The Wicked Witch Of The East, Bro!

– Я думал, ты из Чикаго. Бен оборачивается; его брови взлетают вверх, лоб испещряют морщины. Эдди старается не пялиться на дурацкий пружинящий из стороны в сторону хвостик, в который он собрал мешающуюся челку. Удивленный Бен сам по себе выглядит весьма забавно. А тут еще этот хвост. – Почему это? – Бев сказала, – Эдди жмет плечами; лопатку простреливает болью, и он морщится – а затем морщится снова, потому что о боже, он решит будто мы сплетничаем. – То есть – она говорила, что вы учились вместе в детстве, так? И Беверли закончила школу в Чикаго, вот я и… предположил. Он замедляется и переходит на шаг, опуская ладонь на живот. Все-таки, бегать и разговаривать одновременно – идиотская затея. С другой стороны, бегать с кем-то и молчать кажется еще более идиотской. Хэнском равняется с ним, восстанавливает дыхание, проводит рукавом толстовки по влажному лбу. Дурацкий хвост, слава всевышнему, останавливается тоже. Эдди с тоской отмечает, что в последние пару недель его пробежки больше напоминают прогулки, но не то чтобы он страдал, на самом деле. Не с приятным бонусом в виде Бена. Он постепенно привыкает к тому, как неспешно, незримо и неуклонно закручивается его прежде размеренное и небогатое на события существование с тех пор, как не стало Сони. Привыкает к переменам, клешнями выдирающим его из лап затянувшегося анабиоза. Сначала в виде Беверли, ворвавшейся в его жизнь и дом запахом сигарет, звонким смехом и украдкой разделенными на двоих объятиями на диване. Теперь, еще через год, с Беном, его хвостиком и… всем остальным. Эдди впервые заметил его в середине июля. Он всегда бегал одним и тем же маршрутом – как будто в Дерри в принципе есть где разбежаться, – и в один из дней, отмотав свои честные четыре мили в парке, увидел новое лицо, очевидно заходящее на первый круг. В следующий раз они разминулись снова, и в конце концов это стало частью рутины – особенно после того, как спустя месяц незнакомец неуверенно помахал ему рукой, и Эдди помахал в ответ, потому что он был воспитан не в сарае, спасибо большое. Он даже рассказал о нем Беверли – и, несомненно, зря, потому что к шуткам про то, что он гребаный мазохист – Эдди, какого черта, все нормальные люди в шесть утра субботы спят, – добавились ехидные комментарии о таинственном красавчике в узких трениках, и нет, между ними все еще не состоялся Тот Самый разговор, и нет, он совершенно точно не говорил ей нихрена подобного, так что понятия не имел, откуда это взялось. Хотя ноги у Бена и правда ничего. Но тогда – тогда это был еще не Бен. Это был незнакомец из парка – или таинственный красавчик в узких трениках, господи прости, – и Эдди с радостью забывал о нем после каждой пробежки, пока в конце августа на очередном собрании перед грядущим учебным годом Билл не представил им мистера Хэнскома, а.к.а. нового преподавателя прикладного мастерства. И Эдди, всегда пассивно веривший в концепцию вселенской справедливости, отыгрался на Беверли сполна, потому что ее лицо в момент их встречи было бесценно. Бен, правда, недалеко ушел. Ну да не суть. И, поскольку у них действительно не было традиции водить новичков в бар, впервые Эдди разговорился с ним за ланчем, в один из тех сентябрьских дней, что были слишком жаркими для того, чтобы упускать возможность провести их на свежем воздухе. Он нашел его случайно – позади школы, за столиком, сгорбившегося над книгой, со сдвинутыми на лоб защитными очками, о которых он, должно быть, забыл после урока. Это интриговало. Эдди редко выигрывал в борьбе с собственным любопытством. Бен казался скромным – по крайней мере, на первый взгляд. Было в нем что-то, что буквально умоляло копнуть глубже, чем позволяли жалкие полчаса обеденного перерыва. Они начали с погоды и расписания, потому что это то, с чего начинают воспитанные не в сарае люди, но беда в том, что быть воспитанным не в сарае иногда невероятно скучно. Так что в конце концов они поговорили о книге, которую читал Бен – «Дома Мэна», чувак, ты серьезно? – неловко посмеялись над своими не-совместными летними пробежками и решили попробовать официальное компаньонство. Хотя бы потому что продолжать бегать не-совместно с учетом новых вводных было бы нелепо. И вот они здесь. Часть Эдди, полтора десятилетия топтавшая улицы Дерри в одиночку, все еще мечется из-за дискомфорта, придавленная мыслями о непродуктивности и впустую потраченном времени, но Каспбрак учится ее игнорировать. Он напоминает себе о первоначальной цели – о возможности сбежать и побыть наедине с собой, – в которой теперь нет никакого смысла. Он напоминает себе о Беверли и ее милый, ты же знаешь, что иногда можешь просто… быть? Он напоминает себе, что так он узнаёт Бена – и ему нравится узнавать Бена, потому что Бен скромный, спокойный и аккуратный, но еще – вдохновленный, забавный и действительно добрый. И ему нравится Бен. Даже с его дурацким хвостиком. И даже в этих чертовых узких трениках, господь, дай ему сил. – Я учился в Чикаго, – Хэнском останавливается, чтобы глотнуть воды, и удовлетворенно вздыхает, предлагая бутылку Эдди. Эдди отказывается и неуверенно помахивает своей. – Точно, прости. Да, но мы переехали туда из Долтона. – С семьей? – зачем-то уточняет Эдди, порываясь хлопнуть себя по лбу, потому что естественно, он же был ребенком, осел. С другой стороны, Эдди ничего не знает о родителях Бена. И о том, как устроены фамильные отношения, отличные от со-зависимых. – С мамой, – Бен хмурится и нагибается к развязанным шнуркам. Эдди старается не пялиться. – У отца был бизнес в Линкольне. Он проводил там по полгода, так что не думаю, что его переезд в Чикаго можно действительно назвать переездом. Он ухмыляется, выпрямляясь и возобновляя шаг, но Эдди замечает, как напрягаются его плечи. – Значит, Чикаго, – заключает он, потому что об этом Бену говорить явно проще. – И какой Бев была в школе? Погоди – дай угадаю… готов поспорить, она возглавляла какую-нибудь местную гангстерскую банду. – Что? Нет! Приятель, ей было – сколько, тринадцать? – Бен смеется, запрокидывая голову, и его дурацкий хвостик подпрыгивает на месте. – Нет, нет. Она была… И – вот оно. Его лицо снова приобретает это О, Беверли выражение, которое безумно забавляет Эдди. А еще позволяет расслабиться и забыть о чертовых узких трениках. А еще вызывает странное тянуще-тоскливое ощущение в груди – новое и неприятно-обреченное. Он отмахивается от него – так же, как и всегда, – набирая темп и переходя на легкую трусцу. – Она была… сильной. И доброй. Нам обоим было… тяжело среди сверстников – ну, ты знаешь, как это бывает, – Эдди кивает, потому что – о да, он знает, – и тем не менее, Бев каким-то образом умудрялась оставаться собой и нести этот… свет. О боже, думает Эдди, таращась на его рассеянную улыбку. О господи. Да ну нахрен. – Так вы, значит, были близки? – он прочищает горло. Бен вздрагивает, тушуется и покрывается румянцем. Какая прелесть, думает Эдди, кривясь и проглатывая смешок. – Не то чтобы… Мы были друзьями. Лучшими, наверное – у меня в принципе не было других друзей тогда. И Бев бы не было, если бы я не застрял с тем макетом на школьных ступенях, а она ограничилась рядовым «подвинься». Бен проводит ладонью по шее и ерошит волосы. Его черты разглаживаются в мечтательной отрешенности. – Думаю, это меня и подкупило. Ее доброта, и сила, и то, что толкнуло ее заговорить с зашуганным новичком. – То есть, других волонтеров не было? – Эдди вскидывает бровь и окидывает его выразительным взглядом. – Приятель… ты, типа, горяч. Он не из тех, кто говорит людям нечто подобное – и короткий спазм в желудке лучшее тому подтверждение, – но Эдди напоминает себе о Беверли и ее мне нравится, когда ты отключаешь свой фильтр, мир должен видеть эту сторону главной сучки Дерри чаще, а еще о том, что ему нравится Бен – что он хотел бы быть его другом, и к черту узкие треники, потому что это, очевидно, не его территория, и никогда ею не была. Кроме того, красный как рак Бен просто уморителен. – Спасибо, наверное, – Хэнском смеется – надломленно и сипло, как человек, не привыкший к комплиментам, и Эдди начинает думать, что, возможно, он все же жил в сарае. Или среди слепых. – Но правда в том, что в школе я выглядел совсем иначе. – О, – Каспбрак шмыгает носом и переводит взор на тропу. – Так ты из числа везунчиков, которые не проспали свой пубертат. Круто-круто… – Заткнись, – хохочет Бен, поддевая его локоть своим. – Будто сам в зеркало не смотрелся. – Ты заткнись! – Эдди едва не давится воздухом от удивления, и внезапно обнаруживает себя в неподдельном восторге от происходящего. – Кажется, мы говорили о тебе и Беверли. Бен отворачивается, демонстрируя алые кончики ушей. Просто, блять, невероятно, думает Эдди. – Да не о чем говорить, в общем-то. Она была моим другом. Очень хорошим другом. И я скучал по ней, но также был благодарен за лучший школьный год, что у меня был. – Год? – Эдди хмурится и замедляется, вытирая пот со лба. – Да. Летом перед восьмым классом отец заболел, и нам пришлось с концами перебраться в Небраску, потому что он больше не мог путешествовать. Кроме того, он хотел сделать из меня достойного преемника, так что… Бен поводит плечами. У уголков его рта залегают морщины, словно улыбка так и норовит соскользнуть с лица. – И что за… бизнес у него был? Эдди дергается, когда Хэнском резко останавливается посреди дороги. Он поджимает губы и подпирает руками бока, усиленно думает о чем-то, смотрит на него – пристально и оценивающе. Это пугает. И интригует. – Обещай не смеяться. – Что?.. – Это глупо. То есть я… уф, – Бен приходит в движение – как и его дурацкий хвостик, – но морщинка над переносицей никуда не девается. – На самом деле… забудь. Это, наверное, и правда смешно, раз люди обычно реагируют так. – Ты, блять, даже не представляешь, что я уже успел вообразить, – бормочет Эдди, мысленно готовясь к худшему. – Надеюсь, никакого криминала? – И этот человек предположил, что Бев была гангстером, – Хэнском цокает языком и фыркает, переводя дух. – Нет. Просто… поддоны. Ну, знаешь. Рыночные. Деревянные такие, для фруктов