит ослепительно ярко, из магнитолы доносится что-то дребезжащее-проникновенное, отец уверенно обхватывает руль и добродушно смеется над его невнятными попытками подпевать незнакомой песне, ему пять, и он счастлив. Вскоре Фрэнка не стало. Нова медленно ржавела в гараже, пока в предвыпускном классе Эдди не показал ее Хэнлону, который научил его всему, что знал сам. В их последнее лето втроем они втиснулись на два сидения и доползли до карьера, где встретили первый рассвет взрослой жизни. Через сутки Билл улетел в Нью-Йорк – растворился за ограничительной линией у ворот, обняв их на прощание и шепнув Майку пресловутое присматривай за ним, думая, что Эдди не слышит. Эдди услышал, но ничего не сказал, потому что сильная горячая рука Хэнлона – единственное, что удерживало его на ногах, вынуждая пялиться на неумолимо удаляющийся ярко-красный ранец, панцирем заслонивший костлявую спину, с прихрамывающим на одно колесо потасканным чемоданом на прицепе. Тем же вечером Майк начал готовиться к осени на ферме, а Эдди вернулся домой, где выслушивал очередную растянувшуюся до ночи лекцию матери о своем безответственном поведении, рассеянно вертя ключи в кармане и мысленно отсчитывая оставшиеся до отбытия в Портленд дни. Ему тридцать пять – тридцать шесть через месяц, – и он все еще не знает, что делает. Зачем хранит вещи, якорем привязывающие его к прошлому. Почему каждое воскресенье ныряет в масляное нутро давным-давно приведенной в порядок тачки. На кого и за что злится на самом деле. Что останется после него. И кому. – Почему ты ездишь на работу на велосипеде? Эдди моргает, озираясь на Беверли. Она смотрит на него – будто бы рассеянно, если судить по расслабленному выражению лица, – но четыре недели, проведенные под одной крышей, говорят ему о том, что все не так просто. – Это полезно для здоровья. И для экологии. – Что насчет зимы? Или очень жарких дней? – Есть автобусы. И те две длинные штуки, что растут у тебя из задницы. Бев коротко смеется – воздух звенит и вибрирует, тишина вокруг них трескается и осыпается зефирной крошкой. Он слышит, как она ерзает в шезлонге. Как тот скрипит каждым своим сочленением. – Тебе просто повезло, что ты живешь недалеко. И что я согласилась ездить на велике вместе с тобой. – Да уж, что бы я без тебя делал. Эдди хмыкает и швыряет в нее грязную тряпку. Марш кривится и показывает ему средний палец. – Ладно. А кличка? – она закидывает ногу на ногу, поправляя плед на спине и подпирая подбородок запястьем. – Ты из тех фанатиков, которые называют своих малышек женскими именами, м? Каспбрак возмущенно вздыхает, разворачиваясь на пятках и ударяя ребром одной ладони по другой. – Я что, похож на отбитого? Беверли прыскает и хохочет, запрокидывая голову. Плед соскальзывает с ее плеч, но она не обращает внимания, стягивая очки и вытирая влагу с ресниц. Эдди тоже смеется, хоть и не до конца понимает, над чем. – Слушай… прости, – вставляет он, когда они оба успокаиваются и переводят дух. – Сегодня я… особенно говнюк. Просто, ну, знаешь, бывают… дни. Он неловко трет шею, слегка вздрагивая от того, что Марш вдруг оказывается совсем рядом и мягко дотрагивается до его локтя. – Знаю, милый. Все в порядке, – она поглаживает его по спине и ярко улыбается, поглядывая на небо. – Уже поздно. Пойдем внутрь. Я приготовлю нам ужин, а потом мы врубим какое-нибудь тупое шоу и попытаемся пустить корни в диван. Как тебе план? Бев смотрит на солнце. Эдди смотрит на нее. Она так и не задала ему главный вопрос. Так и не поинтересовалась, почему он не водит машину, над которой горбатится каждые выходные. Он бы не смог ответить, и она будто знает об этом – знает и молча усмехается, щурясь из-за заползающих в гараж косых лучей. С растрепавшимся хвостом огненных волос, завернутая в шерстяной кокон слишком большой кофты, уютная и немного сонная, со следом арахисовой пасты в уголке губ, она так неожиданно и обезоруживающе красива, что Эдди становится больно дышать. Словно он впервые за долгое, долгое время вернулся Домой. – Только не ту хрень, на которую мы похерили всё прошлое воскресенье, – откликается он севшим голосом, кашляя в кулак. – Нам обоим на работу завтра. Не хочу клевать носом первые три урока. Она оборачивается и хихикает, хлопая его по руке. – Договорились. Никакого «Холостяка». Пританцовывая, Бев движется к двери, ведущей из гаража в гостиную. Выбившиеся из прически локоны подпрыгивают при каждом ее шаге. Эдди закрывает капот и ворота, подхватывает тряпку и полотенце, гасит свет, улыбаясь самому себе. Ему почти тридцать шесть. У него есть дом и действительно здоровская машина. А еще новый лучший друг. Прямо сейчас он счастлив. А завтра будет завтра. – Ну и дыра. Билл давится пивом, утирает подбородок и косится на него с лукавой усмешкой. – Ты говоришь это каждый раз, когда мы сюда приходим. – Наверное, потому что каждый раз убеждаюсь в том, что ничего не меняется? Эдди вздыхает, рассеянно вертя в руках бутылку и разглядывая отвратительно тусклое помещение. В «Сонном Серебряном Долларе» можно запросто играть в бинго на самые ужасные и безвкусные барные клише. При этом название было бы меньшим из зол. Неудивительно, что его поджигали четыре раза, думает Эдди, скользя замыленным взором по выхватываемым рваными вспышками света диско-шарам, которых здесь на кой-то черт аж шесть штук. Он дергается, когда расположившаяся неподалеку от них компания взрывается криками. Должно быть, кто-то забил страйк. Потому что – да, это еще и боулинг. Будто всего остального недостаточно. Он пытается вспомнить, когда был здесь в последний раз. Он пытается не вспоминать о том разе, который отлично запомнил. – Не знаю, – тянет Бев, вовлекая его в прерванный четверть часа назад разговор. Эдди осоловело моргает, хмуро уставившись на Марш, пока не понимает, на кого смотрит она, и – о, ну конечно. – Он кажется милым парнем. – Потому что обрабатывает Дона с тех пор, как мы сюда завалились? – фыркает он, закатывая глаза и припадая к бутылке. – Потому что Дон улыбается, дорогой. Ее лицо принимает то самое какой-же-ты-дурачок-выражение, от которого у Эдди горчит на языке. Он морщится и вглядывается в примостившуюся у стойки парочку. Адриан как раз заканчивает яростно жестикулировать по ходу рассказа, выдавая короткую, но емкую фразу, заставляющую Дона уронить голову на сложенные руки и затрястись от смеха. У него краснеют уши – Каспбрак видит это даже со своего места, но больше всего его удивляет сам смех, потому что за три года он едва ли видел Хагарти настолько… эмоционально раскрепощенным. Неужели мы такие скучные бумеры, тоскливо думает он. Ему, вообще-то, нравится Дон. Он кажется серьезным собранным парнем, у которого все под контролем – действительно под контролем, настолько, что тот даже не переживает. Эдди, если честно, немного завидует. Он замечает, как Адриан таращится на все еще смеющегося Дона – растрепанный и вымотанный, но с розовыми щеками и горящими глазами, он кажется совсем мальчишкой. Кем-то, кого Эдди когда-то знал. Вздох застревает в его горле – всего на секунду, после чего с хрипом врывается в легкие. Эдди кашляет и отворачивается, глядя на Марш. – И что? Он назвал мои уроки бесполезной диктовкой… – Ой, не знала, что сегодня смена Мистера Мнительности, – она пихает его в бок, отпивая немного своего пива и кривясь. – Ну и кислятина. Вряд ли он имел в виду именно тебя. Он даже не был ни на одной твоей лекции – откуда ему знать? – Я не мнительный! И я не виноват, что прозвучало это так, – Эдди сердито сжимает бутылку, шматками отдирая от нее отсыревшую этикетку. – И вообще, мне все равно. Потому что это неправда. Он вдруг резко разгибается и хватает направляющегося к туалетам Бена за руку, отчего тот спотыкается на месте. – Это же не правда? Мои уроки – они же не – они же не похожи на тупую диктовку? Хэнском моргает, с беспокойством косясь на Беверли. Та лишь отмахивается и прячет усмешку в бокале. – Прости, друг, но я не был ни на одном, чтобы судить, – он вскидывает руки, когда Каспбрак возмущенно шипит, и хмурится – потерянно и виновато. – Я думал, тебе нужен честный ответ!.. – Проехали, – бубнит Эдди, откидываясь на спинку диванчика. Ему душно, и тяжело, и вообще как-то мерзко. Музыка играет слишком громко для того, чтобы быть фоновой, но слишком тихо для того, чтобы назвать «Доллар» клубом. И она отстойная. То есть, реально отстойная. Как и всё здесь. Сидящий напротив Билл пинает его под столом, и Эдди едва не роняет бутылку, сердито скрипя зубами. – Я был. Даже больше, чем один раз. Ты хороший учитель, Эдди, – он тянется вперед и ободряюще похлопывает его по запястью. Каспбрак почти взвизгивает от негодования. – Ты же понимаешь, что это не ответ?! – Это… нормальный ответ, – Билл проглатывает ухмылку и выпрямляется, хотя это не производит должного эффекта, потому что разница в росте явно не в его пользу. – То есть – твои лекции очень… насыщенные. При этом ты взаимодействуешь с классом, и нет, это не похоже на то, как устроена «нудная диктовка». Он снова касается его запястья, и на этот раз Эдди не уворачивается. Ему немного стыдно за то, что разговор в принципе свернул в это русло, но, с другой стороны, остальным откровенно начхать на их невнятное бормотание. К тому же, сраная музыка. Да. – Я просто пытаюсь сказать, что ты… иногда слишком сильно переживаешь, понимаешь? – Какой любопытное замечание от тебя. Они синхронно закатывают глаза и смеются. Билл задумчиво рассматривает свой стакан, слегка сводя