The Wicked Witch Of The East, Bro!

Вещь, которую Эдди узнаёт о себе: он и правда жуткий, отъявленный, до смешного жалкий трус. – Нет. – Но мистер Каспбрак… – Я же сказал… – Почти все учителя согласились! Рубрика пользуется успехом… – Временно… – Ну так ведь и рубрика временная… – Послушай… – Пожалуйста! Он замирает посреди коридора, с тоской зыркая на виднеющуюся невдалеке дверь собственного кабинета, прежде чем развернуться к Бет. Еще пару месяцев назад Эдди поспешил бы схорониться в спасительной каморке, раз и навсегда закрывая нежелательную тему, но его защитные механизмы уже давно барахлят и дают сбои в самые неподходящие моменты. Прямо как сейчас, под пристальным взглядом распахнутых глаз. Вот что случается, когда пускаешь людей под кожу. – Эта твоя – как ее, «учителя о любви»?.. – «Любовь устами учителей». – Ага. Точно. Конечно. Она – это ведь анонимно, так? – Эдди дожидается кивка Бет и поводит плечами, перехватывая блокнот под мышкой. – И эта коробка обычно стоит у радиорубки – стояла, пока ты не решила таскаться с ней за мной. Так откуда тебе знать, что мое послание не было зачитано? Или не ждет своей очереди там? Блеф – чистой воды блеф, он знает, и Бет знает тоже; среди всех сообщений, озвученных на радио за пару дней, минувших с понедельничного объявления о новой посвященной приближающемуся дню всех влюбленных акции «давайте-ка послушаем что эти именующие себя знатоками дерьма всех сортов старпёры думают о любви», едва ли какие-то даже чисто гипотетически могли бы быть написаны им. То есть, ради всего святого – он точно не претендовал на авторство поэмы о жаре волос, январском костре и чём-то там еще, да и объяснение любви с точки зрения биохимических реакций – явно не его конек, хотя скептически-саркастичный тон Одры мог бы ввести неискушенного слушателя в заблуждение. Так называемая анонимность носит весьма условный характер; чёрт возьми, Эдди узнал даже записку старины Холлорана с его грёбаным термосом – даром, что тот вообще не учитель. Плевать. Никто ничего не докажет. Бет, по-видимому, думает о том же самом. – Интуиция? – слабо пытается она, сдуваясь и заранее признавая собственное поражение. Отлично. Эдди хмыкает и проглатывает иррациональное сожаление, легонько наклоняет голову, щелкает пальцем по злосчастной коробке в ее руках и отступает к двери. – Возможно, на этот раз она тебя подводит. Что, конечно, наглая ложь. Он устало выдыхает и прислоняется лбом к прохладному дереву с обратной стороны, оглушенный долгожданной, но оттого не менее внезапной тишиной кабинета. Ежится от прохлады, в сотый раз за зиму проклиная местное отопление. Прикрывает глаза, растворяясь в бормотании доносящейся из приёмника музыки. Проблема не в том, что ему не о чем писать. Всё, как бы, совсем наоборот. И он не знает, что пугает больше – сам факт этого или то, насколько очевидным он рискует оказаться, учитывая предыдущих ораторов. А может – что, конечно, маловероятно, но он не врет себе, а значит, не отметает этот вариант – то, как сильно ему на самом деле хочется быть очевидным. Закинуть удочку, смыться в кусты и ждать, замерев, клюнет ли – или же рыба просто поднимет его на смех. С другой стороны, Ричи тоже ничего не написал. Эдди уверен, что узнал бы – думает, что не мог не узнать, и каждый раз невольно прислушивается к бойким, излишне артистичным – по его скромному мнению, – комментариям Бет, сопровождающим каждое письмо. Это не должно быть так уж сложно. Это не так уж и сложно, судя по тому, как ропот, вызванный очередным откровением, неизменно стихает к концу следующего периода. Но сейчас только среда. Утро. Акция длится до пятницы. У него есть время – на случай, если появятся ещё и яйца. – У нас остаётся пара минут до завершения перерыва, а значит, пришла пора для нового анонимного ответа на извечный вопрос о сути того самого, прекрасного и великого, витающего в воздухе с приходом февраля и обещающего окончательно свести всех с ума в грядущие выходные, – чуть запыхавшаяся Рипсом по ту сторону радиоволн издаёт хриплый смешок, и Эдди различает шуршание бумаги, после которого она прочищает горло. – Итак, сегодняшний эксперт пишет: «любовь – это то, о чём можно говорить на всех возможных и невозможных языках мира, и то, для понимания чего не требуется знать ни одного». Лаконично, зато по делу – согласны? И ещё, кем бы вы ни были – спасибо за потрясный разборчивый почерк!.. – А, это Дон. – Матерь божья! Эдди дёргается так резко, что умудряется приложиться лбом о дверь – снова – менее контролируемо и более ощутимо. Он трёт кожу над бровью и чертыхается на выроненный блокнот, а затем оборачивается к открыто веселящемуся и почти не скрывающему этого Адриану. – Какого хрена? – Что? – Какого хрена ты опять сидишь за моим столом?! Меллон запоздало – хоть и с видимой неохотой – покидает удобное кресло и плетётся к собственной парте, утрированно громко сёрбая кофе из своей неБОЛЬШОЙ БОСС (нет) кружки. Эдди начинает жалеть о всех когда-либо принятых решениях. – И откуда ты знаешь, что это Дон? – заторможенно добавляет он – так, чисто для проформы, – пересекая кабинет и плюхаясь за стол, с досадой отмечая, что, по крайней мере, его место нагрето. – Серьёзно? – Адриан вскидывает бровь и кивает на приёмник, стукаясь коленкой о перемычку между столешницей и стулом и шипя сквозь зубы. – Они все так предсказуемы в своей причастности… явно никогда не подрабатывали написанием эссе для однокурсников. – А ты, значит, подрабатывал? – Ну и что, засудите меня? Какое-то время они буравят друг друга взглядами, и Эдди мелочно скучает по старой, лживой версии себя – несчастной, но пуленепробиваемой в отношении дешёвых провокаций вроде этой. Сейчас он лишь кашляет в кулак и бесцельно утыкается в оставленные у клавиатуры бумаги. Потому что он тоже промышлял подобным. Но всего пару раз. Но промышлял. Чтоб его. Его студенчество было довольно голодным, окей? – Раз ты такой оригинальный – чего сам не напишешь? На радио, то есть. – О, – Адриан довольно потирает руки и откидывается на спинку стула, вытягивая ноги далеко вперёд. Эдди удивляется, как он умудряется оставаться в идеально диагональном положении и не соскальзывать на пол. – Я писал. – И это… уже читали? – М-гм. Эдди хмурится и косится на него исподлобья, мысленно перебирая обрывки услышанных по радио признаний. Он был уверен, что угадал всех адресантов. Мог ли он пропустить что-то? Мог ли он пропустить сообщение Ричи? – Что насчет вас? – Адриан вскидывает бровь и плавно, с на зависть незаметным усилием перетекает так, чтобы почти лечь на парту, подперев лицо обеими руками. Эдди моргает и кашляет снова, утыкаясь в монитор. – Не горю желанием участвовать в этой фигне. – Хм. Нечем поделиться? Это тоже провокация – он знает, они оба знают. Чего он не знает – так это конкретной причины, побуждающей его тихо хмыкнуть и чуть улыбнуться, не отрываясь от скринсейвера в виде танцующих неоновых линий. Геометрический вальс, если верить окошку параметров заставки. Позитивная медитация, если верить обсуждению в сабреддите r/stress.Бумерское дерьмо, если верить Ричи. Улыбка становится шире. И печальнее. – Я такого не говорил.