и овощей… – Что? – Эдди издает нелепый звук – не совсем смех, не совсем возглас удивления. – И это… востребовано? – О… еще как. Особенно в Небраске. Он рисует перед собой картинку: Бен в деловом костюме, с каской на голове – потому что Эдди свято убежден, что бизнес работает именно так, – руководящий людьми, которые сколачивают из досок решетчатые поддоны. Потом он оборачивается на настоящего Бена – в узких трениках, поношенной толстовке, с дурацким хвостиком на макушке – и удрученно качает головой. – Но ты стал… учителем, так? – Это… хороший вопрос, – Бен нервно скалится и сбавляет темп до полу-шага. – Вообще-то, я пошел на архитектурный. С уклоном в педагогику, потому что – не знаю, захотелось… перестраховаться, что ли. Но я думал – я хотел большего, чем то, что должен был сделать. Я хотел… приносить пользу. Я думал – может, со временем, когда я войду в курс и освоюсь, мне удастся развернуть эту махину на благое дело, строить что-то получше поддонов… то есть, поддоны – это важно, и все такое, но… – Ты хотел строить здания. Бен вздыхает и проводит ладонью по лицу. В следующий момент он улыбается – немного печально, немного облегченно. – Я хотел строить здания. Но, как оказалось, это… далековато от поддонов, – он усмехается и слегка разводит руками. – Когда я это осознал, мне было почти тридцать. Нужно было сделать выбор – закрывать бизнес отца и начинать новый, с нуля, в сверхконкурентной среде, или… Я решил взять таймаут. Поработать в школе, прикинуть, чего хочу от жизни. И оказалось, что хочу я примерно этого. Эдди моргает и озирается по сторонам. – Чего? Пробежек по парку в крошечном душном городке с местным неудачником? – Ты не неудачник, – Бен хлопает его по спине – и тут же подхватывает под руку, потому что Эдди спотыкается, – прости. Возможно, мы все неудачники – тут уж как посмотреть. Просто дети… они многому меня научили. То, в какой восторг они приходят, когда у них действительно получается что-то, над чем они трудятся, и то, в какой восторг их восторг приводит меня… И я подумал, что, возможно, строить можно не только здания. Понимаешь? Эдди понимает. Эдди любит свою работу тоже. Даже если некоторые дети считают его главной сучкой Дерри. – Но почему здесь? – А что, жалуешься? – Бен смеется, когда Эдди награждает его скептическим взглядом, и вздыхает. – Не знаю… мне захотелось уединения. Захотелось начать с чистого листа, как можно дальше от старой жизни. И я вспомнил, что у одной моей тетушки был домик в крошечном душном городке в Мэне. Связался с ней, узнал, что она давно переехала на другой континент, а потом узнал, что в местную школу требуется учитель, и мне показалось… все просто сложилось. Так что я продал свою долю в бизнесе, выкупил дом, и – вот я здесь, с миссией нарушить твою утреннюю рутину своим присутствием. Бен улыбается – на этот раз ярко и по-настоящему счастливо, – и Эдди вдруг испытывает сокрушительный по своей силе прилив симпатии. Черт возьми, думает он, поддевая запястьем кончик носа и кашляя в кулак. Я слишком сентиментален для этого дерьма. – Значит, тебе нравится в Дерри? – За три месяца сложно успеть разочароваться в чем-то… глобально, – Бен хмыкает, оглядывается, шумно вдыхает бодрящий октябрьский воздух, щурится на солнце. – Но тут здорово, мне кажется. Тихо и чисто. Школа хорошая. Неплохие дома. Ну конечно, думает Эдди, закатывая глаза. Это – та вещь, которую он не может понять. То, что кому-то может действительно нравиться находиться здесь, в месте, которое он привык считать своим персональным адом. И он бы решил, что Бен чокнутый, но Беверли тоже довольна – и, хоть она определенно немного чокнутая, два человека – это уже статистика. Возможно, дело в том, что он всю жизнь провел в этом городе. Не видел ничего дальше восточного побережья, похоронил все свои лучшие и худшие воспоминания в одном пункте, втоптал самые сокровенные мечты в эту землю. Погряз, застрял, пустил корни, но так и не ассимилировался. Так и не задавил в себе тот голос, который твердит, что его место где-то еще. Возможно, это все в его голове. Как и всегда. И – что ж. Ему с этим жить. – А еще здесь Беверли, – вставляет Эдди – из вредности и просто потому что ему нравится вид горящих от смущения ушей Бена. – И это тоже, – неожиданно отзывается тот, приосаниваясь от собственной смелости. – Я думал о ней, знаешь? В Небраске. Думал, что было бы, не заболей отец. Что было бы, если бы мы с мамой остались в Чикаго. Взгляд Бена стекленеет, но он одергивает себя, тут же поворачиваясь к Эдди. – Только не говори Бев. Об… этом. О, Бен, думает Эдди. Ты только что дал мне главный козырь для споров с мисс Марш. – Не скажу, – ложь – возможно – кто знает? – А теперь – как насчет все же слегка – ну, как это – побегать? Хэнском расслабляется и смеется, виновато опуская голову. – По рукам, дружище, – он кладет ладонь на его плечо и кивает. – Еще пару миль, чтобы потешить совесть? – Последний финишировавший покупает победителю кофе. Эдди срывается с места, но быстро пропускает Бена вперед. Он знает, что тот все равно будет настаивать на оплате хотя бы своего. Потому что это Бен. Скромный, спокойный и аккуратный, но еще – вдохновленный, забавный, добрый, и по какой-то невероятной причине находящий его, Эдди, интересным. И Бен ему нравится. Даже с дебильным хвостиком, прыгающим из стороны в сторону во время бега. Даже в этих гребаных узких трениках – и черт бы их побрал, и черт бы побрал Бев с ее везением. И – Бен назвал его другом. И это здорово.

***

Вещь, которую Эдди узнаёт о Ричи: у него нет фильтра. От слова совсем. – Что ж, полагаю, ты уверен в том, что делаешь, – Билл вздыхает и стягивает очки, массируя веки подушечками пальцев. – Да ладно тебе, – Ричи фыркает и откидывается на спинку стула. – Ты знал о моих методах, когда звал на работу. И они тебя не остановили. – Кафетерий закроется через двадцать минут, – Бен косится на часы и печально вздыхает, подпирая голову кулаком. – Надеюсь, они закончат раньше. Стэн усмехается и отрывается от стопки входных тестов, чтобы расписать ручку на полях своего блокнота. – Не надейся. – Не остановили, – тянет Денбро, сверяясь с пометками перед тем, как наградить Ричи выразительным взглядом. – Потому что я верю в твой профессионализм. – А я-то думал, ты просто осознал, что пьянки без меня – полный отстой, – Тозиер поддевает роговую оправу и порывается закинуть ноги на стол, но останавливается благодаря тому же самому взгляду. – Приятно слышать!.. – Но почему это должны слушать мы-ы-ы? – Бев закатывает глаза и жмет плечами на возмущенное шипение Эдди. – Что? Первая планерка всегда самая скучная. Ничего еще даже не произошло… – Зато точно произойдет, если кое-кто не перестанет саботировать всю систему образования. – Что? Второе пришествие? – Аневризма, Бев. Моя аневризма. Ричи громко цокает и поворачивается в их сторону, опуская подбородок на грудь. – Это точно не то, чем я занимаюсь. – Отлично, они нас слышат, – бубнит Бен, снова проверяя время, – и саботируют мой голодный желудок. – Это именно то, – Эдди скрипит зубами, невольно подаваясь вперед и опираясь на локти. В этом нет никакого смысла – Ричи сидит за противоположным столом и кажется до неприличия расслабленным для разгара рабочего понедельника, – но Каспбрак рассчитывает на то, что выглядит угрожающе. – Ты не можешь просто сказать им «забить» на «идиотские» правила, которым следовали тысячи студентов до них. Эти правила придумали не просто так. Они… – …проверены временем, эффективны и бла-бла-бла, – Ричи открывает и закрывает сложенную в клюв ладонь, запрокидывает голову и шумно выпускает воздух. – Скукотища. Именно поэтому им и не следует идти проторенной дорожкой. Ну и еще потому что я задолбался из года в год читать о том, как сраная Айн Рэнд «перевернула их мир»… – И ты, очевидно, счел гениальной идеей предложить им написать о худшей прочитанной книге? В вольной форме? – Звучит интересно, – бормочет Беверли, вскидывая руки под шокированным взором Эдди. – Что?! – Нет ничего интересного в том, чтобы вытягивать из детей воспоминания о негативном опыте! Еще и в вольной форме!.. – А я считаю, что нет ничего катастрофичного в отступлении от заезженных скриптов. Ричи усмехается, явно забавляясь над его негодованием. Сегодня на нем рубашка с крошечными наполовину очищенными бананами. Наверное, поэтому он вызывает такое раздражение. Эдди чувствует приливающую к лицу кровь. – Какого хрена я здесь делаю, – внезапно стонет Бауэрс, – и какого хрена Каспбрака так заботит то, как ведет уроки этот… мохнатый?.. – Его зовут Ричи, – огрызается Эдди – злее, чем планировал. Когда он смотрит на Тозиера, тот кажется сбитым с толку. – И я, вообще-то, сижу здесь. Если, конечно, ты не решил поговорить с Иисусом. – Ой, умерь свой пыл, Дюймовочка, – Генри давится смешком и бьет по руке Дона, который морщится и хватается за место удара. – Сечешь? Типа, он же учитель литературы… – О мой бог… – Беверли закрывает лицо и сгибается пополам. Бен мягко гладит ее по спине, бросая недобрый взгляд в сторону Бауэрса. – Так, – Билл хлопает по столу – одновременно с тем, как ладонь Стэна опускается на колено Эдди, удерживая его от продолжения. – На сегодня явно хватит. Удачной всем недели, не забудьте про пятиминутку в пятницу и напомните ученикам о субботнем марафоне. Всё на этом. Можете быть свободны. – Да неужели, – Генри поднимается с места, едва не наворачиваясь вместе со стулом, и покидает учительскую под гул голосов. – Готова поспорить, что он пошел потрошить свою заначку в тренерской, – Одра морщится скептически изучает циферблат наручных часов, огибая столы. – Может, по кофе?.. – Отличная идея. Бен вскакивает и тянет за собой Бев, а та подзывает Филлипс. Одра оборачивается к Эдди, который салютует кружкой с едва теплой жижей. Уже в дверях, методично закапывая свой праведный гнев туда, где он не будет представлять опасности для окружающих, Каспбрак сталкивается со Стэном. Стэн касается его локтя – мимолетно и едва ощутимо. – Удачи. – С чем?.. Эдди хмурится в удаляющуюся спину. В следующий момент позади него кашляют. Громко. Раздражающе. – Привычку