брови к переносице. Эдди думает, что он страшно постарел. Они оба так ужасно, отвратительно постарели, и осознание этого накрывает его вакуумным куполом, не позволяющим дышать. – Мне, вроде как, по должности положено. А ты… просто такой. Сам по себе, – Билл дергает плечом и щурится, замирая с кружкой у губ. – Сколько времени ты потратил на подготовку программы этим летом? О нет. – Две недели, – безразлично отзывается он, отодвигая подпрыгивающее колено подальше от колена Денбро. Это ложь. Он потратил на нее почти весь август, пополняя и расширяя свои конспекты, хотя с имеющимся опытом справился бы за несколько дней. Просто так он был занят… чем-то. Чем-нибудь. Его голова работала, а значит у непрошенных мыслей не было шанса. Билл пристально смотрит на него пару мгновений, прежде чем кивнуть самому себе и отвести взгляд. Жест-смирение, жест-уступка; жест-ты-знаешь-как-мне-хочется-ответить-но-не-думаю-что-я-имею-на-это-право-теперь. У Эдди щемит в груди. – Паршивый из тебя лжец, – все-таки роняет Билл – с осторожностью, почти испуганно, тут же прячась за бокалом и украдкой зыркая на него исподлобья. Эдди попускает. Он улыбается, прикрывая глаза и запоздало пиная его тоже. – Иди ты. – …на самом деле нужно почаще выбираться вот так, – Майк отворачивается от примостившегося рядом с Беверли Хэнскома и оглядывает остальных, салютуя своим роксом с виски. – Хорошо ведь сидим, м? – …и мы всем прекрасно знаем, благодаря кому, – певуче протягивает Одра. Она чокается с Беверли, и та оставляет смешок отпечатком помады на стеклянной стенке стакана. – Точнее, благодаря чьему отсутствию… – Хватит, – Денбро предостерегающе опускает ладони на стол, но Марш и Филлипс лишь обмениваются лукавыми улыбками, подаваясь вперед. – Да ладно тебе, Билл. Не говори, что «чуть не забыл» объявить о походе в бар не потому, что дожидался, пока Бауэрс свалит с собрания… – …поскольку, очевидно, его компании не обрадовался бы ни один из нас. – Ведь мы не в самых дружеских отношениях. Очевидно. – Не очевидно, есть ли у него вообще друзья… – Я с-сказал, хватит! – Билл поджимает губы, и складка разрезает его лоб точно по центру, отделяя освещенную часть лица от той, что скрыта в тени. – Это не наше дело. И это не повод обсуждать его место в коллективе. Снова. – Он гребаный расист и гомофоб, – Беверли незаметно касается бедра Эдди. Эдди скрипит зубами, чтобы не взвыть. – Как и хренова половина этого сраного города, – он стреляет яростным взглядом в Марш и высвобождает ногу из ее хватки. – Даже не вздумай спорить. – Он провоцирует конфликты, – неуверенно вставляет Бен, – между учениками и… с другими преподавателями. Не в открытую, конечно, но… – …но он все еще говнюк, который треплет всем нервы, – заканчивает Бев. – В этом и проблема. Я не… я пытался провести с ним беседу. Не ед-диножды, – Денбро сглатывает, и Эдди невольно ежится, представляя его и Бауэрса в удушающей тесноте директорского кабинета. – Он ничего не признает, а я не могу позволить себе голословщину. И все это очень… У меня нет прямых рычагов. – А еще он пьет. Типа, в течение недели, – флегматично добавляет Одра, водя пальцем по окантовке бокала. – И приходит на работу с похмелья… – У меня нет никаких доказательств, – Билл скрещивает руки на груди и разворачивается к ней всем корпусом. – Может, у тебя есть? Одра закатывает глаза, но не отвечает. Неприятную тишину над их столиком затупившейся циркуляркой режет ровный гул, извлекаемый Одрой из влажного стекла. Крещендо. Диминуэндо. Крещендо. Дими- Билл прочищает горло и воровато косится на бар. Эдди думает, что это пятый раз за последнюю четверть часа. Он пытается не смотреть сам. Правда пытается. Майк и Бен выразительно кивают друг другу. Билл вновь оборачивается к ним. В ползущих слева направо бегущей строкой бликах блядского диско-шара его лицо кажется темнее, чем минуту назад. – Что ж. Давайте так. Бауэрс остается. Мы больше не говорим об этом… по крайней мере, пока. И о нем не говорим тоже. Идет? Беверли вновь дотрагивается до колена Эдди, но теперь он лишь вздыхает. Потому что – ну, они оба знают, что их ждет. Вернее, они думают, что знают, каждый год – и каждый год недооценивают этого паршивца. Билл приканчивает свое пиво, мямлит что-то про добавку и уносится к стойке. Бен и Майк мгновенно рвутся вперед, едва не впечатываясь лбами друг в друга. – Десять баксов на то, что он такой из-за Тозиера. – Чувак, мы уже видели, как он ведет себя с Ричи, и это даже близко не похоже на… Эдди отключается. Эдди слаб. Эдди всего лишь человек, в конце концов. И у этого человека был слишком насыщенный на впечатления и потрясения день, так что пошло оно все в зад. Он провожает Денбро взглядом – ровно до пункта назначения, где тот обнимает за плечи воссоединившихся Ричи и Стэна. Воссоединением это назвал сам Урис – бросил что-то о дружбе в младшей школе, переезде и потере связи, после чего прилип к барному стулу бок о бок с новичком, попробуй отдери. Не то чтобы кто-то пытался. По крайней мере, до Билла. – А я тебе говорю… – голос Бена вырывает его из состояния бездумного созерцания. У Хэнскома – растрепанные волосы и сверкающие глаза. Он сдувает челку со лба и говорит с горячностью, характерной для его фирменного мода спорщика. – Говорю тебе, Билл давно не был таким веселым и взведенным, как сегодня, когда приехал Ричи. Я имею в виду – ты заметил?! Он простирает руку к бару, где Денбро хохочет над чем-то, почти наваливаясь на посмеивающегося Стэна, пока Ричи самодовольно ухмыляется, поддевая очки на носу. Эдди отворачивается и проводит языком по пересохшим губам. – Не знаю, бро, – Майк чешет в затылке и безостановочно прокатывает рокс по столу из ладони в ладонь. От дребезжания стекла о дерево у Каспбрака стучит в висках. – Они же друзья, просто не виделись сто лет! Ну, не сто, но… это нормально! – Это похоже на притягивание за уши!.. – Как насчет мнения эксперта по Биллу? – вступается Бев, кивая в сторону Одры, которая громко фыркает в соломинку. – То, что у нас с ним было на пару свиданий больше, чем у вас… – На пару пар свиданий больше… – …не значит, что я эксперт, – Филлипс цокает, но ее оценивающий взор прилипает к спине Денбро, и Эдди не смотрит, он не может, господи, хватит с него. – Но если мое мнение действительно хоть чего-то стоит… это Стэн. Очевидно. – Да, детка! – Майк протягивает ей руку, и Одра неохотно отбивает пять, закусывая улыбку. – Прости, Бенджи, но тут я на стороне бывалых. – Да ради бога, хватит называть меня… – Да ради бога, ты же не думаешь, что он станет ревновать его к другу детства? – Ты же понимаешь, что это действует в обе стороны?! Эдди цепляется за бутылку так сильно, что та со скрипом проскальзывает сквозь его пальцы. Он перехватывает ее в опасной близости от собственных брюк, случайно толкая Беверли локтем, и та оборачивается к нему с заранее заготовленным ты-в-порядке?-взглядом, и это – это просто невыносимо. – Почему кто-то обязательно должен кого-то к кому-то ревновать? Мы что, в блядском «Острове Любви»? Он припечатывает это бутылкой о столешницу. Пиво все-же выплескивается, попадая на рубашку. Его уши полыхают, в них звенит так сильно, что он почти не слышит эту дерьмовую фоновую музыку. Это хорошо, но это не радует, потому что – оказывается – он не может дышать, и он с внезапной четкостью осознает, что оставил ингалятор дома, и даже несмотря на то, что он ему не нужен, он дома, а Эдди здесь, и он здесь тоже, и – – Простите, – он моргает и хмурится, пряча хриплый свист в легких за плотно сомкнутыми зубами. Бев выглядит так, будто готова озвучить тот самый вопрос, и это выше его сил. – Мне нужно… в туалет. Исправить ситуацию… Эдди неопределенно указывает на небольшое темное пятно, впитывающееся в ткань, и встает, вынуждая Хэнскома и Марш подняться и выпустить его в проход. А дальше – рваные ползущие слева направо блики, отбрасываемые блядскими диско-шарами; дальше непонятно как подворачивающиеся под ноги пустые стулья, и липкий залитый алкоголем пол, и чужие плечи, локти, крики, и дверь, дверь, дверь, плывущая и покачивающаяся на линии горизонта. Он вваливается в тускло освещенный сортир, подлетая к крану сквозь мельтешащие в пространстве вокруг черные точки. Ладони обдает жгучим холодом, и он сгибается вдвое, окуная лицо в зачерпнутую воду – ледяную настолько, что начинает щипать разгоряченные щеки. Он думает: дыши. Он думает: давай же, дыши, мать твою. Две с половиной секунды. Пауза. Две с половиной секунды. Я-не-лгал-себе- – Какого хуя? – шепчет Эдди, шмыгая и умываясь снова, растирая кожу со злостью, до боли сквозь онемение. – Какого, нахрен, хуя с тобой не так? За спиной хлопает дверь, и Эдди регистрирует этот звук в фоновом режиме, пока до его одеревеневшей центральной нервной системы не доходит сигнал, запускающую цепную реакцию дежавю – и тогда он подскакивает, щурясь сквозь слипшиеся от влаги ресницы в заляпанное черт знает чем зеркало. Там, за его спиной, у двери, высится тень. – Это мой друг, Ричи блядский Тозиер! Билл привстает на цыпочки и обхватывает его за шею, утягивая вниз. Он говорит это, должно быть, раз в восьмой – или сколько там совершенно идиотских локальных и непонятных никому кроме Денбро шуток успело прозвучать, – и все остальные наверняка запомнили, как его зовут и кем он приходится Биллу, но Билл сегодня именинник, а значит, никто с ним не спорит. Эдди проводит языком по губам, слизывая слабое сладкое послевкусие последнего шота, от которого в его груди все еще полыхает маленькая неуправляемая Хиросима. Он скользит взглядом по двум фигурам перед ним – по взъерошенному раскрасневшемуся откровенно пьяному Биллу, обезьянкой повисшему на сложившимся в три погибели мужчине. Его друге. Ричи блядском Тозиере. В Ричи шесть футов роста. Возможно, больше – он слегка возвышался над Беном, когда они обменивались приветственными рукопожатиями полчаса назад. У него широкие плечи и большие ладони, и он пытается удержать в них три кружки пива, пока Билл едва ли не карабкается на его спину. Еще дебильная рубашка с принтом, неидентифицируемом в скупых бликах света блядского диско-шара. Еще длинные ноги. И волосы, кажущиеся мягкими. И очки в пол-лица. Челюсть, которую Эдди не может описать даже мысленно, но к которой возвращается снова и снова. И Плечи. Реально, реально широкие Плечи. Эдди отпивает воды из стакана, и та с щекочущим пшиком испаряется где-то внутри, не принося облегчения. Он сглатывает и смотрит на Ричи. Ричи смеется над бормотанием Билла. Его глаза сверкают ярче блядского диско-шара. Это слишком. Он отворачивается, прикладывая больше усилий, чем хотелось бы, и рассеянно таращится на Майка. Тот отвратительно спокоен. Умиротворен даже. Нахлопывает себе ритм по бутылке пива и смеется вместе со всеми, будто все хорошо. Интересно, думает Эдди, моргая и касаясь влажных губ пальцами, чувствует ли он это тоже? Это – то, что испытывает сам Эдди с тех пор, как Ричи заявился на их междусобойчик, и Денбро с неуместной около-отеческой гордостью представил его как своего университетского друга, прилетевшего из Нью-Йорка всего на день специально ради него, сияя при этом так, будто этот Ричи был сраным президентом. Он не был, естественно. Но он был тем, на кого Билл заменил их с Майком. Он был тем, из-за кого Билл пропал на десять лет, забыл о том, о чем клялся не забывать. Он был его Новой Жизнью, которую Денбро в конце концов оставил позади; Жизнью, по которой тот так очевидно скучает до сих пор, еще с десяток лет спустя. Эдди не злится. Нет, это точно не злость. Это нечто, вселяющее страх, потому что он не хочет потерять Билла снова. Нечто, наводящее грусть, потому что Билл выглядит счастливым – гораздо более счастливым, чем обычно, и – боже, страдал ли он так по ним с Майком там, в холодном Большом Яблоке, хотя бы первое время? Радовался бы он так их встрече? Еще это нечто вызывает любопытство. Живое, яркое и почти кусающееся, шатко шагающее по границе с нуждой – нуждой выяснить, кто это, блять, такой, если он делает с Биллом это. Эдди запивает последнюю мысль глотком холодного пива. Его слегка ведет, хотя он сидит на месте. Он знает: завтрашнее похмелье будет справедливой вендеттой за те градусные качели, на которые он залез сегодня, потому что ему тридцать восемь, а не двадцать, и потому что он легковес с паршиво развитым ощущением меры. Он знает – знает, что знает, – а затем смотрит на Ричи опять, и Ричи будто чувствует это, потому что смотрит на него в ответ, и Эдди – Эдди делает новый глоток, поднимая ладонь, когда Бен спрашивает, кому заказать еще шотов. – Погоди-погоди, ты что, тоже учитель? – Тозиер округляет глаза, подаваясь вперед и упираясь локтями в колени. В его руках третья бутылка. Не то чтобы Эдди считал. – Вы что, все учителя?! – Кроме меня, – Майк покачивает стаканом из стороны в сторону и закусывает улыбку. – Библиотекарь. – Ма-а-айк, дружище… – Ричи громко фыркает и проводит пятерней по волосам, из-за чего те начинают торчать во все стороны, – что ты забыл в компании этих лузеров? – Эй! – Бев пинает его по щиколотке, но тут же смеется, утыкаясь лицом в плечо Бена. Ей нравится Ричи – это очевидно настолько же, насколько и взаимно, если судить по тому, как они приклеились друг к другу, стоило им обменяться больше, чем парой слов. Наверное, это должно настораживать, но Бен кажется спокойным, а Марш почему-то то и дело косится на Эдди, и – нет, он не собирается об этом думать. – Ладно, я в любом случае в вашей шайке неудачников, – он сталкивает их бутылки, после чего возвращает внимание Хэнскому. – Дай угадаю… Ричи выставляет вперед ладонь, прижимая пальцы другой руки к виску и жмурясь от натуги. Его Челюсть напрягается и становится еще квадратнее. Это убого – это должно выглядеть убого, но у Эдди горят уши, и он цокает себе под нос от бессильной злости. – Я чувствую… – бормочет Ричи, изображая какие-то смазанные пасы прямо перед лицом у тихо смеющегося Бена, – чувствую родственную душу… знакомые бинауральные ритмы… Майк кашляет в кулак, наклоняясь к Каспбраку. – Ему повезло, что здесь нет Одры. Ричи поднимает веки, и его подернутый дымкой взор на секунду мечется к Эдди. Он моргает и с прищуром улыбается Бену. Эдди внезапно осознает, что зачем-то задержал дыхание. – Литература, м? Улыбка Бена меркнет – не слишком сильно, но очевидно для тех, кто его знает. Больная мозоль. Тема из блэк-листа. То-о-чем-не-принято-говорить. – Эм… нет. Труды, – он хмыкает и потирает шею, неловко опуская глаза. – Работа по дереву. Еще техника и – – Чего? Чувак, ты минут пятнадцать назад толкал тост, цитируя лорда, мать его, Байрона! – Я знаю, но это… так. Хобби. Бен неубедительно ведет плечами. Ричи кривится и косится на Бев, которая вздыхает, накрывая ладонь Хэнскома своей. Тот хмурится, думая о чем-то, а затем вдруг вздыхает тоже – слегка печально, с досадой, тонущей в басах отвратительной музыки. – Это… я бы хотел, наверное. Но я не подхожу для этого. Ну, знаешь, образование не то, да и вообще… – Вообще-то, есть такая штука как переквалификация, – Ричи припадает к бутылке с деланным безразличием, но его цепкий взгляд не покидает лица Бена, который теперь кажется сбитым с толку. – Просто говорю. – Я не… не думал об этом, – признается тот, слегка морщась, когда Беверли наступает ему на ногу. – Хорошо, я – я думал, но я также думал, что уже староват для подобного… – Херня, – уверенно заявляет Тозиер, звучно опуская бутылку на стол. – Один мой знакомый… Дальше Эдди не слышит. Неподалеку вскрикивает Билл – возмущенно и восхищенно одновременно. Эдди поднимает голову, чтобы рассмотреть табло, и запоздало отмечает, что Майк успел покинуть их и сделать свой бросок. В его строке красуется третий страйк подряд, и – ну, Билла можно понять. Он встает, потому что следующий ход его, а Бев пообещала надрать задницу каждому, кто снова попытается задержать ее очередь. Когда он возвращается, выбив свои позорные пять кеглей, остальные поднимают напитки, и Ричи провозглашает тост «за неудачников»; он подмигивает Эдди, и Эдди ощущает себя неожиданно смелым из-за разливающегося внутри жара. Он слизывает с губ горечь. Он видит, как Ричи смотрит, и это вызывает в нем восторг – настолько неуместный и потрясающий по своей силе, что где-то под подбородком сладко тянет от предвкушения. – Твой ход, – напоминает Эдди, отставляя рюмку на стол и сдувая растрепавшуюся челку со лба. Когда он разгибается, Ричи оказывается на шаг ближе, чем до этого – в футе, если не меньше, – и слабый призвук его одеколона бьет по рецепторам похлеще водки. – Я вижу, – Тозиер однобоко улыбается и поправляет очки. Это не первый их обмен репликами, но это первый раз, когда они оказываются отрезанными от других. Эдди улавливает отголоски разговора, но смутно – все вокруг него смутно, кроме темных глаз за толстыми стеклами и розового изгиба губ, разрезающего кожу складками, в которые хочется зарыться носом. Пиздец, думает Эдди, сглатывая эту мысль вместе с вязкой слюной. – Прибереги эту новость для своего офтальмолога, – Ричи смеется – коротко и тихо, – и каким-то образом его смех перекрывает все остальное на одно долгое мгновение. Эдди пьяно моргает, с трудом разлепляя веки и устанавливая зрительный контакт. – Иди и докажи, достоин ли ты звания неудачника. – Предлагаешь мне проиграть? – А тебе, типа, придется стараться? У них одинаковое количество очков. Они болтаются в самом низу рейтинговой таблицы, выплывающей на экран после каждого круга, и Эдди бы злился, если бы был там один, но с Ричи все почему-то ощущается… интереснее. Приходится отпустить это нечто, неосязаемо натянувшееся между ними, когда Беверли кричит, что оторвет им яйца, если ее очередь не наступит до того, как она допьет свое пиво. Ричи направляется к дорожке, и Эдди отворачивается – намеренно и через силу – лишь для того, чтобы наткнуться на изучающий взгляд Марш. Она приподнимает бровь, и он беззвучно отвечает: нет, на что та начинает улыбаться, пока он не шепчет заткнись и не втягивает Билла в бессмысленный треп. Все проходит великолепно. То есть, пару раз он замечает, как Бен и Ричи шушукаются о чем-то, склонившись над столом, и это вводило бы в ступор, если бы куда чаще он не ощущал на себе чужой взор, от которого в желудке становится приятно тяжело, а в голове – блаженно пусто. Он не привык к этому – к тому, чтобы на него смотрели; к тому, чтобы смотрели на него. Но Ричи смотрит. Действительно смотрит. И это делает с ним странные вещи. Они даже не разговаривают толком – не друг с другом, по крайней мере, – но это нормально. Замечательно даже. Как-то по-дебильному интригующе и до мурашек будоражаще. Да и в конце концов, их здесь шестеро, и Билл на правах виновника торжества и лучшего друга пытается урвать максимум от внимания Ричи, а Эдди – Эдди просто хорошо, и пьяно, и звонко, и отчего-то бесконечно легко. Вот это, последнее, – то, чего он не испытывал целую вечность. Не одновременно с этой тяжестью в животе и пустотой в голове. Это, последнее – то, что