торчать в проходе тоже закрепили в каком-то уставе? Мне, как главному повстанцу, жизненно важно его прочесть. Гнев прорывается наружу с шумным выдохом. Эдди разворачивается на пятках и невольно отшатывается, пока наполовину очищенные бананы не перестают сливаться в пестрое нечто. – Я бы удивился, что ты вообще умеешь читать, но, полагаю, это минимальный навык, позволяющий устроиться учителем литературы. Ричи щурится, глядя на него сверху вниз. Эдди никогда еще так сильно не хотел быть выше. – В чем твоя проблема? – В чем моя… Ты… ты моя проблема! – Эдди зажимает блокнот под мышкой и рассекает воздух освободившейся ладонью, заставляя Ричи попятиться. – Ты… не можешь вытворять подобную хрень! – Ты о собрании? Или о том разе, когда мы занимались… – З-… захлопнись! – шипит Эдди, оттаскивая его к окну в коридоре и с опаской косясь на жидкий поток выходящих из учительской коллег. – Идиот… естественно я о собрании! То есть – нет! Я о том, что ты говоришь ученикам, потому что – дерьмо, ты не можешь рушить то, что было выстроено до тебя!.. – О боже, да чтоб я сдох повторять за физруком, но какого черта тебя волнует, как я веду свои уроки?.. – Потому что это касается меня напрямую! Потому что они начнут писать полную херню во всех своих эссе, и я – я не собираюсь с этим мириться… – Какой же ты зануда… Но вряд ли это новость, ага? Солнечный свет бликует в стеклах очков Ричи, что в сочетании с его коварной усмешкой запускает стайку неприятных мурашек по спине Эдди. Он чувствует себя героем какого-то тупого фильма – и, поскольку фильм действительно тупой, Ричи хватает за плечо едва переступившего порог Меллона и притягивает его ближе. – Эй, Адриан, – Тозиер самодовольно поддевает мост оправы на переносице и расплывается в предвкушающей улыбке. Эдди ничерта не понимает, но – видит бог, он на грани. – Как тебе первые уроки мистера Зануды? Какой же ты уебок, думает Эдди, непроизвольно сжимая руки в кулаки. Он не знает, откуда Ричи вообще известно о его новом около-комплексе – спасибо большое, Адриан, – но не то чтобы это имело значение сейчас, и не то чтобы он в принципе нуждался в истине. В конце концов, о недо-отношениях Одры и Билла он сам узнал не от них. Да и не важно это – к черту, и к черту Адриана, и особенно к черту Ричи, этого глумливого засранца, и к черту школу, и весь город – мерзкий клубок гремучих змей, ждущих шанса поживиться свежими сплетнями… Он вдруг ловит себя на мысли – внезапной и невероятно ясной, – что совершенно не хочет слышать ответ Меллона. Он вспоминает вводные занятия, которые успел отвести на прошлой неделе – ссутуленные спины учеников, не поспевающих за его темпом; вопросы, от которых хотелось взвыть, и форсированное повторение уже пройденного в прошлом году материала, а значит – отставание от программы, а значит – ужесточение темпа, а значит – больше сутулых спин; дискуссии, которые, несомненно, были любимой частью всех участников процесса, если забыть о том, что одна из них чуть не переросла в драку и закончилась первыми ссыльными на ковер Денбро, потому что мы обсуждаем колонизаторскую политику, а не разыгрываем ее по ролям, здесь вам не драмкружок, и я не потерплю расистских выпадов на своих уроках. И почти на каждом из них молчаливой тенью за задней партой присутствовал он – надсмотрщик, ревизор, чертов свидетель Иеговы с цепким взглядом и просачивающимся сквозь сжатые губы Своим Мнением. Эдди никогда не признался бы в этом вслух, но ему до усрачки не по себе. Он не спрашивает у Адриана, что тот думает, потому что не нуждается в оценке и подтверждении своего профессионализма, а еще потому что искренне не желает знать, и ситуация, которую спровоцировал Ричи, заставляет его задохнуться от злости. Он ощупывает карманы в поисках ингалятора – так незаметно, как только может. Он убеждает себя в том, что справится. Он объективно хорош в своей работе. И какой-то сопляк не сможет… – Вообще-то, здорово, – Адриан поправляет очки тоже, но это не производит должного эффекта. Возможно, из-за стекол-обманок. Возможно, из-за чересчур хипстерской оправы. – На самом деле, я конспектировал примерно половину из того, что слышал. Мистер Каспбрак, оказывается, знаток весьма интересных фактов. – Например? – Ричи скрещивает руки на груди, безуспешно пытаясь скрыть собственную растерянность. – Да много всего… Но та история, когда Колумб забил на Кубу, не найдя там ничего интересного и потенциально прибыльного?.. Адриан чешет бровь, бросая взгляд на Эдди. Ричи фыркает и облокачивается о стену. – А чего он ждал? Рома и сигар? Каспбрак закатывает глаза – одновременно с Адрианом. И каким-то образом это оказывается едва ли не значимее того, что тот сказал. Эдди прямо сейчас испытывает много всего – облегчение, благодарность, удивление и удовлетворение – преимущественно садистское из-за выражения лица Ричи. Где-то под всем этим копошится вялый стыд, но он отмахивается от него, потому что – ну, сейчас не лучшее время. – Спасибо, Адриан, – он вздергивает подбородок и кивает ему, стараясь не выглядеть шокированным. И польщенным. Что, на самом деле, тяжелее. – Это правда, – Меллон пожимает плечами и перевешивает сумку удобнее, – но это не значит, что мне нечего посовето-… – Спасибо, Адриан, – повторяет Эдди, стискивая зубы. – Ты, вроде, опаздывал. – У вас ведь нет… – …куда-то. Куда-нибудь. По своим делам. Так что… увидимся на пятом уроке. Он кивает снова, не прерывая зрительного контакта, пока Адриан не вздыхает, смиряясь и удаляясь восвояси. Эдди позволяет себе быстрый взгляд на Ричи – на его отвратительную рубашку, большая часть которой скрыта пиджаком – ну, хоть что-то, – на сконфуженно сдвинутые брови и опущенные уголки губ, – прежде чем выразительно глотнуть мерзкий остывший кофе и направиться в сторону своего кабинета. По крайней мере, он надеется, что это было выразительно. Наверное, все-таки было, потому что Ричи срывается с места и следует за ним. – Разве мы не закончили? – бросает Эдди, не останавливаясь и не поворачивая головы. Ричи хмыкает где-то совсем рядом, почти над ухом. Их плечи соприкасаются. – Наши кабинеты рядом, если ты забыл. Блядский боже, думает Эдди, проклиная чертов ремонт, перепланировку и Торренса в придачу. Это будет долгий, долгий год. На лестнице их чуть не сносит какой-то первокурсник, и он удерживается от крепкого замечания лишь потому что тратит слишком много усилий на сохранность содержимого кружки. Он зыркает на нарушителя порядка и замечает, как Ричи опускает руку, замершую в воздухе за его спиной. – Ты пьешь… черный кофе? Типа, без всего? Он пялится на его чашку так, словно та готова его покусать. Эдди пялится на Ричи – исподлобья и неотрывно, внутренне злорадствуя, когда кадык Тозиера дергается вверх-вниз, и когда он кривится, стоит ему поднести ее к губам. Эдди делает долгий и медленный глоток, стараясь сёрбать как можно громче. Эдди ненавидит, когда люди так делают. Эдди буквально страдает. Рот Ричи дергается в подобии усмешки. Каспбрак закатывает глаза, разворачивается и уверенно продолжает путь. Он слышит чужие шаги. Он ощущает его присутствие всем своим телом. Это раздражает. И выводит из строя. Ричи кажется пристыженным. И заинтригованным. Но в основном все-таки пристыженным. Эдди доволен. Он решает игнорировать его дальше. – Ну так… – Тозиер прочищает горло и проводит ладонью по подбородку. Не то чтобы Эдди смотрел. Звук трения щетины о кожу говорит сам за себя. – Этот Бауэрс… тот еще фрукт, ага? Дерьмо, думает Эдди, вздыхая и принимая собственное поражение. – Я его ненавижу. Он прихлебывает из кружки и скрипит зубами, потому что он и правда ненавидит Бауэрса и потому что кофе превратился в тошнотворную ледяную жижу. А Эдди известен в узких кругах как гребаный мазохист. – Я имею в виду… он, должно быть, туповат, раз за столько лет так и не запомнил, что ты историк… – Он определенно туповат. – …и пропустил возможность пошутить про Наполеона. О господи, думает Эдди, останавливаясь посреди коридора и сжимая переносицу. – О господи, – говорит он, косясь на Ричи, который многозначительно щурится и почесывает висок. – С другой стороны… его вариант про Дюймовочку был бы смешнее, если бы он имел в виду твой ч-… – Ну все. Хватит! – Эдди выставляет палец в его сторону и прикрывает глаза. – Во-первых, еще одна шутка про мой… про тот раз и все, что с ним связано, и – клянусь – я заведу штрафную банку. Каждый очередной высер обойдется тебе в доллар… – Эй! Я ебучий учитель. Пожалей мою зарплату! Ричи переходит на шепот и смотрит на него чуть ли не с мольбой, но Эдди видит, как подрагивают его плечи, и черт бы его побрал, потому что смех бурлит в нем тоже, щекоча мягкое небо и пузырясь на губах. Эдди ненавидит это. Эдди ненавидит его. Не так, как Бауэрса, но не в этом суть. – А во-вторых? – запоздало уточняет Ричи, когда он вновь устремляется к двери в конце коридора – так быстро, словно от этого зависит его жизнь. – Что? – Ну, ты сказал «во-первых», так что я жду… логического продолжения. Эдди почти передергивает от внезапного дежавю, потому что все это уже было – давно и будто не взаправду, с другим Эдди и другим Ричи, там, где балом правят кошмарная музыка и отсветы блядских диско-шаров. Он опускает веки и мотает головой. – Во-вторых – это брехня. И ты прекрасно об этом знаешь. Он почти смотрит на Ричи – но только почти. Тот согласно мычит и ничего не добавляет – но Эдди испытывает иррациональное удовлетворение даже от этого. Боже, он ненавидит это так сильно. – Что ж… надеюсь, мы все уладили, – он берется за входную ручку и оборачивается – туда, где парой мгновений раньше замолкли шаги, к соседней двери, которую уже успел открыть Тозиер. – Ты не срываешь учебный процесс и не шутишь сам-знаешь-о-чем. Во имя общего блага. Что скажешь? Ричи опускает взгляд и усмехается себе под нос, прежде чем оглянуться через плечо и криво прищуриться. – Я скажу… что тебе пора искать банку. Он исчезает в кабинете – таком же крошечном, как у Эдди, – и Эдди задыхается от возмущения, потому что напоследок он подмигивает и салютует двумя пальцами. Этот засранец подмигивает. Эдди его ненавидит.