делает все вокруг прозрачным, нереальным, слишком хорошим, чтобы быть правдой. Мнимо безопасным. Обманчиво надежным. Эдди хочет обмануться. Он не обманывался так давно… он не помнит, обманывался ли когда-нибудь прежде в подобных ситуациях. Позволял ли себе. Сегодня он позволяет. Он целенаправленно теряет бдительность. – Отличный видок… то есть, бросок. Его ресницы склеиваются, а усмешка соскакивает с губ в воротник свитера. Он разгибается – медленно – медленнее, чем собирался – медленнее, чем позволяют блядские правила приличия, Эдди, какого черта? – и разворачивается вовремя для того, чтобы заметить, как взгляд Ричи скользит вверх, через торс, по линии шеи, наконец находя лицо. Каспбрак вздергивает бровь: неужели эта тупая хрень реально на ком-то срабатывает? Ричи весело жмет плечами, запуская ладони в карманы джинсов. – Могло быть и лучше, – он зачесывает волосы назад и подходит к рейлу за новым шаром. Пинспоттер возвращает на дорожку две не сбитые кегли, и Эдди позволяет снаряду оттянуть запястье перед тем, как встать на изготовку. – И я говорю о броске. Оно здесь – это давление. В нем, позади него, в воздухе вокруг. Его много; оно густое – хоть ложкой черпай, и это совершенно не помогает сосредоточиться. Огни плывут и смазываются перед глазами, и Эдди высовывает кончик языка от натуги, а затем фыркает себе же под нос, потому что – да ради бога, будто ты вообще понимаешь, что делаешь. Шар идет по косой и сшибает только одну кеглю, и то чудом. Эдди вздыхает – с досадой, потому что всего одну, и с облегчением, потому что хотя бы. – Неплохую планку ты задал, Эдс, – отмечает Ричи, поглядывая на экран, где пустой фрейм сменяется гордым «8/1». – Как ты меня назвал? – переспрашивает Эдди – отчасти из-за того, что уверен, будто ему послышалось. Потому что он отвлекся. Не на Тозиера со скрещенными руками и выпирающими сквозь ткань рубашки бицепсами, а на дерьмовую музыку. Естественно. – Как ты хочешь, чтобы я тебя называл? – Ричи поигрывает бровями, и, господи, он просто отвратителен. – Ты просто отвратителен, – Эдди поднимает ладонь, чтобы добавить что-то еще, но внезапно одна песня сменяет другую, и он забывает все, что хотел сказать, скатываясь в обреченный стон. – О боже, серьезно? – Что? – Ричи хмурится, озираясь по сторонам, но Каспбрак лишь бессильно отмахивается, указывая куда-то в сторону, откуда, по его мнению, разносится это убогое и совершенно неуместное аудиальное подобие афродизиака. – Ты слышишь это? Я имею в виду – они что, не обновляли плейлист лет десять?! Ричи моргает пару раз, а затем смеется, поддевая мост очков пальцем. Его рот растягивается в улыбке. Она широкая. От нее жарко. – Это хорошая песня, – он склоняет голову набок и щурится – один глаз больше другого, – не вздумай отрицать. – Это… не имеет значения, – шипит Эдди, устало потирая лоб. – Она просто… старая. – Будь вместо нее что-нибудь поновее, ты бы вряд ли узнал, – Ричи вскидывает руки в ответ на суровый взгляд, закусывая щеку и невинно хлопая ресницами. – А что такого? Всем известно, что музыкальный вкус формируется до тридцати!.. – Чушь собачья! – А вот и нет. Все, что после, заставит тебя снисходительно хмыкнуть – и это в лучшем случае. Скорее всего, ты забудешь о песне еще до того, как откроешь шазам. Только факты!.. – Хочешь фактов? Окей. Факт первый: у тебя, судя по всему, паршивая память, но я бы не советовал проецировать свои проблемы на других, – Эдди невольно шагает вперед и задирает подбородок, упиваясь растерянной заинтересованностью в темных глазах за толстыми стеклами. – Факт второй: Беверли в шаге от того, чтобы провести кастрацию под местной анестезией, и, поскольку мы рискуем в равной степени, лучше тебе поторопиться со своим броском. Его язык заплетается; он успевает потерять начало собственной мысли, но все же умудряется с достоинством добраться до конца, когда замечает это. Они близко. То есть, реально близко. Настолько, что когда с губ Ричи срывается беззвучный выдох, Эдди чувствует его своей разгоряченной кожей. – Вау, – бормочет Тозиер – после паузы и едва слышно, на грани шепота, до встающих дыбом волосков на загривке. – А в-третьих? – Что? – так же тихо отзывается Эдди, не находя в себе сил для того, чтобы отвернуться. – В-третьих будет? – В-третьих: иди в зад. – М-м… многообещающе, – Ричи слегка вздрагивает на оклик Беверли, которая грозится связать его длинные ноги узлом, раз уж он все равно ими не пользуется, и хватает первый попавшийся шар. – Как насчет «в-третьих: если ты собьешь все кегли, я буду должен тебе желание»? Эдди таращится на него с неверием и скептицизмом, игнорируя приятную тяжесть в желудке. Он думает, что дело в водке. Наверняка. Скорее всего. – Как насчет сходить нахуй? – Лучше бы тебе определиться, куда именно, пока я не выиграл, – подмигивает Ричи, замахиваясь для броска. Он сбивает восемь кеглей из десяти, но в отличие от случая Эдди, две оставшиеся стоят не рядом. Каспбрак уверен на все сто в том, что ему не удастся прикончить их за раз. В конце концов, они оба играют хреново. Сожаление царапает уязвимую кожу на его шее. Эдди смахивает его прикосновением влажной ладони и тянется за отставленным на пол пивом. – Вот так незадача, – цедит он, не без удовольствия наблюдая за тем, как Ричи хмурится, долго примеряясь перед вторым броском. – Действительно, – тот замирает – локти и лопатки, Челюсть и Плечи, вибрирующее от напряжения сосредоточение углов и изгибов, – а затем вдруг оглядывается на него, закусывая губу. – Какая незадача, что в университетские годы боулинг был любимым развлечением Бильбо. Эдди распахивает рот, когда Ричи замахивается и пускает шар по дуге – настолько крутой, что он пролетает в дюйме от желоба, прежде чем полностью изменить траекторию и точным ударом отправить одну кеглю во вторую. – Это… законно?! – голос звучит сдавленно и сипло, но не его вина в том, что он впечатлен, а Ричи с отставленной назад ногой горяч – чертовы ноги, Беверли права, – и Эдди изо всех сил старается не выдать ничего из этого, игнорируя настойчивые стоны разошедшегося в динамиках вокалиста, который хочет кого-то так сильно, что едва может думать. Дерьмо. – Это круто! – добавляет Бев, подходя к ним и отбивая пять смеющемуся Тозиеру, – но если вы задержите мой ход еще раз… – Это был последний фрейм, дорогая, но мы тебя поняли! – Ричи театрально откланивается и шагает к Эдди. Тот замечает, как тяжело вздымается его грудь. – И я что-то не припомню статью, запрещающую удачу. – О, да пошел ты… – Кажется, на этом мы и остановили-… – Поберегись! Ричи отшатывается, когда Марш с громким криком проносится мимо, размахивая ярко красным шаром. Технику игры Бев можно буквально описать как убийственную, но каким-то образом она оказывается в тройке сильнейших, и Эдди бы обязательно понаблюдал за очередным акробатическим шоу в ее исполнении, если бы не чувствовал огромное мокрое пятно, расползающееся на своем животе. – Дерьмо! – они произносят это одновременно, и он лишь осоловело пялится на Ричи, который вцепляется в его локти, то ли удерживая на месте, то ли притягивая ближе, пока пролитое пиво влажно чавкает под подошвами их ботинок. Тозиер хмурится и снова поправляет очки, но его губы подергиваются от зарождающейся улыбки. Эдди собирается сказать, что в этом, блять, нет ничего веселого, но с ужасом осознает, что сам едва сдерживает смех. – Застирать бы, – с умным видом заявляет Ричи, стискивая зубы и раздувая ноздри. Эдди хмурится тоже, не собираясь проигрывать эту битву, хотя его дыхание становится предательски прерывистым. – Согласен, – он коротко оборачивается к их столику и обнаруживает остальных слишком увлеченными болтовней и выпивкой, а затем вновь смотрит на Ричи. – Уборная? Его большие темные глаза расширяются. В них неозвученная улыбка – и что-то еще. Что-то еще. Что-то… – Уборная. Они вваливаются туда, спотыкаясь от хохота, потому что по дороге им встречается еще одна лужа неизвестной субстанции, и они едва умудряются сохранить равновесие, хватаясь друг за друга, пока ноги разъезжаются в стороны. Эдди ненавидит это место – из-за названия, шума, музыки и блядских диско-шаров, а еще из-за подобных ситуаций; но сейчас с ним Ричи, и Ричи со своими глазами, руками и широкой улыбкой каким-то образом умудряется перегнать его раздражение в искреннюю беспричинную радость сродни той, что он не испытывал уже хренову тучу лет. Его это устраивает. Он скучал по этому. Он открывает кран, когда дверь захлопывается за их спинами, и сгибает колени, пытаясь подставить мокрую часть свитера под воду. Получается так себе, и Ричи тихо пыхтит у него под боком, сотрясая воздух остатками смеха. – Может, снимешь?.. – Может, поможешь? Блядский боже, думает Эдди, потому что он должен был сказать это на секунду раньше, потому что он должен придумать, что сказать теперь, чтобы все это не выглядело как – Взгляд Ричи запоздало перемещается с пятна на его лицо. Он молчит, и это сбивает с толку, и Эдди почти начинает говорить – что-нибудь, что угодно, – но потом Тозиер вдруг проводит языком по губам, и в его голове становится совершенно пусто. – Я думал, я загадываю желание. У него есть пара мгновений на отступление. Он никогда не делал ничего подобного в общественных местах – Иисусе, он никогда не делал этого в Дерри, и, в общем-то, не собирался начинать, но сейчас, здесь, прямо перед ним – Ричи, которого он знает пару часов, который завтра уедет в свой Нью-Йорк, и, скорее всего, их пути больше не пересекутся. Сейчас, здесь, прямо перед ним – Ричи, и его глаза, и руки, и улыбка. И Челюсть. И Плечи. Черт возьми, эти Плечи. – Загадай мне отвалить. А еще он пьян. Они оба пьяны. И его это устраивает. Он знает, что произойдет, еще до того, как это происходит. Еще до того, как Ричи тянется к нижнему краю его свитера. Еще до того, как их взгляды все-таки встречаются. Эдди знает. Он позволяет этому случиться. Он опускает веки и судорожно вздыхает, качнувшись вперед. Ричи целуется здорово. Не то чтобы у Эдди было невероятно много опыта, и не то чтобы пьяный Эдди был очень привередлив, потому что они точно сталкиваются носами и зубами, и Ричи смеется в его рот, но потом его большие ладони ложатся на его шею, и Эдди кажется, будто его окунули в облако – теплое, сухое и безопасное, – и он сдавленно мычит в чужие губы, пробуя их на вкус. Пиво, водка, орехи, что-то сладкое. Ричи. – Зубные щетки, – бормочет он, пытаясь одолеть пуговицы его рубашки непослушными подрагивающими от нетерпения пальцами. – М-м? – Ричи отстраняется, и его ресницы трепещут. Зрачки почти полностью заслоняют радужку. Эдди думает, что это горячо – но еще горячее то, что это с ним сделал он. – Здесь… наверняка случается… что-то подобное… иногда, – мысль ускользает от него, когда Ричи наклоняется и прихватывает зубами мочку уха. Боже, он так слаб. – Наверняка, – соглашается тот, опаляя дыханием щеку Эдди. – Неужели так сложно поставить… одноразовые щетки?.. Он почти стонет, ощущая прикосновение языка, но Ричи вдруг отшатывается и моргает, недоверчиво таращась на него сквозь запотевшие стекла очков. Он тянется, чтобы поправить их, убирая одну руку с его талии, и тогда Эдди стонет от потери контакта; и ему слегка стыдно за это, но – эй, он пьян, отвалите. – Ты, блять, серьезно? – Ричи растерянно смеется, снова притягивая его к себе, и – да. Так лучше. Намного лучше. Кто бы говорил, хочет ответить Эдди, потому что узор на рубашке Ричи – танцующие надувные человечки, те самые, что обитают у стремных торговых центров. Много, много человечков. Буквально дискотека. Вместо этого Эдди бубнит что-то нечленораздельное, привстает на цыпочки, ловит его губы. Это неудобно; он наступает, заставляя Тозиера пятиться, пока тот не врезается спиной в стену у двери; они смеются вновь, но это положение позволяет Ричи вытянуть ноги, и теперь их лица на одном уровне, и грудь Ричи вибрирует напротив груди Эдди, и – да. Идеально. – Что… за херня? – мямлит Ричи, и Эдди открывает глаза, глядя на то, как он щелкает бесполезным замком – снова и снова, каждый раз дергая за ручку и убеждаясь, что дверь все еще открыта. – Добро пожаловать в Дерри, – фыркает Каспбрак, а затем музыка сменяется, и матерь божья, эта песня еще хуже, и кто вообще догадался устанавливать динамики в уборных?.. Он целует Ричи, чтобы отвлечься, и это работает даже слишком хорошо, потому что они стоят так еще с минуту; большие горячие ладони успевают забраться под темную ткань и обосноваться на его лопатках, прежде чем Эдди догадывается утащить Тозиера к одной из кабинок. Он закрывает дверцу на щеколду, с облегчением отмечая, что она полностью прячет их ноги, после чего теряет способность отмечать что-либо в принципе, растворяясь в ощущении влажных губ на своей коже. Его большие горячие ладони. Они везде и всюду, они жадные и изучающие, и неистовые, и пытливые, и подчиняющие, и подчиняющиеся; кажется, весь мир состоит из этих ладоней, и Эдди не мог быть довольнее, ведь в кои-то веки он здесь, в настоящем, в отрыве от причин и следствий, в потоке бесконечных касаний, в надсадно шипящем из репродуктора все, чего я хочу – заняться с тобой любовью, потому что – да, да, это все, чего он хочет сейчас, господи, пожалуйста. – У тебя есть… защита? – выдыхает он в паузах между поцелуями. Ричи отрицательно мычит, но не останавливается, и Эдди ненавидит это в той же степени, в которой обожает. – Твою мать, серьезно? – Ну уж извини, – Ричи отстраняется, и его руки поднимаются с бедер Эдди обратно на талию, – я ехал на день рождения к другу, а не на вечеринку свингеров. – Что… боже, – Эдди сдавливает переносицу и шипит от разочарования, потому что он так чертовски и неожиданно для самого себя возбужден, что это практически невыносимо. – Ты мерзкий. – Спасибо, я наслышан. Ричи скалится, а затем вновь сокращает расстояние между ними, и Эдди – Эдди не хочет думать, не может думать ни о чем, кроме дурацких Плеч под его пальцами. Он запрокидывает голову, и Ричи целует его глубже; их бедра соединяются, и Эдди всхлипывает от недвусмысленного жара, ощущаемого даже через все слои одежды. Он бессильно подается вперед, жмурясь до черных точек в алой темноте из-за трения; это здорово, но этого мало, и он скользит руками по чужой груди, ныряя в расстегнутую горловину, впитывая тепло кожи, ловя ртом сдавленный рык. – Эй, – выдыхает Ричи в его шею, щекоча щеку завитками волос. – Расслабься. У меня есть… идея. – Даже не знаю, почему, но это совсем не внушает… Он замолкает на середине фразы, когда слышит звук расстегиваемой ширинки, а потом понимает, что это – его ширинка; а потом Ричи вдруг падает на колени, как подкошенный, и Эдди даже не успевает возмутиться – в конце концов, они в долбаном сортире, в Дерри, в сраном боулинг-баре, и черт знает, в каком веке здесь мыли полы в последний раз, и… Это то, что происходит, когда ты пьян – рваная перемотка, пропущенные сцены, скачки по стоп-кадрам; на одном из них Эдди хватает ртом воздух, пытаясь сохранить равновесие, а на другом Ричи медленно проводит языком по его члену – широко и уверенно, по всей длине, влажно выдыхая в конце пути. Эдди почти отшвыривает к перегородке. Его затылок врезается в облупленный гипсокартон, и когда горячие губы смыкаются вокруг него, он закусывает костяшку указательного пальца, осторожно запуская свободную руку в растрепанные темные вихры. Они и правда мягкие, думает он – и это последняя связная мысль перед тем, как его мозг капитулирует, оставляя хозяина разобранной мелко подрагивающей от наслаждения грудой костей и напряженных до предела мышц. Это несправедливо. То, насколько ему хорошо. То, насколько Ричи хорош в этом, или то, как Ричи знает, как сделать хорошо ему – какая, нахрен, разница; Эдди щурится, его глаза слезятся, и тусклый свет дробится, расслаивается, кружится и осыпается в ослепительное ничто. Это неправильно. Не то, что именно происходит между ним и фактически почти-незнакомцем – к этой части он успел привыкнуть за годы сдерживания своего либидо в рамках умеренной адекватности; неправильно то, что это происходит так, что это спонтанно, непредсказуемо и грязно – должно быть грязно, но каким-то образом оказывается лучше всего, что он может выскрести из закромов своей памяти. Ричи приходится ссутулиться для удобства. Его движения поначалу неритмичные и скупые, но когда он сбавляет темп и насаживается до конца, перед взором Эдди плывут белые пятна. Он захлебывается собственным стоном, неосознанно оттягивая Ричи за волосы, и Ричи стонет в ответ, ерзает, подаваясь навстречу прикосновению. Эдди интуитивно опускает вторую ладонь на его плечо, рвано поглаживает шею большим пальцем, стискивает челюсти до скрипа, подчиняясь крепкой хватке, умеряющей его нетерпение. Он пытается не дрожать, правда пытается, но черт возьми, с его последнего раза прошло около полугода; обычно он справляется и с большими сроками, однако беда в том, что Ричи хорош, и, блять, это слишком. В какой-то момент его колени слабеют; он сползает чуть ниже по стенке, и Ричи проводит руками по его бедрам, спотыкаясь о приспущенные штаны, останавливаясь под ягодицами – кожа к коже, горячее к холодному. Эдди отпускает себя; он беззвучно скулит, подбираясь, глядя на то, как Ричи начинает ускоряться, и запоздало тянется к его очкам. Их взгляды встречаются – на секунду, не больше. Ричи щурится; его глаза кажутся стеклянным, радужки не видно, ресницы слегка влажные. Этого оказывается достаточно. Эдди шумно выдыхает и быстро тянется к автомату справа, отматывая неприличное количество туалетной бумаги. – Я… типа, очень близко, – сипит он, и Ричи издает смешок, от которого Каспбрака прошибает длинная предупредительная судорога. Он давит на его щеку и сует скомканную бумагу, не находя сил на пояснения, но Ричи понимает. Он припадает к его тазобедренной косточке в поцелуе и быстро проводит ладонью по члену – раз, другой, третий, – после чего Эдди распахивает рот, чувствуя, как его сперма выплескивается в чужой кулак, и едва не теряет сознание. Это происходит долго – дольше, чем обычно; когда звон в ушах отступает, и он вновь обретает способность двигаться и видеть что-то кроме вспышек света, Эдди роняет голову, глядя на то, как Ричи вытирает руку – от запястья до локтя, – и думает: о боже, это и правда грязно. По спине ползут мурашки – крупные и ленивые, остаточные, щекочущие в пояснице; он расфокусировано смотрит на тяжело дышащего Тозиера, пока тот не выкидывает бумагу в корзину в углу кабинки. Это служит своеобразной отмашкой, спусковым механизмом, толкающим Эдди вперед – и он поддается, едва успевая натянуть штаны с бельем на место и забывая о дурацкой молнии и пуговице. – Иди сюда, – зачем-то шепчет он, хотя Ричи и так встает на ноги; и он хмурится, глядя на Эдди, будто не понимает, в чем дело, и Эдди не хочет размышлять о том, что это значит и почему оно заставляет его сердце сжаться. Он прижимает Ричи к двери, испытывая неожиданную и совершенно несвойственную ему потребность поцеловать