***

Итак, это суббота. Если точнее – это марафон. Если еще точнее – то, что считает марафоном Билл. Стоит отметить, что Билл весьма далек от спорта. А еще он директор. Поэтому никто не спорит. Марафон так марафон. Эдди щурится на солнце, рассматривая разбившихся на группы школьников. Те лениво разминаются около трибун и переговариваются с родителями, пока самые неудачливые из них помогают Бауэрсу с разметкой на поле. На самом деле, они выполняют всю работу. Ну, потому что это Бауэрс. И черт бы побрал хорошую погоду, из-за которой все мероприятие – которое точно не является марафоном – перенесли на улицу. В зале они бы справились куда быстрее. Он вздыхает и поднимается на ноги, закончив с растяжкой – в конце концов, он же бегает и прекрасно знает, с чем имеет дело. Беверли разгибается и стонет, бросая на него неодобрительный взгляд снизу-вверх. – Несправедливо. – Что именно? – То, как легко тебе это дается. То, что ты не чувствуешь себя кучей дерьма в девять утра выходного дня. Не знаю, выбирай, что больше нравится. – Я предлагал тебе начать бегать со мной, – Эдди усмехается, подает ей руку и помогает встать. – Ты отказалась. Если комментарий о том, что «все жаворонки – больные ублюдки» можно считать отказом. Твое решение. – Зато твое решение – надеть эти шорты и отвлечь внимание всех родителей-одиночек от их детей. Она елейно улыбается и поправляет бейсболку. Эдди морщится, скептически оценивая свою форму. Нормальные шорты, думает он. Вполне себе до середины бедра. – Нормальные шорты, – повторяет он вслух, невольно оттягивая их вниз. – Удобные для бега. – Ну конечно, – Марш мычит и смотрит куда-то ему за спину, – кстати о поздних пташках… – …да-да, знаю, вы все заждались. Не вставайте, не утруждайтесь… Эдди закатывает глаза и оборачивается. Естественно, он явился позже всех. Естественно, он не мог сделать это молча, не акцентируя внимания на своем… Повязка. Каспбрак моргает, пытаясь поймать ускользнувшую мысль, и бессильно оглядывает Ричи с ног до головы, чтобы сфокусироваться на чем-то другом. Например, на его широкой желтой футболке с дебильным крупным "I like sportz" на груди. Или на оранжевых баскетбольных шортах. Или хотя бы на кедах вместо кроссовок – честное слово, он вообще хоть раз в жизни бегал?.. Ничего из этого не срабатывает. Эдди тупо таращится на повязку, обхватывающую его голову и убирающую часть растрепанных волос подальше от лица. Мелочь, по сути – полосатая такая, цветов флага Югославии. Дурацкая и совершенно несерьезная. И еще – Эдди запрещает себе думать дальше. Он моргает снова и хмурится, глядя на то, как замерший у входа на поле Ричи поправляет очки. – Фэшн-катастрофа, – тихо стонет Бев, и Эдди косится на нее, скептически вскидывая бровь. – Тебе потребовалось две недели, чтобы понять это?.. – Улётные штанцы, – замечает подошедший к ним Ричи, кивая в его сторону и шмыгая носом. – Не жмут? Ну и мудила же ты, думает Эдди. Он скрещивает руки на груди, переносит вес на правую ногу и упорно игнорирует фырканье Бев. – Главное, чтобы твоя повязка не жала в мозгу. Хотя, постойте-ка… Он прикрывает рот, и Ричи вдруг улыбается – ярко и со звуком, соскакивающим с зубов в свежий сентябрьский воздух. – Хэй! Неплохо… – Ричи! На тебя вся надежда! Тозиер вздрагивает на оклик и почти сразу сгибается пополам, когда на его плечо приземляется ладонь подоспевшего из-за трибун Бена. Эдди сочувственно кривится. Хэнском относится к тому типу людей, которые способны вышибить из кого угодно дух хлопком по спине при приветствии, а после добить то, что осталось, на прощание – но все исключительно по доброте душевной. – И тебе утречко, – Ричи выпрямляется и окидывает взглядом Бена, удовлетворенно присвистывая. – Зачетный костюмчик. Бен как будто теряется, хмыкая и потирая шею. Эдди хмурится и пялится на гребаные узкие треники с обычной однотонной футболкой. Форма как форма. Ничего особенного. – Спасибо… – Бен поддевает его локоть своим, и хвостик на его макушке подпрыгивает на месте. – Мы уже боялись, что команда не наберется… Но ты буквально нас спас! – Никто не боялся, – цокает Эдди, и Беверли хихикает, пихая его в бок. – Вопрос, – Ричи снова поправляет очки. У Эдди зудит в висках. – У вас… здесь, типа, дофига учителей. Куда все подевались именно сегодня? – Ну, парочку мы традиционно избавили от необходимости участия. Вроде миссис Керш и прочих ее… ровесников, – Бен неловко шаркает ногой и смотрит в сторону скамеек на краю поля. – Часть ушла в запас – Стэн и Адриан взяли самоотвод… – А что, так можно было?.. – Нет?! – Эдди вскидывается и высматривает облаченного в форму развалившегося на солнце Меллона. – Ладно Стэн, но с каких пор мы упускаем возможность поэксплуатировать новичков? – У Адриана освобождение. Еще со школы, – Хэнском жмет плечами – я, мол, и сам не в курсе. Эдди закатывает глаза. Снова. – Или он просто боится испортить свою пидорскую прическу, – Бауэрс, поравнявшийся с Беном, коротко хохочет, и Одра за его спиной шлепает себя ладонью по лбу. – Долго еще трепаться будете? Все давно готово. Беверли шумно вздыхает, цепляясь за запястье Эдди. – Пять минут, Генри, – Билл улыбается – настолько неестественно, что у Каспбрака сводит зубы. Они молча наблюдают за тем, как Бауэрс ковыляет к трибунам, солидарно разделяя повисшее над ними неодобрение, пока Ричи не кашляет в кулак. – Оки-доки. Тогда еще вопрос: кто вообще догадался выставлять против учеников команду сорокалетних старперов? Без обид, Дон. Я усредняю. Он скалится в сторону Хагарти, который отмахивается, продолжая перевязывать шнурки. – Это многолетняя традиция, сп-способствующая сплочению коллективного духа… – начинает Билл, и Эдди давит в себе рефлекторный зевок, потому что он слышал это уже с десяток раз – или сколько там новых учителей литературы успело протоптаться по местному полю. – Да ладно, я не тупой. К тому же, это весьма в твоем стиле, – Ричи растопыривает пальцы и шевелит ими, изображая фейерверк. Беверли смеется. Эдди закусывает улыбку. – Просто – разве это честно? Весовое преимущество и все такое… – Поговорим об этом преимуществе, когда ты развалишься на третьем испытании, – монотонно заявляет Стэн, подошедший к ним, чтобы передать Биллу бутылку воды. Билл улыбается ему, выплевывая тихое с-с-спасибо. Эдди видит, как краснеет его шея. Маразм, думает он, опуская веки в поисках внутреннего дзена. – Испытания? – Ричи распахивает глаза, провожая взглядом удаляющегося обратно к скамье Уриса, и чешет бровь. – Я думал, мы, типа, просто побегаем? Это же – ну – марафон?.. – Только ты не учел, что это марафон в школе Уильяма Денбро, – Одра дергает плечом в ответ на сердитое фырканье Билла. – Что? Скажешь, я не права?.. – Ну вот опять, – бормочет Эдди. Бев согласно хмыкает, выразительно зыркая на Бена. Бен хлопает в ладоши. – Думаю, нам лучше начать. Прямо сейчас. Пока наш судья не вышел из себя. Они снова оглядываются на Бауэрса, который орет в мегафон на десятиклассника, перевернувшего пару ограничительных столбиков в дальнем конце площадки. – Или директор, – вставляет Ричи, когда Билл шумно вздыхает и решительно покидает их круг. – Ну так что? Да здравствуют гребаные олимпийские игры? – Скорее, голодные, – Беверли с усмешкой хлопает его по бицепсу и привстает на носки, затягивая дебильный хвостик Бена туже. И – ну. Она не неправа. – Десятка на то, что Билл психанет, – Майк выставляет ладонь козырьком и умиротворенно любуется Денбро, пока тот кричит что-то с земли усевшемуся на судейской вышке Бауэрсу. – Ну не знаю… – тянет Бен поверх гаркающего на Билла в ответ Генри. – Он кажется весьма собранным. – Он всегда кажется собранным, бро, потому что ему за это платят. Но это не значит, что он собран. Эдди вытирает лицо полотенцем и оглядывает остальных членов команды. Часть из них разминается перед следующим что-бы-там-не-придумал-Бауэрс, часть валяется на траве и пытается перевести дух после последнего состязания. Ладно, на самом деле это только Ричи; Ричи валяется на траве, однако, справедливости ради, он продержался четыре эстафеты, так что – чисто технически – Стэн его недооценил. Большие очки слегка запотели и сбились на бок, идиотская повязка съехала на глаза, а грудь с широким "I like sportz" вздымается так высоко, словно он вынырнул после долгого погружения. Эдди смаргивает и отворачивается. – В любом случае, чего они так долго? И в чем вообще дело? – Билл просит его воздержаться от… извращений, – Майк прыскает и тут же выпрямляется, возвращая себе серьезное выражение лица. – То есть – мы еще даже не на середине, но… Он указывает в сторону скамеек запасных, куда перекочевало с полдюжины бледных студентов. – Бывало и хуже, – Эдди жмет плечами, и Ричи вдруг с кряхтением отрывается от земли, опираясь на локоть и сдвигая повязку на лоб. – Хуже, чем тащить на себе Майка через все поле?! А потом трястись на его хребте по дороге обратно?! – Ну спасибо, чувак, – Хэнлон хохочет и пинает его по щиколотке. Ричи пытается пнуть того в отместку, но теряет шаткое равновесие и вновь заваливается на спину. – Мне не на что жаловаться, – Дон приседает на правую ногу и отстраненно таращится в небо. – Эдди легкий. И на удивление сильный. – На удивление, – язвит Эдди, но это звучит как спасибо, так что Хагарти только кивает и перекатывается на левую стопу. – Сила пробежек! – Бен улыбается и вскидывает ладонь. Каспбрак отбивает ее, вздрагивая, когда между ними втискивается рука неожиданно резко подскочившего Тозиера. – А-а! Твое слово не котируется! – он покачивается и слегка трясет головой, прежде чем выставить палец в сторону удивленного Хэнскома. – Ты тащил на себе Беверли! И буквально шел по земле, когда она тащила тебя! – Что ж, наше счастье, что Бауэрс нас за это не дисквалифицировал. И мне очень жаль твою спину. Бен улыбается так, будто ему совсем не жаль. Ричи сердито фыркает. – Ну еще бы он попробовал наехать на тебя. Я имею в виду – ты… Он выразительно указывает на него – на всего него, – вскидывает брови и дергает уголком рта. У Эдди спирает в горле, и он кашляет, выплевывая внезапное: – Высокий. Какого черта, думает он, давясь воздухом и вытаскивая ингалятор из кармана шорт. Какого черта, читается в глазах обернувшегося к нему Ричи. – Я хотел сказать – выглядишь как щеночек, отчитать которого способен только конченый изверг, но… Наверное, в словах Спагетти есть… – О мой бог, а это что еще за херня?! – вскипает Эдди, и Ричи успевает только продемонстрировать ему садистскую усмешку перед тем, как в их нестройный ряд врывается взмыленный Денбро. – Окей, я вс-се уладил. Чего бы там Генри ни понахватался в армии или черт знает где еще, мы в безопасности… на сегодня. – Билл морщится, когда Бауэрс начинает объявлять в мегафон суть следующего задания, и его голос, скрипучий и практически неидентифицируемый из-за помех, растекается в воздухе над полем. – Пожалуй, нам пора обновить спортивный инвентарь… – А я думала, тебе нравится слушать его нытье, – разочарованно тянет Одра, игнорируя усталый взгляд Билла. Они разбиваются по парам вновь – на этот раз по росту, потому что это то немногое, что им все же удается выцепить в шипящем потоке обрывочных выкриков. Беверли подхватывает Филлипс под локоть, и Ричи крестится, спрашивая, кто из них тот самый Вильям Вильсон, а затем бронирует Бена как самую выгодную партию, тиская его за щеки. Бен хохочет и хлопает Тозиера по спине; Эдди видит, как Ричи страдает от этого, и вполне себе закономерное удовольствие притупляет иррациональную ярость, пока он присаживается на корточки, чтобы привязать свою правую ногу к левой ноге Билла добытой им веревкой. После пары сотен ярдов с грузом в виде Дона кросс на трех ногах в обнимку с тяжело пыхтящим на ухо Денбро кажется чем-то вроде передышки. На самом деле, это даже забавно – сдавленный бубнеж старающегося попасть в ритм Билла и его проклятия в адрес говнюка Бауэрса поднимают настроение на несколько пунктов. Оно умудряется задержаться там, где-то между лучше-бы-я-пошел-на-пробежку и по-крайней-мере-нам-обещали-бесплатный-ланч, даже когда Эдди следит за принявшими эстафету Ричи и Беном, которые толкаются и хохочут больше, чем на самом деле выполняют задание. Каспбрак закатывает глаза и ослабляет шпагат, отвлекаясь на учеников. Они