его снова. Он не делает так – не тогда, когда всё, вроде как, кончено; но кончено не всё, и Тозиер недоуменно моргает, шатко выдыхая, когда Эдди справляется с застежкой его джинсов. Он ныряет одной рукой за пояс боксеров, и глаза Ричи расширяются – и тут же закатываются; он откидывает голову – точно, как Эдди до этого, – и Эдди чувствует облегчение, потому что в таком положении ни о каком поцелуе не может быть и речи. И к лучшему, наверное. Эдди сглатывает, опуская взгляд на длинную линию шеи, и его рот наполняется слюной. Он успевает оценить состояние пола – так, на всякий случай, – и, хоть тот и не кажется чистым, возможно… Ричи громко стонет, когда он проводит большим пальцем по чувствительной розоватой коже, собирая естественную смазку, и Эдди делает так снова, потому что он может, и потому что ему нравится, как на это откликается Ричи. А затем что-то внутри него обрывается, потому что он слышит, как открывается дверь уборной, слышит, как кто-то, насвистывая, проходит мимо ряда кабинок, заходя в одну из них, и еще – он слышит, как новый стон зарождается в широкой груди напротив. Ричи кажется ошеломленным и совершенно потерянным – с наполовину распахнутой рубашкой, растрепанными волосами и румянцем, карабкающимся по шее и скулам. Он выглядит… хорошо, наверное, возможно, Эдди обязательно задумался бы об этом получше, если бы не ситуация, в которой они оказались, и если бы не его рука на чужом члене, и если бы не этот стон, уже добравшийся до гортани. Он инстинктивно вскидывает свободную ладонь, зажимая рот Ричи – и Ричи вздрагивает, впиваясь пальцами в его бедра. Его губы горячие и влажные, дыхание – прерывистое и хриплое, но им удается оставаться тихими. Единственный звук в туалете, кроме паршивой музыки из динамиков, – чей-то свист. Достаточно громкий, чтобы перекрыть прочие шумы естественного происхождения. Достаточно громкий, чтобы… Эдди вскидывает лицо. Жаркая волна адреналина обдает его с ног до головы. Он никогда бы не поверил, что способен на подобное, но – вау, фантастика, только гляньте, где он теперь. Ричи смотрит на него тоже – смиренно и умоляюще одновременно. Все его тело подрагивает от желания, и это отзывается в самом Эдди. Так, как не должно отзываться. Так, как он бы не хотел. Но что есть, то есть; он решает отгородиться от этого и медленно проводит рукой по члену Ричи снова, ловя его стон ладонью. Здесь есть этот голос, голос в его голове; не голос матери – упаси господь, это было бы омерзительно; этот голос – его собственный, голос того Эдди, который живет и бодрствует согласно четко составленному и выверенному до мелочей плану с кучей перестраховок и запасных вариантов, потому что так спокойнее. Этот голос, вибрирующий от паники, звенящий от истерики, приказывает ему остановиться, прекратить, уйти прямо сейчас; он говорит ему, что он делает это только потому, что пьян, и в то же время – он недостаточно пьян для того, чтобы не испытывать ужаса из-за неправильности всего этого; он говорит ему, что завтра Эдди очень сильно пожалеет, но Эдди продолжает наблюдать за Ричи – уязвимым и покорным, с блестящим от пота лбом и мутным взглядом, с покрасневшей кожей на груди, с подергивающимися бедрами и отставленной в сторону испачканной рукой, которая то и дело тянется к нему, замирая на полпути – и каким-то образом это меняет все. И Эдди отвечает: вот завтра и поговорим, а сейчас заткнись нахрен. Он снова приходит в движение, чуть сжимая, увеличивая амплитуду и скорость. Ричи реагирует остро, невероятно чутко; он жмурится, и Эдди испытывает иррациональное неудовольствие, потому что нет, смотри на меня, я хочу видеть, что делаю с тобой; это – нечто совершенно новое; это пугает, и Эдди трясет головой, повторяя свои манипуляции раз за разом, заглушая малейшие звуки, слетающие с чужих губ. Его ладонь, прижатая к лицу Ричи, влажная от слюны и дыхания, и почему-то это скорее горячо, чем противно. Наверное, он и правда выпил слишком много. Наверное, именно это заставляет его шагнуть ближе, изменить угол соприкосновения, зарыться носом в широкое плечо, оттягивая ворот рубашки, впиться в соленую кожу поцелуем. Он почти физически ощущает хриплое блять, шепотом проскальзывающее сквозь его пальцы; он шипит и вновь припадает к ключице Ричи, и Ричи хватается за его бедро до боли, и Эдди точно возбудился бы снова, не будь он так пьян и увлечен процессом. Он путешествует от одного стоп-кадра к другому, минуя вырезанные сцены, ориентируясь лишь на тело, прижатое им самим к хлипкой дверце. В какой-то момент он слышит звук смыва, и шаги, и плеск воды; затем свист пропадает, становится тихо, и Ричи под ним начинает дрожать так крупно, что Эдди приходится отстраниться. Он отпускает их обоих. Мокрая ладонь срывается с лица Ричи, который тут же сдавленно мычит, изливаясь в его кулак. Он долго не открывает глаз и явно не может отдышаться, но когда все же приходит в себя, его потемневшие губы растягиваются в улыбке. – Вау, – скрипуче выдает он – с тем же выражением, что и несколько минут назад, снаружи, у дорожки. Ричи не добавляет больше ничего – только кивает, заставляя очки шлепнуться со лба на место. После этого он смотрит на Эдди – осознанно, со странной смесью интриги, признательности и чего-то, что Эдди не может понять – и улыбается снова. – Нужно… привести тебя в порядок, – он тянется к автомату, и Каспбрак запоздало моргает, с растерянностью осознавая собственную улыбку, от которой слегка побаливают щеки. Он удивленно таращится на свою ладонь – липкую, остывающую – и морщится, принимая предложенную бумагу. Окончательно отмирает он только у раковины, наблюдая за тем, как Ричи мылит руки до локтя. – Вот дерьмо, – Тозиер вскидывает голову так резко, что Эдди невольно усмехается, проводит чистыми все еще чуть мокрыми пальцами по волосам и зачем-то щупает застиранный подол свитера. – Наверное, нас потеряли. Ричи вздыхает. Эдди кажется, что с облегчением, но он отбрасывает эту мысль. В конце концов, откуда ему знать? – Я правда очень сильно сомневаюсь, – Ричи закручивает кран, стряхивая воду и отрывая бумажное полотенце. – По моим подсчетам, Билли должен был уже накидаться до стадии «проводи-меня-до-дома-и-можно-даже-не-до-моего». Эдди фыркает. Жизнь пиздецки странная, думает он. Единственное, что нас связывает – Билл. И тем не менее. Мы только что трахались в сортире. Он краснеет и замечает на себе изучающий взгляд Ричи, отчего краснеет еще больше. Ему вдруг становится неловко. Он трезвеет. И это его не устраивает. – Как насчет убедиться? – он выдавливает кривую улыбку, разворачивается и толкает дверь уборной. Спертый воздух бара почему-то кажется свежим, и он жадно глотает его, останавливаясь перед тем, как направиться к их столику. Ричи был прав. Билл был в говно. Остальные поделились на тех, кто помогает ему удержаться на ногах, и тех, кто снимает компрометирующие фото- и видеоматериалы. Эдди расслабляется – особенно после двух добавочных шотов. И особенно после того, как из туалета возвращается Ричи – на несколько минут позже него. Не то чтобы они успели обговорить что-то подобное, но, возможно, это часть этикета коитуса в публичных местах. Эдди не в курсе. Здесь он новичок, надеющийся соскочить после первого раза. Вечер заканчивается гладко. Ну, или почти. Они едва ли разговаривают – совсем как до, – но когда Эдди вновь ощущает себя достаточно захмелевшим и смелым, он смотрит на Ричи и видит, что тот уже смотрит на него. Он улыбается, и Ричи улыбается тоже, или в другом порядке – неважно, все это неважно; все хорошо до тех пор, пока Бев не наклоняется к Тозиеру и не шепчет ему на ухо что-то, что заставляет его одернуть помявшийся воротник рубашки и застегнуть верхнюю пуговицу. Марш косится на Эдди – и тогда улыбка сползает с его лица, потому что он успевает заметить лиловую отметину на его шее в световых бликах блядского диско-шара и бледнеет, таращась на свою бутылку пива. Она ни о чем не спрашивает, и он не мог бы быть благодарнее. – Ну ребя-я-я-ята, – Билл выпячивает губы, почти повисая на Майке и Ричи, и по-детски упирается пятками в пол, из-за чего его обувь издает мерзкий скрип. – Когда мы еще соберемся… вот так? – Когда ты протрезвеешь, – хмыкает Хэнлон, хлопая его по плечу. – Тебе бы поспать… – Сон для слабаков, – фыркает Билл, мотая головой. – Я слабачка, – Бев зевает в кулак и прислоняется к груди обнимающего ее Бена. – Засуди меня. – Да ладно вам, никуда ваш сон не денется. Это займет – ик – п-пять минут! – При всем уважении, – Ричи поправляет очки, перехватывает Денбро и сдувает со лба вихор, – нас здесь пятеро взрослых мужиков и одна не менее взрослая дама… – Эй!.. – Без обид, мисс Рингуолд. Не думаю, что мы влезем в эту машину-убийцу. Билл вдруг оживает, твердо встает на ноги и разворачивается к Тозиеру, притягивая его за полы куртки. – Но мы могли бы попытаться! Ричи бросает обреченный взгляд на Эдди. Эдди бросает обреченный взгляд на выход из бара. – Ладно, – вздыхает он, щипая себя за переносицу. – Только быстро. Денбро издает нечеловеческий, но очевидно радостный звук, прежде чем заключить его в удушающие объятия. Мгновением позже, однако, Эдди добровольно-принудительно вверяет себя удушающим объятиям фотокабинки. В ней тесно, жарко и пахнет вездесущим пивом, черт бы его побрал; они пытаются утрамбоваться вшестером несколько бесконечно долгих минут, и когда им это удается, Бен отмечает, что купюроприемник располагается снаружи. Со стонами и спорами они пытаются разобраться, как решить эту проблему, пока Беверли не выскальзывает в коридор, быстро заправляя их пыточную камеру десяткой. – Три копии максимум, – жалуется Билл, пытаясь ударить опасно мигающий экран, но вместо этого ударяя локтем примостившегося то ли за, то ли под ним Майка. – Сраный грабеж! – Мы живем в век капитализма, Большой Билл, – Ричи пыхтит и вжимается в стенку кабинки, разворачивая свои не эргономичные Плечи так, чтобы воткнутый рядом Каспбрак мог вздохнуть. Тот тщательно игнорирует мысли о своей несуществующей клаустрофобии и раздраженно фыркает, поддевая Денбро коленкой. – Мы хотя бы живем. Что скоро изменится, если ты не поторопишься. Он вздрагивает с первой вспышкой, осоловело моргает и в подступающей тошноте различает только невнятное уф-ф-ф слева. Его друзья воодушевленно галдят, отсчитывая секунды до следующего кадра, но у Эдди закладывает уши, и он оборачивается к Ричи, который по какой-то причине выглядит таким же потерянным, каким себя ощущает он. Его глаза распахнуты, очки съехали на кончик носа, растянутые в улыбке губы подергиваются от напряжения. Он смотрит на Эдди в ответ, и их ослепляет новая вспышка, а потом Каспбрак поддается порыву и высвобождает зажатую руку, нечаянно бодая затылок Бена. Он тянется к лицу Ричи, заправляя непослушную влажную прядь ему за ухо, и Ричи замирает. Эдди кажется, что они вновь оказались в кабинке – в другой кабинке, – потому что в его взгляде та же странная смесь: признательность, интерес и что-то еще, что-то… Эдди понимает. В тот миг, когда думает: что ж, я никогда не увижу его снова, и его грудь вздымается от рационального облегчения, но ниже, глубже, в самых кишках что-то сворачивается из-за непрошенного сожаления. И как бы он ни хотел, чтобы оно относилось к случившемуся между ними ранее, он знает, что это не так. И оно, это сожаление, там. В этом взгляде за толстыми стеклами очков. Ричи улыбается ему. Он говорит: – Приятно было познакомиться. И Эдди пихает его в бок, усмехаясь и качая головой. К нему возвращается эта легкость, сопряженная с чертовым сожалением. Он может сказать что угодно. Он может выдать любую хрень, которая поставит точку в этой истории и позволит ему с чистой совестью перевернуть страницу. И он говорит: – А мне-то как. Ричи смеется тоже – а в следующий момент Бен вдруг вскакивает, врезаясь головой в потолок кабинки, и вываливается наружу. За ним следуют остальные, и Эдди пытается отдышаться, оказавшись в холле, а затем и на улице, но часть его будто остается там, в этой будке, потому что когда подъезжает вызванное Беверли такси, его реберная клетка схлопывается от недостатка кислорода. – Приезжай летом на нашу свадьбу! – Марш обнимает Ричи и прыгает в машину к Хэнскому, прося водителя сделать остановку по пути у дома Каспбрака. Эдди неловко. Обычно он всячески избегает подобных сцен из категории Я Знаю Что Мы Только Что Переспали Но Давай Будем Вести Себя Как Цивильные Люди. Он не может назвать себя стопроцентно цивильным даже в лучшие дни, и вся эта херня реально напрягает, но Ричи вдруг протягивает ему руку – и он жмет ее, запоминая его последнюю улыбку. – Хорошего полета, и все такое, – добавляет Эдди. Приглашение Беверли все еще звенит в голове, но что-то подсказывает ему, что Ричи не приедет. Возможно, эта дурацкая улыбка. Тозиер кивает, ненадолго задерживаясь взглядом на их все еще соединенных руках. Его ладонь большая и теплая. Это здорово. – И все такое, – эхом повторяет он, и в следующем стоп-кадре Эдди уже льнет к Беверли на заднем сидении такси. Они всегда ездят так, если Бен не в роли трезвого водителя, потому что никому не хочется тусоваться впереди с таксистом, и потому что втроем спокойнее. Сейчас, однако, Эдди жалеет об этом. Он думает, что последняя бутылка была лишней. Возможно, предпоследняя тоже. Его укачивает, желудок подскакивает и переворачивается на каждой колдобине, и он прикрывает глаза, мечтая о холодном душе и мягкой постели. – Кстати! – Бев вдруг начинает копошиться, и от этого тошнит сильнее. Эдди морщится и рассеянно таращится на то, как она достает из сумки узкую фото-полоску и линейку. – Ты носишь с собой линейку? – зачем-то уточняет он, и Марш снисходительно фыркает, легонько стукая пластиком по кончику его носа. – Я преподаватель искусств. Естественно, я ношу с собой линейку. Будто в этом есть смысл, думает он, позволяя векам слипнуться снова. Она ловко и ровно делит фото пополам – по два кадра – и пару мгновений оценивает получившиеся части, прежде чем с довольным видом вручить одну из них Эдди. Он же к тому моменту едва ощущает свои занемевшие ноги, так что только кивает в знак благодарности и не глядя сует кусок глянца в карман пальто. Позже, у дома, он случайно достает его вместе с ключами и сует в ящик в прихожей, разуваясь так быстро, как не делал никогда в жизни, и глядя на съедаемую пульсирующими темными кругами дверь ванной как на финишную ленту. Его выворачивает. Он традиционно обещает себе завязать с выпивкой, заранее зная, что ничерта у него не выйдет. Но главное ведь попытаться, да? В душе, который переносится на утро, Эдди находит маленькое багровое пятнышко на тазобедренной косточке. Секундная ипохондрическая паника устаканивается, когда он вспоминает о ночи, баре и Ричи. Он осторожно касается отметины большим пальцем и прикрывает глаза. По мокрой спине бегут мурашки. Главное попытаться. Эдди выключает воду и дает себе секунду на внутреннюю истерику, прежде чем развернуться. Ричи и правда почти не изменился. Те же ноги. Те же волосы и очки. Та же Челюсть. И Плечи. Разве что круги под глазами стали глубже, и сами глаза – грустнее. Или это издержки освещения. Оно дерьмовое, как и все в «Долларе». А еще – он побрился. Никакой я-не-ночевал-дома-трое-суток-и-горжусь-этим-щетины. Только тень от нее, соскальзывающая со скул к горлу. – Эм-м… – Ричи отводит взгляд и трет шею своей широкой ладонью. Эдди помнит, что она теплая и сухая – он вспоминает об этом, и это так бесит. – При-… – Что ты здесь делаешь? На секунду Тозиер опускает веки и шумно вздыхает, усмехаясь себе под нос. Не то чтобы Эдди понимал, что это, нахрен, значит, но когда тот смотрит на него вновь, он выглядит куда спокойнее и увереннее. И это бесит еще больше. – Теперь – живу и работаю. Боюсь, тебе придется смириться. Эдди моргает и вскидывает бровь. Почесывает кончик носа. – Я имел в виду – в туалете, но… – О… Они замолкают. Пялятся друг на друга, не зная, как подступиться. Ричи выглядит сбитым с толку. Каспбраку хочется рассмеяться от нелепости этой сцены, и он фыркает, потому что Ричи улыбается тоже. – Я… то есть – Билл и Стэн, ага?! – он цокает и неверяще качает головой, поправляя очки. – Я держался минут пять, но это напряжение… – Думаешь? – Эдди скрещивает руки на груди и облокачивается о стену, заранее оценив ее чистоту на удовлетворительную восьмерку. – Чувствую, чувак. То есть, это все весело и задорно, пока касается тебя напрямую, ну ты… понимаешь. Он затихает. Шаркает ботинком по грязному полу. Долго таращится себе под ноги. Быстро косится в сторону кабинок – и возвращается к Эдди. – Слушай… – Нет. Просто… не надо, – Каспбрак вздыхает, стискивая переносицу и натягивая самую невозмутимую маску из своего небогатого арсенала. – Ты сам сказал – ты… мы теперь работаем вместе. И насколько я успел понять, ты тоже не горишь желанием… прошлое в прошлом, так? О боже мой, думает он, мысленно отвешивая себе смачный подзатыльник. Оратор, блять, года. – То есть – то, что случилось – это – мы были пьяны. Это единственная причина, – ложь, – и я – я даже не помню толком, что именно… – ложь, – и это все не имеет никакого смысла, так что – нафига нам этот дамоклов меч? Лицо Ричи приобретает странное выражение. Эдди не может его интерпретировать – тот сутулится, взъерошивая волосы, а после выглядит как прежде. Спокойно. Картонно. – Историк по призванию, ха? – хмыкает Ричи, повторяя его позу, но оставаясь стоять у двери. – Но в целом – да. Ты прав. Нахер мечи. Расстояние между ними кажется нелепым – именно здесь, в уборной, в этой уборной, когда перед глазами воскресает картинка случившегося полтора года назад. Эдди хочет предложить ему переместиться куда-нибудь – куда угодно, – но это означает продолжение разговора, который хочется закончить как можно скорее. Он опускает веки, тщательно замыливая непрошеные воспоминания и возвращаясь в настоящее. – Как ты вообще… согласился на это? – ему вдруг кажется, что он сболтнул лишнего – будто есть что сбалтывать, идиот, – и он теряется, начиная бормотать быстрее. – То есть – очевидно, это не должно помешать на-… тебе и мне, если мы говорим о профессионализме, но все же – один коллектив, и… – Воу, тише, ковбой, – Ричи переступает с ноги на ногу, неловко усмехается и выставляет ладони перед собой, – я, типа, не знал, что вы работаете все вместе. Как-то не довелось спросить. Думал, у Билли просто ебанутый пунктик на друзей-учителей. Очень в его духе. Эдди вдруг накрывает волной облегчения, потому что ну конечно, это случайность, и никто тебя не преследует, сраный ты параноик; оно, однако, сменяется злостью на вселенную, которая явно за что-то его невзлюбила, раз подсовывает такие прелестные случайности. – Ты, типа, в Дерри. Здесь, типа, всего две школы. И одна из них – церковно-приходская. – Ох, ну извините, что не удосужился изучить путеводитель заранее, мистер Почетный Гражданин. – Ты… невероятно раздражающий. – Невероятно, что тебя это не смущало, пока твой член был у меня во