справляются куда лучше и выглядят намного веселее. Это главное. Наверное. Он не успевает погрузиться в невеселые мысли о возрасте и упущенных перспективах, вздрагивая, когда над полем разносится оглушительный звук свистка. – Что за хрень? – Бен спотыкается, высвобождаясь из пут, связывающих их с Ричи, и несется вперед – туда, где Одра пытается поднять Бев с земли. – Я в порядке! В порядке! – Беверли опирается на колени и улыбается, тут же морщась – одновременно с Филлипс – когда их соединенные щиколотки изгибаются под не самым естественным углом. – Дерьмо, зря я намудрила с узлом… Эдди спешит к ним вместе с остальными, по пути мягко отгоняя самых любопытных студентов. Билл запинается о собственные ноги и бледнеет, помогая Одре удержать равновесие, пока Хэнском возится с веревкой. – Ч-что произошло?.. – Эй, я думал, мы уже староваты для твистера, – Ричи щелкает себя повязкой по лбу и ойкает, получая с обратной стороны подзатыльник от Стэна. – Думаешь, ты староват для того, чтобы научиться действительно думать, прежде чем открывать рот? – шипит Эдди, протискиваясь мимо и присаживаясь около Бена. – Вечно молод!.. – Ты как? – Хэнском, наконец, одолевает узел и помогает Марш встать, поглядывая на ее лодыжку. – Ходить можешь? – Да все в норме, – она ободряюще сжимает его руку и прыгает на месте в подтверждении своих слов. – Может, я и правда недооценила пользу пробежек… – Никогда не поздно начать, – Эдди облегченно вздыхает и приподнимает бровь, озираясь на Ричи. – Тебя это тоже касается… – Боюсь, вам придется вытащить запасных игроков. Они оборачиваются к Бауэрсу. Тот направляется к ним с зажатым под мышкой мегафоном и недоброй усмешкой, приклеившейся к его лицу еще в девяносто втором. Эдди это не нравится. – Что у тебя на уме? Генри шипит и прикладывает ладонь к груди. – Только забота о моих глубоко уважаемые коллегах, – он вслепую указывает на Беверли, которая морщится и снова наступает на поврежденную ногу, перекатывая стопу с пятки на носок. – Мы же не хотим реальных увечий на семейном мероприятии?.. Эдди стискивает зубы, обращается к трибунам, замечает несколько прикованных к ним встревоженных взглядов. Билл встряхивает головой. – Х-хорошо, тогда… – он трет ладонью глаза, беспомощно разворачиваясь к зданию школы. – Бен, п-проводишь Бев к медпункту?.. – Ах… какая жалость, что у Греты сегодня выходной, – тянет Бауэрс. Его оскал становится шире, когда Денбро ощутимо мрачнеет и чертыхается себе под нос. – Какой гений вообще дает медсестре отгул в день соревнований? – бубнит Ричи, зарабатывая новую оплеуху от Стэна. Эдди закусывает губу. На месте Ричи мог быть он. – Я правда в порядке, ребята, – Марш утомленно сдувает рыжую прядь со лба и снимает бейсболку. – Спасибо за участие, Генри, но мы можем продолжить и… – Было бы идиотизмом просто поверить тебе на слово. Знаешь, сколько спортсменов окончило карьеру из-за осложнений после не выявленных вовремя повреждений? Он обращается к Бев, но смотрит на Бена, и Бен очевидно спорит с самим собой, пока не вздыхает, решительно обнимая ее за плечи. – Хорошо. Мы съездим в больницу. – Но… – …при условии, что вы устроите перерыв. Тут минут семь пути. Плюс получаса хватит для того, чтобы выяснить, все ли в норме, так? Билл яростно кивает. Он все еще бледнее, чем обычно, волосы в полном беспорядке из-за постоянного вмешательства. Эдди отстраненно размышляет, насколько его дефолтная нервозность подкрепляется дружеской эмпатией и отягчается фактом угрозы оформления производственной травмы и как близко в итоге сам Денбро к нервному срыву. – Ох, к черту вас, – Марш цокает и взмахивает руками, сдаваясь под взором Бена. В общем-то, ее сложно винить. Бену невозможно отказать. Гребаный сверхчеловек. Они покидают поле. Каспбрак видит, как Бев норовит добежать до машины – назло Бауэрсу и из чистого упрямства, – но Хэнском крепко держит ее за руку, и она пихает его бедро своим, а потом смеется на какую-то брошенную им фразу, льнет ближе. Эдди качает головой, игнорируя странное тянущее чувство в желудке, которое сменяется холодом, когда он замечает точно так же наблюдающего за ними Ричи. Он решает, что это не его проблема. – Окей, в чем твоя проблема на этот раз? Эдди моргает, рассеянно уставившись на кучку разорванных надвое травинок на мысках своих кроссовок. Отряхивает ладони, поднимает голову, пялится на нависшего над ним Ричи. Солнце подсвечивает его вихры, превращая их в сияющее облако. И они мягкие, думает Эдди, в бессильной злобе дергая за траву снова. Все это уже было. И Ричи, и разговор, и злоба. Эдди устал. – У меня нет проблем. Все просто супер. – И поэтому ты сидишь тут с самой кислой миной, которую можно встретить на семейном мероприятии? Он фыркает, надеясь, что это звучит раздраженно, а не весело. Не хватало еще, чтобы Ричи решил, будто он считает его смешным. Херня. – Отвали, у меня перерыв. Иди докопайся до кого-нибудь другого. – Какие могут быть перерывы на этом празднике жизни! – Ричи вздыхает и плюхается на землю рядом с ним. Их плечи соприкасаются. Эдди думает, что он издевается. А еще понимает, что успел замерзнуть в тени. – И не то чтобы ты источал веселье до этого… – С каких пор ты заделался в психологи? – Будто тебя не заставляли слушать эту тягомотину в универе. И – ну, он не неправ. Каспбрак хмыкает, срывая новую травинку и глядя на облака. – Не вздумай тягаться с мисс Мун. Она – та черепаха, на которой стоит эта школа. – Я думал, эта черепаха – миссис Керш. – У них сменный график. Ричи смеется – и Эдди смеется тоже. А может, он смеется первым. Сейчас это почему-то не имеет значения. Давление на его плечо усиливается. Воздух пахнет резиной, потом, угасающим зноем и увядающей зеленью. – Давай, – Ричи наваливается на него – немного и будто боязно, тут же подаваясь назад, из-за чего правый бок Эдди обдает холодом, – колись, что тревожит сей светлый ум. Эдди неопределенно кряхтит, обхватывая руками собственные щиколотки. Бауэрс закатит истерику, если он умудрится сделать проплешину на его поле. – Просто переживаю за Бев. Надеюсь, с ней все в порядке, – говорит он, и – это правда. По крайней мере, он сам уверен в этом. Разве этого недостаточно? Он косится на Ричи, который веско кивает и косится на него в ответ. – Понимаю. Только вот ты мрачный с самого утра. Да ради бога, думает Эдди, закатывая глаза и отворачиваясь к небу. Он мрачный с самого августа – с тех пор, когда Ричи снова появился в его среде обитания, весь такой непредсказуемый и незнакомый, вторгся на его территорию, угрожая пустить под откос то немногое, чем он дорожит и что с горем пополам пытается уберечь. Вроде межличностных отношений, авторитета, репутации и прочих скучных бонусов взрослой жизни. То есть – возможно, прямо сейчас у них завязался первый цивилизованный разговор за две недели, вау, просто потрясающе, но в то же время – он совершенно не представляет, чего ожидать завтра. Или в конце дня. Или через час. Это раздражает, пугает, а еще выводит из равновесия, и Эдди – Эдди не идиот; он знает, что для того, чтобы избавиться от этого страха, нужно исследовать неизведанное, но проблема в том, что все изначально пошло не так, как должно было, и это бесит. Он ничего не понимает. Он чувствует себя перманентно уставшим и хочет сбросить настройки до прежнего стабильно-пресловутого существования. С другой стороны… он не помнит, когда чувствовал себя иначе. И чувствовал ли. И если это то, как он выглядит – вероятно, он выглядел так всегда. Вероятно, это то, как выглядит главная сучка Дерри. – Это просто мое лицо, – бубнит он, и Ричи вдруг прыскает, запрокидывая голову назад. Эдди рефлекторно улыбается, вычерчивает взглядом линию его шеи, пока его не прошивает ощущением неправильности и того, что он находится под наблюдением. Он трясет головой и вскакивает на ноги, когда остальные кучкуются у скамеек. Тозиер со скрипом следует за ним, изредка проскальзывая в кедах по траве, ну что за чертов кретин, Иисусе. – Бен поз-звонил, – Билл измотанно проводит по волосам, торчащим так, будто его шарахнуло током. Эдди почти морщится от жалости. – Сказал выпускать запасных. – Что с Бев? – внезапно вклинивается Ричи, и он звучит более обеспокоенно, чем выглядел минуту назад. – Все в порядке – со слов Бена, по крайней мере. Он заверил, что нога не п-повреждена. Хотя его голос был немного… не знаю. Пок-казалось, наверное, – Денбро хмурится и вновь ерошит волосы. Стэн сочувственно кривится. – Короче, нам нужны все. – И на какие пары мы разобьемся теперь? – Дон озирается на Бауэрса, курящего за трибунами и свято уверенного в том, что его не видно. – Если придется… – О, милый, поверь, придется, – Одра лениво поправляет хвост на затылке и морщит нос. – У Генри пунктик на парные пытки. – Думаю, разумнее Стэну объединиться с Ричи, а Адриану – с Эдди, – Билл вздыхает, натягивая на лицо маску великомученика. – Одре достанусь я. – Обосраться трофей, спасибочки. – Что за перетасовки? – Каспбрак упирается руками в бедра и оглядывает собравшихся в круг. – Почему бы не отдать Адриана Одре? – Потому что он это не выговорит, – бубнит Филлипс. – Потому что это будет ваш с ним тимбилдинг, – Билл улыбается, задирает подбородок, явно гордый собой, и Эдди закатывает глаза – за мгновение до того, как глаза закатывает Меллон. Ричи прыскает в кулак и шаркает кедом по земле. – Чую, вы сработаетесь. – Засунь свою чуйку себе в… Над полем раздается усиленные мегафоном сигнал свистка, сопровождаемый фоновым визгом. Они морщатся и затыкают уши. Билл матерится – беззвучно, но весьма внятно. Эдди принимает свою судьбу. Ебаный ад, думает он спустя пару минут, подсматривая из-под прижатой к лицу ладони за тем, как два фрешмена перепрыгивают друг через друга как через снаряд, подгоняемые замечаниями Бауэрса. Интересно, еще не поздно тоже что-нибудь подвернуть?.. – Только попробуй упасть мне на голову, – бубнит он, зыркая на Адриана. Тот замирает с недонесенной до рта бутылкой воды и выразительно выдыхает. – Не беспокойтесь, мистер Каспбрак. Если бы я и захотел сесть на чье-то лицо, оно вряд ли было бы вашим. Без обид. Что за хуйня, думает Эдди, таращась на него в ответ. Он понятия не имеет, как реагировать на подобные заявления. Не то чтобы он сталкивался с ними раньше. С другой стороны, Меллон спокоен, как удав. Даже водой не давится, вот же пиздюк. Он отказывается впадать в рефлексию. Не в тот момент, когда над ним должна летать задница его стажера. – Рад знать, – заключает он, беря себя в руки и присоединяясь к шеренге по свистку Генри. Все оказывается… лучше, чем он ожидал. Честно говоря, он больше накручивает себя, чем реально испытывает дискомфорт от периодически упирающихся в его спину рук Адриана. И тот, в общем-то, справляет отлично. Уж точно лучше, чем Билл, который умудряется споткнуться стоя и рухнуть вместе с Одрой, оседлавшей его шею. – Упс, – скрипит Ричи, расплываясь в самой глумливой я-буду-припоминать-это-вечность-улыбке, – какое ужасное недоразумение. – Не думал, что скажу это, но я рад, что он ушел к Одре, – Эдди кривится, глядя на то, как Филлипс чуть ли не за шкирку отрывает Денбро от земли, заставляя продолжить маршрут. Все еще пытаясь отдышаться, он прикрывает глаза, нашаривает в кармане ингалятор и достает его, но с новым вздохом понимает, что справится сам. – А я и не знал, что вы были настолько близки… – тянет Ричи, со смешком уворачиваясь от его локтя. – Думаю, Адриан хорошая партия. То есть, для тебя. Вы, ребята, пугающе похожи в тандеме. – Чего? – Каспбрак скептически фыркает, разлепляет веки и пялится на него – точнее, на то, как он с дикой ухмылкой пялится на отошедшего к скамейке Меллона. На Меллона, который прижимает ладонь к груди и долго смотрит на свой ингалятор, прежде чем убрать его в сумку. Эдди стонет. – О нет… – О да, – гудит Ричи – и исчезает, утягиваемый Стэном к стартовой черте. Это все весело и забавно еще около получаса или вроде того. Эдди получает истинное удовольствие, глядя на взбудораженных учеников, находя в толпе членов прошлогодней команды клуба дебатов и в тайне болея за них чуть больше, чем за других. Он получает наичистейшее удовольствие, когда Ричи после очередного раунда путается в собственных ногах или валится на траву с объятиями и приглушенными ругательствами. Он соврал бы, если бы сказал, что ненавидит марафон, который честнее было бы назвать гребаными веселыми стартами, Билл, что за херня, потому что это один из немногих дней, наполненных настоящей радостью и азартом, без примеси тоски и стресса, буквально въевшегося в отделку школьных стен. – Это потому что мы на поле, – глубокомысленно изрекает Стэн, потягивая воду из термокружки через многоразовую трубку. – Здесь нет стен. Для того, кто предпочитает отсиживаться в запасе, он непозволительно бодр и полон сил. Даже не задыхается. Даже не делает вид. Эдди жмурится и подставляет лицо солнцу. – Я опять говорил вслух, или ты опять влез в мои мысли? Он различает продолжительное сёрб в какофонии выкриков и голосов. Только Стэну удается делать это не мерзко. Эдди уверен в том, что он не человек. – Решать тебе. Они оба вздрагивают – скорее, интуитивно, чем из-за триггера. Атмосфера меняется: Эдди требуется несколько мгновений для того, чтобы понять, что поток около-дикторских комментариев из мегафона сменился бранью, опасно балансирующей на грани цензуры. Там, у контрольной точки, он видит Генри, орущего в рупор на Адриана. Бледный и сцепивший зубы, тот силится продолжить бег на четвереньках с мячом на животе, но постоянно поскальзывается и падает, снова и снова, пока он не замирает, бросая попытки встать. Рефлексы Эдди срабатывают быстрее, чем мозг – и он никогда не радовался этому так сильно, как теперь, еще на полпути различая чужое хриплое поверхностное дыхание. – Стэнли, тащи его сумку, – командует он, приземляясь на колени перед Адрианом и отстраненно регистрируя свист, обозначающий тайм-аут. – Ингалятор. Быстро. Урис без лишних слов уносится к скамейке; Эдди буквально чувствует смыкающихся кругом людей, слепо расталкивает их, причитает что-то о воздухе. Страх сковывает его горло, и он втягивает носом запах отчаяния, заставляя себя оставаться спокойным, потому что два приступа за раз – многовато для этой чертовой школы. – Ты понимаешь, что делаешь? – аккуратно уточняет Майк, и Эдди готов завопить, потому что – спасибо большое за заботу, и я знаю, что ты знаешь, что я знаю, что моя астма другого характера, но если он задохнется прямо сейчас – я наброшусь на тебя за неимением стены. – Стэнли! – выкрикивает он – жалобнее, чем ему бы того хотелось, – и наклоняется над Меллоном. Не слишком близко, но достаточно, чтобы заметить, как синеют его губы и трепещут ресницы. – Какого черта ты впрягся в это дерьмо со своей астмой?! Он не уверен даже, что Адриан слышит – но тот внезапно ловит его взгляд и вяло улыбается, расслабляя хватку на футболке и приподнимая безжизненный кулак вверх. – Тимбилдинг, – хрипит он, тут же заходясь в кашле. Стэнли появляется секундой позже. Он сует ингалятор Эдди, сбивчиво извиняясь перед Адрианом за то, что рылся в его вещах, и отступает назад – к остальным звукам, где поскуливающее -пиздец-пиздец-пиздец-пиздец- Билла сплетается с монотонным басом Майка, перекрывается отвлекающими учеников репликами Одры и Дона, полируется тишиной со стороны Ричи. Эдди бы обязательно удивился ей, этой тишине, если бы прямо сейчас не был сосредоточен на том, чтобы не разбить губы Меллона мундштуком из-за того, как сильно трясутся его руки. Это занимает два нажатия, два шатких вздоха и целую вечность, но в конце концов грудь Адриана начинает вздыматься в нормальном, человеческом ритме, хрип сходит на нет, а сам он измученно щурится и складывает большой и указательный палец в кольцо. – Фвё окхей, мифтер Кхей, – бубнит он в голубой пластик, пытаясь вытолкнуть его языком. – Моветхе вытаффить… – Дерьмо… – Эдди убирает ингалятор и вслепую отдает его кому-то – должно быть, Стэну. – Я… Он давится словами, прижимая ладони к бедрам, но дрожь не проходит. Распирая изнутри, она охватывает его целиком, поднимается до локтей и к плечам, спускается по позвоночнику, сопровождаемая острыми как иглы мурашками. – Вы отлично справились, – Адриан осторожно садится, опираясь на локоть, вдыхает глубже. – Спасибо… – Нет, – Эдди жмурится и качает головой, когда тремор доходит до бедер, колен, стоп, когда суставы сводит, а тело кричит: беги и бей. Именно в таком порядке. Он знает, что это. Он чувствует это слишком часто. – Еще не все, – бросает он и вскакивает, подталкиваемый им – подлинным, возведенным в абсолют, ничем не омраченным гневом. – Эй! Эдди обходит Билла, вцепившегося в собственные волосы, Стэна, вцепившегося в плечи Билла – отлично, куда делся блядский ингалятор? – и уверено направляется к Бауэрсу, прислонившемуся к опорному столбу судейской вышки вдалеке. Тот покачивает болтающимся на шнурке мегафоном и любуется облаками, даже не пытаясь скрыть ухмылки. Эдди повторяет в уме хронологию событий великой французской революции, непроизвольно перескакивая на размышления о юридически релевантных характеристиках состояния аффекта, пока ноги несут его вперед мимо сбившихся в группки студентов. – Так и знал, что он задохлик, – по-прежнему пялясь в небо, отзывается Генри. Ногти впиваются в ладони глубже с каждым пройденным шагом. Эдди втягивает воздух, через силу сбавляет темп. – Какого хера ты ему сказал? – Эй, полегче, – Бауэрс гогочет, вскидывая руки и лениво опуская взгляд. – Ничего такого. Всего лишь посоветовал поправлять мяч, а не прическу. Типа, это соревнования, а не салон красоты, хотя, походу, педикам без разницы… Не то чтобы Эдди не слышал подобного из его уст раньше. Не то чтобы он не научился реагировать – или не реагировать – на эти выпады с наименьшими для себя потерями. Не то чтобы он не провел годы своей юности, задыхаясь от фантомных приступов под омерзительный повизгивающих смех. Вот только то было в юности, и то было с другим, вечно испуганным слабым недоросликом Эдди. Сегодняшний Эдди все еще до жути боится многих вещей, часть из которых не готов признать, и он все еще ниже Генри – пусть и не на голову, – но он больше не так слаб. Он кое-что может. – Ублюдок, – шипит он, отпуская себя – и замирает, нелепо дергается на месте, внезапно остановленный чьей-то крепкой хваткой за локти. – Тише, – шепот над ухом обдает жаром. Эдди подскакивает, невольно прижимаясь спиной к чужой груди. – Здесь ученики. И толпа родителей… – Плевать, – бормочет он, снова шагая в сторону Бауэрса, который откровенно веселится, скрещивая руки на груди. – А зря. Лучше бы послушал своего мистера Дерби… – Мистера Дарси, идиот, – голос срывается в рык, а рык – в стон, и – да. Это Ричи. Естественно, мать его, это Ричи. – Кто бы знал, что нулевой айкью нынче входит в список ключевых компетенций физрука… Генри щурится; его ухмылка крошится, расползается в озлобленный оскал. Эдди все еще пытается вырваться из захвата и испытывает невероятное раздражение из-за своего положения, но еще – он в восторге. – Завалил бы ты рот, мистер Умник, – Бауэрс наступает – и тут же отшатывается, когда Эдди вскидывает ногу, норовя пнуть его в колено. – Я выбью из тебя твой сраный айкью как кольца из того сраного ежа… Только не Соник, с ужасом думает Эдди, морщась из-за убогости угрозы. – Не покушайся на святое, мудила, – Ричи охает и подается вперед – вместе со все еще удерживаемым Эдди. – Предлагаю разойтись по-хорошему. Разве тебе не пора полировать свисток, или чем там еще ты занимаешься в своей ебаной кладовке? – Поаккуратнее со словами! – рявкает Генри, вцепляясь в мегафон обеими руками. – Здесь, как ты сам заметил, куча мамаш. Ты же не хочешь, чтобы они побежали жаловаться великому и ужасному директору Д-д-д-денбро? Эдди напрягается, но больше не пытается освободиться. Он вдруг ощущает, как широкая горячая ладонь ложится на его спину, в основании шеи. Это… заземляет. И определенно повышает температуру тела. – Было бы странно, – тянет Ричи – удивительно спокойно и задумчиво, хотя Каспбрак готов поклясться, что чувствует, как он дрожит, – ведь твоя мамаша прошлой ночью не жаловалась. Она та еще любительница грязных словечек, ты в курсе?.. Вещь, в которой Эдди никогда не признается вслух: иногда отсутствие вербального фильтра приводит к интересным последствиям. Генри краснеет – от подбородка до бровей, рваными пятнами разных оттенков. Его губы искривляются, обнажают желтоватые зубы с пузырьками слюны между ними. Эдди думает, что его сейчас стошнит. А еще – что на такое повелся бы только последний кретин. Что, впрочем, не противоречит истине. – Эй, какого черта там происходит? – кричит где-то на фоне Билл, и этого оказывается достаточно для того, чтобы Бауэрс отступил, продолжая сверлить Ричи взглядом. – Я запомнил тебя, – он проводит большим пальцем по своему горлу, и Эдди закатывает глаза, потому что боже, какое клише. – Я выживу тебя из этой школы… – Только если миссис Бауэрс выживет после нашей очередной свиданки, – Ричи присвистывает и усмехается, раззадоренный его реакцией – Ну, ты понимаешь, о чем я… – Генри! С-с-сворачивай эту лавочку! Хватит на сегодня! – Билл останавливается между ними, хмуро переводя взор с одного на другого. – Я сказал, наигрались. Всем все понятно? Бауэрс пятится, таращится на них, пока не запинается о разграничительный столбик, после чего разворачивается и тащится к раздевалкам. Эдди запоздало стряхивает с себя руки Ричи. Выходит грубее, чем он хотел. И то, что он не хотел делать этого грубо, злит еще сильнее. – Вы как? – Денбро вздыхает и в который раз проводит пятерней по волосам, которые теперь висят безжизненными сосульками. – Порядок, – фыркает Ричи, поправляя очки. – Что-то мне подсказывает, что финальных результатов мы не дождемся. Билл морщится и смотрит на изнывающих от скуки учеников. Затем – на теряющих терпение родителей на трибунах. Вздыхает снова. – Я это улажу. Возв-вращайтесь к остальным. Он кивает им и направляется за Генри. Ричи крестит его вслед. Эдди давится смешком и одергивает подол футболки. – Ты… реально только что отмочил шутку про мамку? – уточняет он, все еще наблюдая за Биллом и вытирая влажные ладони о шорты. Ричи довольно мычит и соединяет руки на груди. – Дважды. – Он замолкает и чешет лоб под повязкой. Цокает языком. Хмыкает. – Думаешь, не слишком убедительно вышло? – Ну… главное, сработало. В общем-то, это можно понять… – Эдди оборачивается к нему, встречается с вопросительным взглядом и криво усмехается, вскидывая брови, – …ведь его член не был у тебя во рту. Ричи распахивает глаза и роняет челюсть, обездвиженный на одно долгое, сладкое мгновение. Потом соединяет пальцы правой руки и делает бросательное движение кистью в колодец пальцев левой, расплываясь в дикой улыбке. Эдди кривится. – И какого хрена это значит? – Банка, – Ричи кивает как заведенный, буквально трещит по швам от удовольствия. Эдди не может продолжать смотреть на него – и не может перестать. – Штраф. Дерьмо, думает Эдди, закусывая смех – наполовину отчаянный, наполовину искренний, на сто процентов неудержимый. – Дерьмо, – стонет он, закрывая лицо и шумно выдыхая сквозь пальцы. – Я не одобряю этот жест. Просто чтобы ты знал. – Почему? Он прикольный!.. – Прико-… боже. Тебе – сколько – сорок? Или пять? Ричи прыскает и щурится – один глаз больше другого. Его мокрые волосы блестят на солнце. Эдди запрещает себе думать дальше. – Я работаю с детьми, – Ричи прищелкивает пятками кед и коротко кланяется – как истинный мистер, мать его, Дарси. Эдди его ненавидит. – Можешь считать это профдеформацией. – Жаль тебя расстраивать, но дети не говорят так уже лет десять, – бубнит он, разворачиваясь и плетясь к трибунам, подставляя кожу лучам, убеждая себя, что она горит из-за него. То есть – из-за солнца. Естественно. – Хотя приятно знать, что ты осведомлен о своей недееспособности. – Интересно, твое занудство – тоже результат профдеформации, или это часть природного шарма?.. Эдди фыркает вместо ответа и продолжает путь, невольно прислушиваясь к шагам за спиной. Его тело покалывает от того раздражения, которое вызывает в нем Ричи, но в то же время… он практически наслаждается им. Оно похоже на легкий солнечный ожог, на зудящий след от атаки москитов; он знает, что от него можно избавиться, знает, как именно; он знает, как приятно будет после – и от того оно становится приятным само по себе. Ну, или Бев права, и он просто гребаный мазохист. Прямо сейчас его устраивают оба варианта.