рту. Дерьмо, думает Эдди. Ну вот опять. – Мы ведь… договорились? – он трет лоб, морщась из-за пульсирующей боли. Нужно бросить пить. Или нет. Нужно выпить еще. – Так ведь? То есть я – мне показалось… – Нет, стой, да. Ты прав, – Ричи снова ерошит волосы и вздыхает – утомленно и с какой-то невыразимой тоской. – Профессионализм, субординация, и все такое. – Верно. И все такое, – Эдди кивает, нервно притоптывая носком ботинка под раздражающую попсовую мелодию, отражающуюся от кафельных стен уборной. – Что было, то было, да? Он смотрит на Ричи с надеждой – на понимание, на солидарность, в конце концов, – и Ричи, вроде как, понимает. По крайней мере, ему так кажется. По крайней мере, это то, что он видит в его взгляде. Спокойном. Картонном. – Так точно. Ни слова о членах. По крайней мере, реальных, – он хмыкает и ныряет глубже в карманы брюк. Его блуждающий взор задерживается на двери одной из кабинок. – Расслабься, Эдс. Он уже говорил это. Так бесконечно давно – в воспоминаниях, оживающих и проявляющихся, как старая фотопленка, все четче и ярче, пока они находятся здесь, вдвоем. Эдди прошибает озноб. Он ежится и поводит лопатками, невольно впиваясь ногтями в кожу ладоней. – И никакого Эдса, ради всего святого. Ричи поворачивает лицо к нему. Щурится, склоняя голову к плечу. Усмехается – криво так, заразительно, но невесело. – Ну и запросы… Как пожелаете, господин Профессор. Скрепим договор? Он протягивает ему руку. Эдди пялится на нее, и выжженные на сетчатке стоп-кадры вспыхивают друг за другом помимо его воли. Он помнит, как она, большая, теплая и сухая, чувствовалась в его. Он помнит, что она чувствовалась здорово. Он знает, что она должна чувствоваться так – но он не знает Ричи. И о Ричи. Ничего. Совсем. Он не может. – Поверю на слово, – Эдди шагает к выходу, цепляясь пальцами за высохший подол рубашки, и выдавливает из себя подобие улыбки. – Если позволишь… Ричи моргает и выпрямляется. Затем скалится, распахивает дверь и пропускает его жестом заправского швейцара. Они не касаются друг друга, маневрируя в проходе, и Эдди ждет, что Тозиер последует за ним, но тот позволяет двери захлопнуться и остается внутри. Каспбрак смотрит на нее пару секунд, давая ощущению правильности осесть где-то внутри, впитаться, въесться в каждую клетку его тела. Даже в ту его часть, где трепещет едва живое полусонное сожаление. – Хэй, а вот и наш новенький! Билл подсаживается к Ричи хлопает его по спине с такой силой, что тот нечаянно пинает Эдди. Который после всех рокировок оказывается зажатым между Майком и методично поправляющим манжеты рубашки Стэном напротив. Естественно. В любом случае, в Эдди на полбутылки пива больше, чем с момента их разговора, так что ему плевать. – Я, вроде как, знаком с… – Ричи подхватывает свой стакан с виски и морщится, получая ответный пинок, – …половиной из присутствующих, так что… – Да, но не в качестве коллеги, – Денбро поднимает бутылку и приосанивается, как и всегда, когда собирается произнести тост. Эдди обреченно вздыхает, слыша такой же вздох со стороны Бев и Одры. Потому что – ну, тосты Билла очень… многословные. Он бросает умоляющий взгляд на Майка, и тот шлепает по столу, привлекая внимание к себе. – Надеюсь, ты знаешь, на что идешь. Ричи хмурится и поправляет очки. – Не понял? – Только не говори, что Билл тебя не предупредил, – подключается Бен. Он комично округляет глаза и наклоняется, переходя на шепот. – Эта должность проклята. – Ни один наш учитель литературы не задержался дольше, чем на год, – вставляет Одра, многозначительно поигрывая бровями и громко сёрбая коктейлем через трубочку, – на моей памяти. – Даже на моей, – хмыкает Майк, задумчиво глядя вдаль. – А ведь я в этой школе пятнадцать лет… – Я что, в блядском Гарри Поттере? – Ричи кривится и отпивает виски, почти выплевывая его обратно, когда Билл пихает его в плечо. – Погоди, я думал, ты тоже преподавал здесь литературу… – Ну да… около года. Пока не стал директором. Но это не значит, что они… просто не слушай их. А вы все – что за хрень? – он обиженно оглядывает собравшихся, мрачнея с каждым несдержанным смешком. – Это не то первое впечатление, которое… – О, Биллиам, не начинай, – Ричи пихает его тоже – так, что тот едва не соскальзывает на пол. – Я, вроде как, и сам не мастер первых впечатлений. Эдди пинает его под столом. Тозиер вскидывает голову, невинно моргает и одними губами проговаривая: что? – но он улыбается, и боже, какой же он засранец. – Я думаю, нам пора перейти к главному тосту, – Эдди вздрагивает и смотрит на Бев, которая смотрит на него, и что-то в ее лице заставляет его подумать о том, что она знает, и – Его начинает тошнить. Он стискивает челюсти и разворачивается к стойке. – Эй, Дон! Хватай Адриана и тащи сюда, если вы не хотите зависнуть в этой дыре до ночи. Бармен окидывает их недобрым взором. Майк цокает и расстроенно гудит себе под нос. – М-да… лучше нам сегодня больше ничего не заказывать. – Ага. Не хотела бы увидеть чьи-то слюни в своем мохито, – тянет Одра, и Эдди закатывает глаза. – А что так? Зато бесплатный образец для твоих опытов… – Это не то, чем мы занимаемся на химии, дорогуша… – Друзья! – Билл поднимается со своего места – торопливо и неуклюже, что, в общем-то, не важно, если цель – остановить катастрофу в виде перепалки двух самых острых на язык людей в компании. – Я рад, что вы все смогли выбраться сюда… – И что кое-кто не смог, – бормочет Филлипс, и Беверли согласно хмыкает в кружку. – …нас ждет очередной год. Надеюсь, он будет не таким… богатым на исп-пытания, как предыдущий, – Билл салютует бутылкой в сторону Одры, и та фыркает – однако салютует в ответ. – И пока мы здесь, у нас есть последний шанс встретить его как положено, не думая об осуждении родителей учеников, которые могли бы увидеть… – Будто кому-то не насрать, – Адриан прислоняется к диванчикам, неохотно отбивая пять распластавшемуся с локтями на столешнице Ричи. – …в любом случае – давайте выпьем. За них, за нас и за новый учебный год в Старшей школе Дерри! Звон стекла и воодушевленные возгласы ненадолго перекрывают дерьмовую музыку, и Эдди вздыхает, впервые за вечер ощущая себя на своем месте. В конце концов, это его коллеги. Его друзья. Его работа, в которой он хорош и которую он чертовски любит, несмотря на звание «главной сучки». Это то, к чему он привык. То, что составляет оплот его шизанутой стабильности и шаткой безопасности. То, что он знает. То, чем он дорожит и не собирается жертвовать ни при каких – Его пальцы, обхватывающие бутылку, соприкасаются с чужими. Он смотрит на Ричи – и Ричи смотрит на него в ответ. Щурится – один глаз больше другого. Улыбается, поддевая колено под столом. Эдди кривится, закусывает улыбку и от души пинает его по голени. Он дергается, когда сидящий рядом с Тозиером Бен вскрикивает и начинает обиженно озираться по сторонам. Ричи жмурится и смеется, запрокидывая голову. Эдди не слышит этот смех за общим шумом, но чувствует ответный, рождающийся где-то в глубине грудной клетки. Он проглатывает его вместе с пивом, возвращаясь к самому себе. – Ну и кислятина, – изрекает Стэн, с брезгливым выражением разглядывающий бутылку в своей руке. Беверли вскидывается и мычит, яростно жестикулируя насаженной на зубочистку оливкой. – А я говорила!.. Каспбрак растворяется, дрейфует на волнах общего настроя. Он наслаждается этим коктейлем из эмоций – сожаление об ушедшем лете, легкая усталость, радость встречи, возбуждение, ожидание чего-то нового, предвкушение. Все это – здесь, в воздухе, на лицах, в улыбках и взглядах. Ричи напротив него активно спорит о чем-то с Беном, периодически выслушивая комментарии Одры и Стэна. Он вписывается в картину новым, свежим элементом, который все еще привлекает внимание, но уже обещает прижиться – несправедливо быстро, по мнению Эдди, но он пока не решил, как к этому относиться. И относиться ли. Время покажет, и все такое. Дома он задерживается в прихожей, где долго таращится на выдвижной ящик тумбочки. Фыркает, уходит в спальню и начинает готовиться ко сну, фыркает снова, возвращается. Смотрит с недоверием и опаской, будто оттуда может выпрыгнуть дебильный клоун на пружине. – О, да ради бога, – он резко дергает за ручку и шарит внутри, пока не натыкается на небольшой кусочек глянцевого картона. Медлит перед тем как достать его. Обреченно вздыхает, прежде чем взглянуть. Он не знает, как мог забыть о нем на целых полтора года. Он, конечно, был пьян – но, черт возьми, он ведь помнит тот вечер. Он помнит Ричи. Он помнит все это теперь, но… не знает. Там, на фото, два черно-белых кадра. На первом Билл, выпятив губы, тянется с поцелуем к Майку, который тянется к нему ответ, пока Бен и Беверли, хохоча, ставят им рога – а в углу, за ними, Эдди касается волос Ричи; глаза Тозиера, огромные и почти испуганные, прикованы к его лицу, рот приоткрыт от удивления. На втором они смеются – все смеются, но они – только друг другу. Их взгляды – там, по ту сторону, вне досягаемости объектива. И к лучшему, наверное. Эдди качает головой и проводит большим пальцем по изображению – жестко и грубо, словно пытаясь стереть. – Какой бред, – бубнит он, оглядываясь в сторону кухни. Всего-то с десяток шагов до раковины и одна открытая дверца до мусорного ведра. Картон впивается в кожу острым уголком. Он щипает себя за бровь, силясь поймать головную боль за хвост. Всего-то пара десятков шагов до ванной и одна открытая дверца до тайленола. Сегодня мигрень побеждает. Эдди задвигает ящик и гасит свет.