***

– Отстой, – снова вздыхает Бен, скрупулёзно изучая прикрепленный к стенду помятый лист, будто от этого количество фамилий в нем должно измениться. – Отстой, – эхом вторит Эдди, точно так же гипнотизируя соседний список. Он понятия не имеет, почему Бен так переживает за театральный кружок, который, вроде как, не в его юрисдикции. В общем-то, это и не важно. Важно то, что он в принципе переживает, и Эдди не чувствует себя таким одиноким перед лицом неминуемой катастрофы. – Билли… Билли-мэн… Билли Миллиг-… – З-заткнись, и – нет! Даже не пытайся! Они обмениваются недоуменными взглядами и разворачиваются – туда, где по коридору мчится Денбро, подгоняемый самим Дьяволом. Спустя секунду Дьявол появляется из-за угла, демонстрируя растрепанные вихры и вопиюще контрастирующую с пиджаком рубашку в стручковый, мать его, горошек. Он должен был заказать ее у портного, отстраненно думает Эдди. У слепого портного. Чтоб я сдох, если это дерьмо реально висит в каком-нибудь магазине. – Я был лучшим диджеем в университете! – Ричи фыркает, сдувает со лба прядь и упрямо преследует Билла, – Ты не можешь отрицать… – Я не с-собираюсь ничего отрицать, но готов дать слово, что ты и близко не подойдешь к моей радиорубке! В конце концов они останавливаются – вернее, останавливается Билл; Ричи влетает в его спину, быстро шагает назад и успевает занять воинственную стойку до того, как Денбро разворачивается к нему с выставленным пальцем. – Люди любили мои эфиры, чувак!.. И речь даже не обо мне – это ведь будут дети, а я так, куратор… – Меня не волнует… – Тебя не волнует жизнь школьного радио? – Меня волнует жизнь и здравие школьного радио, поэтому я не позволю тебе руководить им и участвовать в написании материала… – Но… – …или ты забыл ту историю, когда тебя бросила эта второкурсница Челси, и ты поставил в эфире Bloodhound Gang? – Это был хит нулевого! И он подходил ситуации… – Да там даже п-поется про Чейси, а не про Челси, Ричи! Я уж молчу о содержании, и ты… счел гениальной идеей врубить ее на весь кампус! Тозиер закатывает глаза и поджимает губы. – Ну пронесло ведь… – Потому что я вст-вступился за тебя перед деканом!.. – Ну, а теперь ты декан! Вот и вступись перед самим собой… Денбро замирает, почти полностью копируя позу Ричи – или это Ричи копирует его позу – понять сложно; они молча таращатся друг на друга, и ярость исходит от них волнами, но даже она какая-то… гипертрофированная, синтезированная, выжатая в потешный конденсат самой себя. Ярость-буффа, ярость дель арте, ярость Ударь Меня Чтобы Я Ударил Тебя Больнее А Потом Мы Обнимемся И Пойдем Пить Самое Дрянное Пиво В Городе. Эдди сглатывает горечь, щекочущую корень языка. Билл вздыхает. – Я не хочу устраивать скандал в школе… – Уроки давно закончились. Тут никого кроме нас, – Ричи хмыкает и поправляет очки, нагибаясь так, чтобы их лица были на одном уровне, – не стесняйся, чувствуй себя как дома… – Я и так дома, Ричи. Что-то в его облике меняется – Эдди не видит этого, зато видит, как меркнет Тозиер, со щелчком захлопывая рот. На его скулах выступают желваки. Билл поднимает руку, будто собирается коснуться его плеча, но передумывает в последний момент. – Просто… смирись. Никакого радио. Придется довольствоваться театральным кружком. Это мое последнее слово. Он разворачивается и продолжает путь, запоздало замечая притихших Бена и Эдди и подскакивая от неожиданности. – Черт… вы… Все в п-порядке? – Билл переводит взор с них на доску за их спинами и хмурится. – Есть какие-то вопросы? Каспбрак мотает головой. Бен кивает, но после тычка в бок мотает головой тоже. – Хорошо. Я тогда пойду к себе… – Денбро чешет лоб и делает шаг в сторону, – Эдди, не засиживайся сегодня. Пятница все-таки. Не хочу, чтобы тебя случайно зак-крыли, как в тот… – Я понял, Билл. Хорошего вечера. Денбро смотрит на него – чуть дольше, чем того требует обычный Надеюсь-Мы-Договорились-взгляд – и удаляется в свой кабинет. Эдди едва успевает расслабиться, когда звук его шагов сменяется звуком других – тяжелых и слегка неуклюжих. – А вас, неудачников, задержали в наказание? – Ричи, протерев очки подолом рубашки, возвращает их на нос, присвистывает и тормозит перед Беном. – Дружище, какого черта? – Что? – Хэнском осматривается, заглядывая даже под фартук, оставшийся на нем с последнего урока. – У меня что-то не так с… – Не знаю, как насчет тебя, но у меня точно проблемы. Я имею в виду – я только оправился с прошлой субботы и тех чертовых трико, а тут этот фартук… Ну разумеется, думает Эдди, фыркая и отворачиваясь к стенду. Он слышит, как Бен смеется и бьет Ричи по руке. Он надеется, что Ричи больно. – Ну тебя, – Хэнском тоже возвращает внимание доске, и его вздох застревает на полпути между весельем и тоской. – Это что, какой-то кинк на форму?.. – Только на тех, кто использует ее по назначению, – Ричи шагает ближе и мычит, пробегая взглядом по объявлениям. – Все плохо? – Нет, – бубнит Эдди. – Да, – отзывается Бен – возмущенно, если не уязвленно, – и поддевает его локоть своим. – Вообще-то, тебя это касается даже больше, чем меня, Ричи. – В смысле-е-е? – тянет тот, вклиниваясь между ними и продолжая сканировать стенд. С каждой секундой он хмурится все сильнее. Эдди почти получает удовольствие от его замешательства. Жаль, что недолго. Спасибо Бену, воспитанному не в сарае. – Понимаешь ли, какое дело… – он указывает на лист с объявлением о прослушивании в клуб драмы, а затем ведет пальцем вниз – через строки криво нацарапанных фамилий – и останавливается на последней. – В драмкружок записалось всего пять человек… – Это, типа, мало? – уточняет Ричи, почесывая в затылке. – Типа, да. После первичного отбора – который, если ты не забыл, состоится через неделю – останется в лучшем случае… четыре. – Три, – вставляет Эдди, продолжая изучать свой список. – Этого в любом случае недостаточно, – Бен засовывает руки в карман фартука. – То есть, прием новых участников может продолжаться в течении семестра, но четверо… или трое – весьма вялый старт. – Скажи это Дональду О’Коннору и его сальто, – фыркает Ричи. Эдди удивленно вскидывает брови и неосознанно улыбается. То есть – он не старпер, но «Поющие под дождем» – это классика, отвалите. – Большая удача, если среди этих ребят затесался второй Дональд, – Бен на секунду поджимает губы, а затем решительно огибает Ричи, становясь по другую сторону от Эдди. – Хотя твоя проблема не уникальна… – У меня нет проблем, – огрызается Каспбрак, цокая и в противовес своим словам разочарованно вздыхая. Бен усмехается и опускает ладонь на его плечо. – В клуб дебатов в этом году тоже записалось лишь пятеро. – А этого разве мало? – Ричи облокачивается о стенд, из-за чего пара листков срывается и планирует на пол. – Я думал, в команде всего три человека… – Четыре с таймкипером. Он же запасной, – Эдди шевелит челюстью и сдается, опуская веки. – Но для тренировок нужна еще одна команда. Не хватает двоих, чтобы был хоть какой-то выбор. На случай, если… не все… подойдут. Боже, думает он, жмурясь и прикусывая язык. Он ненавидит эту тему – ненавидит саму идею о том, что есть одаренные дети, а есть те, кому нечем похвастаться. Весь его подход к преподаванию строится на попытках вытащить из глубин разумов студентов на свет даже самые неуверенные, самые несмелые и отвергнутые мысли. Он искренне считает, что важно не только то, что думает человек, но и то, как он это делает; насколько он способен формулировать идею, развивать ее, выстраивать причинно-следственные связи, оперировать аргументами, и… В то же время. Он руководит клубом дебатов уже восемь лет. Восемь счастливых лет чистейшей радости от возможности учить детей доносить до мира то, что у них на уме. Восемь долгих лет борьбы с собственным альтруизмом и обостренным чувством справедливости, разбивающимися о жестокую реальность, доказывающую, что в определенных условиях и при наличии жесткого регламента кто-то просто… не может. И это нормально, наверное. Это жизнь, черт бы ее побрал. Эдди никогда не ладил с жизнью и ее устройством. – Тогда, полагаю, мы можем устроить поминки двух бесполезных кружков, на которых всем насрать? – Ричи показывает им большие пальцы и скалится, очевидно довольный собой. Эдди его ненавидит. – Ты можешь устраивать поминки кому угодно и когда угодно… в нерабочие часы, – он поднимает с пола открепившиеся объявления и впечатывает их в грудь Ричи. Тот удивленно охает, рефлекторно прижимая листы крепче. – Я не собираюсь хоронить свой клуб. – Ладно-ладно, Иисусе… – Тозиер лепит бумажки на место, оставляя пустой пятак на стенде для своего плеча, и приваливаясь к нему снова. – У тебя есть идеи получше? Шаманские танцы с бубном? Жертвоприношение? Заказ лампы с джином с амазон-точка-ком?.. – Вообще-то… у меня есть одна. Идея, не лампа. Бен улыбается и юркает в разделяющее их пространство, как если бы раздражение Эдди вдруг стало физически ощутимым. Или он просто хороший эмпат. Черт возьми, он ведь хорош во всем. Гребаный сверхчеловек. – Как насчет… – он выжидающе щипает себя за подбородок, хотя уже буквально светится от гениальности догадки, и Эдди думает: сраный театрал, – …объединить ваши кружки? Каспбрак моргает и вытаращивается на Хэнскома так, словно у него выросла вторая голова. Если честно, вторая голова шокировала бы меньше. – Пардон? – Ричи звучит на пол октавы выше обычного. Скепсисом на его лице можно смазывать дверные петли. – Думаешь, этим юным артистам захочется торчать по два часа в неделю в каком-то душном клубе для зануд?.. – Какого хера?! – Эдди скрипит зубами и дергается вперед, почти врезаясь в грудь Бена, так некстати все еще стоящего между ними. – Мне кажется, вопрос поставлен некорректно. Неужели ты считаешь, что тем, кому есть что сказать, захочется тратить время на скачки по сцене? Ричи щурится. Уголок его губ дергается в улыбке. Эдди ненавидит это так сильно. – Как насчет того, чтобы дать им решить самим? – Хэнском примирительно вскидывает руки и опускает ладони на спину каждому из них, как бы невзначай разводя подальше. – Все, что вам нужно – озвучить предложение на ближайших собраниях. А дальше как получится… – Я бы согласился, – мычит Ричи, лениво обнимая Бена в ответ и вздыхая, – но вот беда… мне действительно насрать на драмкружок. Они так близко – бок о бок, плечо к плечу; пиджак Ричи проезжается по фартуку Бена, собирая крошечные стружки. Эдди смотрит на эти стружки как на последние крупицы своего терпения, рассудка и здравомыслия, безжалостно измельчаемые в пыль трением ткани о ткань, трением плеча о плечо, тем фактом, что Ричи с Беном и правда одного роста, но Ричи заметно шире, и тем фактом, что это какого-то черта вообще имеет значение. Он стискивает челюсти. – …и я искренне не понимаю, почему в этой школе он превратился в аппендикс класса литературы, но… что ж. Ему же хуже. – Это… так сложилось, – поясняет Бен, хотя энтузиазм в его тоне иссякает с каждым новым словом. – Уже несколько лет… никто не жаловался, вроде. И каждый новый учитель принимает на себя… Эдди вскидывает голову, глядя на надорванный край объявления о наборе в клуб дебатов. Он не сдастся так просто. – Но тебе не насрать на радио. Так? Хэнском замолкает одновременно с тем, как Ричи выпрямляется и скрещивает руки на груди. – Подслушивал? – Ты очень громкий. – Странно, ведь ты не возмущался, когда… Его зубы щелкают одновременно с тем, как взгляд Эдди перемещается с доски на него. И, должно быть, есть что-то в этом взгляде, потому что Ричи бледнеет и снова исподтишка делает этот жест – «бросок в корзину» или черт его знает что. Бен непонимающе хмурится. Эдди благословит его наивность как никогда прежде. – Что ж, – он прочищает горло и поводит плечами, – видимо, насчет радио я все же ослышался… – Продолжай. Он смотрит на Тозиера вновь. – Бен руководит радио. – Бе-е-ен, – Ричи скалится и обнимает его еще раз – крепче, – соединяя их лбы, – старина-а-а… – Что происходит? – шепчет тот. Его взор мечется от Эдди к Ричи и обратно. – Происходит великий заговор, – Каспбрак тоже снижает голос до шепота и подается ближе – так, что они образуют круг, и их с Ричи локти почти соприкасаются. – И ты становишься его участником. Потому что объединение клубов – твоя идея, но нам ни за что не реализовать ее без подкупа этого засранца… – Можно просто Ричи. – …и только ты можешь помочь… – О нет, – глаза Бена расширяются в озарении. Он выпутывается из хватки Тозиера и шагает назад, – нет, нет… – Но тогда театру не быть, – Эдди сочувственно морщится и разводит руками. – Театра не будет, Бен… – Это, типа, так важно для него? – бормочет Ричи, и Каспбрак шикает, чтобы не спугнуть Бена, который медленно вздыхает и явно переживает внутриличностный конфликт. – Билл убьет меня. – Если узнает, – Эдди толкает в живот явно собирающегося задать новый вопрос Ричи и приближается к Хэнскому, не прерывая зрительного контакта. – Но он не узнает. Потому что мы сделаем все правильно. Пойми… Он кладет ладонь на его грудь – на фартук, закрывающий его грудь, – и натурально ощущает, как колотится чужое сердце. Невероятно, думает он, изо всех сил сдерживая смех. – Ты можешь внести свой вклад, Бен. Ты диктуешь правила. Его слова действуют словно заклинание. Бен моргает – и внезапно распрямляется, возвышаясь над ним и расплываясь в робкой набирающей обороты улыбке. – Окей, – бубнит он и повторяет громче. – Окей. Да. Звучит здорово. – Здорово, что это звучит здорово, но кто-нибудь объяснит мне, что именно звучит здорово? Они оборачиваются к Ричи, который машет рукой и напоминает оленя в свете фар. Смех все же находит свой путь наружу, и Эдди прячет его за кашлем в кулак. – Мы объединим два клуба, – заявляет Бен, тут же мотая головой. – То есть – мы предложим участникам двух клубов присоединиться к обоим. И ты получишь доступ к радио кружку – не стопроцентный, но… справедливо равный. – Равный чему? – Ричи поправляет очки и переступает с ноги на ногу. – В чем твоя выгода? Бен прикрывает глаза. Его улыбка разворачивается на максимальную мощность. Эдди нравится его улыбка. И ему нравится Бен. Чисто по-дружески. Ричи напоминает оленя, добровольно летящего на свет фар. Кажется, ему нравится улыбка Бена тоже. – Ты позволишь мне со-руководить драмкружком. Торжественная тишина, повисающая между ними, кажется плотной, как масло. Тозиер моргает – раз, другой, третий – и его брови ползут вверх, разрезая лоб продольными складками. – И… все? – И все, – кивает Бен, гордо выпячивая подбородок. – То есть… погодите, – Ричи хмурится, пялясь в пространство перед собой и явно пытаясь сложить картинку воедино. – Я получаю доступ к радио. Не стопроцентный, бла-бла-бла, неважно. И еще – я частично скидываю с себя возню с гребаным театром. И еще – получаю возможность стебаться над юными ораторами… – Без последнего, – решительно заявляет Эдди, и Ричи жмет плечами. – Как угодно. Но… в чем подвох? Бен хмурится тоже, глядя на Эдди в поисках помощи. Тот закатывает глаза. – Ну, если смотреть на это так… то его нет. Разве что… нам придется очень постараться, чтобы убедить детей пойти на это. – Иначе никакого радио, – вставляет Бен. Ричи отмахивается и криво усмехается. Поправляет очки вновь. – Ты недооцениваешь мои ораторские способности, Эдс. Я мог бы дать фору Пегому Дудочнику… – Неудачный пример, – отмечает Эдди. – И не называй меня так. – Да пофиг. Значит мы… договорились? Он вытягивает ладонь для пожатия, но замирает, потому что – очевидно, с тремя сторонами эта схема обрастает проблемами. Они неловко сталкиваются руками, отбивают друг другу неуклюжие «пять», расходятся в разные стороны. Вернее, уходит Ричи. Бен и Эдди наблюдают за ним до поворота, после чего вновь смотрят на стенд, одновременно вздыхая со смесью облегчения и тревоги. Ладно, тревога исходит в основном от Эдди. Но кому какое дело. – Думаешь, игра стоит свеч? Хэнском обеспокоенно трет виски. Эдди испытывает прилив острой симпатии – нечто, к чему он успел привыкнуть за три года с того момента, как их дороги пересеклись в самом буквальном и наилучшем смысле. – Не то чтобы у нас был выбор, – он стукается своим локтем с его и устало усмехается в ответ на вопросительное хмыканье. – Расслабься. В конце концов, что мы теряем при наихудшем сценарии? Кривоватый каламбур проваливается, потому что Бен вдруг мрачнеет и – ну, Эдди осознает свою ошибку тоже. Они оба оглядываются на дверь кабинета Билла и делят Напряженное Молчание на двоих. – Надеюсь, Билл не узнает. – И я. – …или не разозлится, когда узнает. – Да. Точно. Они бесцельно топчутся там еще немного; Эдди кажется, что Бену тоже не хочется оставаться в одиночестве именно сейчас, когда здание школы такое непривычно пустое, когда звук шагов пружинит от стен, преследует и бьет в спину, напоминая о потерянности, неминуемо ускользающем времени и – почему-то – остывшем кофе. Он ждет его в кабинете, в кружке, которую Эдди моет по пять раз на дню – склизкий, холодный, подернувшийся пленкой, оставляющей волокнистый налет на керамических стенках. И Эдди пьет его. В четыре часа пятничного вечера, рухнув в кресло и развернувшись к узкому окну с видом на мусорку у крыльца, он пьет свой отвратительный кофе в знак протеста против черт знает чего и из соображений экономии. А еще потому что он гребаный мазохист. Это – его пятиминутка слабости. Первая за хренову тучу недель – возможно, первая с того июньского воскресенья, проведенного за рулем незаведенной новы в закрытом гараже. Пять минут, когда он не старается думать – или не думать – о чем-либо. Пять минут, пока он снимает все предохранители и позволяет себе просто… быть. Бев бы им гордилась. Его жизнь – или то, во что она превращается с введением новых переменных – с годами все больше и больше отклоняется от той медианы, к которой он прикипел каждой клеткой своего бренного тела. Он едва успевает приноровиться, едва решает: окей, я с этим справлюсь, как кто-то, будто в насмешку, оттягивает его в сторону – лишь для того, чтобы отпустить. И он летит вниз; а может, он стоит на месте, и это она, жизнь, летит мимо него – успевай запрыгнуть в последний вагон; он не знает и не думает, можно ли узнать в принципе; его укачивает, и все, чем он на самом деле занят, это попытки приспособиться снова, войти в ритм, попасть в ногу. Не потеряться в кусочках паззла, составляющих все, что его окружает, все, что ему дорого, и его самого. Не потерять сами кусочки – старые и новые, нравятся они ему или нет. Он вглядывается в парочку; торчащие из-под подошвы его ботинка, они кажутся темными и однотонными – угловой псевдо-медитативный участок картины, не сулящий ничего, кроме нервотрепки в процессе сборки. Но все же что-то не так; по какой-то причине, несмотря на свою одинаковость, они не стыкуются – ни друг с другом, ни с уже готовыми островками. И чем дольше он вглядывается, тем больше замечает, что никакие они не однотонные и не темные; и у него не находится правильных слов, чтобы описать их; и он не уверен, что хочет этого, потому что ощущение оторванности и полета усиливается, и в калейдоскопе его внутреннего взора мелькают чужие плечи, рубашки, однобокие улыбки и похабные шутки. Эдди тошнит. Возможно, из-за кофе. Кофе, кстати, заканчивается. И его пятиминутка тоже.

***

В понедельник он выводит ровное «Dick Jar» поперек клочка бумаги и лепит его на принесенную из дома банку. Шесть минут, пока готовится кофе и грузится почта, тратит на то, чтобы найти идеальное место на столе, гоняя её из угла в угол. Идеально было бы без банки, думает Эдди, удовлетворенно вздыхая, когда стекло перестает дребезжать о дерево. Жирная точка. Многозначительная пауза. Будущий отпечаток светлого на темном в форме окружности. Он позволяет тишине осесть на каждой поверхности своего крошечного кабинета. Позволяет ему – и себе – привыкнуть к переменам. А затем опускает в банку первый доллар.