***

– …я бы сравнил любовь с книгой. Хорошая она или неоднозначная, с картонными персонажами или с правдоподобными, страшная, нудная, захватывающая, познавательная – кому как повезёт и кто что выцепит лично для себя. К некоторым книгам можно возвращаться, некоторые хочется бросить на середине; некоторые пестрят пометками от предыдущих прочтений, некоторые кажутся практически нетронутыми даже после завершения. Но, как бы то ни было, любая книга оставляет впечатление – и это, наверное, то самое, ради чего её вообще стоит открывать… – Чувак, – Ричи, замерший с недонесённой до полки энциклопедией по астрономии, переводит ошеломлённо-веселый взгляд с тарахтящего на грани шепота приёмника у двери на поднявшегося из-за библиотечной стойки Майка, – ты бы хоть постарался!.. – Заткнись нахрен и помоги мне с этим, – фыркает тот, пихая в руки Ричи внушительную стопку учебников по физике и разгибаясь со стоном облегчения. – Кто вообще придумал менять модуль для целого класса посреди учебного года? Чуть не пропустил ланч со всеми этими абонементами… – Зато эта прекрасная задница не прирастёт к стулу от скуки, – Тозиер неуклюже уклоняется от удара одним из оставшихся фолиантов по голове и нервно сглатывает, оценив толщину и рассчитав масштаб потенциального урона. – Какое варварское отношение к литературе… – Можешь засунуть свои комментарии сам знаешь куда… вместе с эбонитовой палочкой. Кто-то в читательской зоне весьма выразительно кашляет перед тем, как с не менее выразительным шелестом перелистнуть страницу. Майк закатывает глаза. Ричи усмехается в собственное плечо и покорно тащит книги в подсобку, силясь кряхтеть как можно менее унизительно. – Видимо, все в этой школе игнорируют саму идею о конспирации… – Ну и в чём смысл? Это же просто мнения, а не… не знаю, признания, – Майк помогает ему пристроить стопку у нужного стеллажа и всучивает новую – судя по разномастности экземпляров, из свежей поставки. – Это в отдел зоологии… – Пожалуй, в следующий раз я не стану так быстро соглашаться на предложение заскочить в библиотеку на чашечку кофе. – Пожалуй. Тем более, тебе и так всегда есть, где и с кем его выпить. Ну вот. Ричи спиной чувствует этот взгляд – дразнящий, испытующий, возмутительно вызывающий, – но даже не думает оборачиваться. И отнекиваться, почему-то, тоже. Вместо этого он перехватывает книги одной рукой, скребёт ногтями шею и бороду, таращится в ответ на померанского шпица, примостившегося в углу верхней обложки. – Нахрена кому-то в школе может пригодиться пособие по породам собак? – Никогда не знаешь, – Майк со смешком обгоняет его и, к неприкрытой радости Ричи, забирает половину стопки, прежде чем свернуть в один из проходов. – Месяц назад кто-то спрашивал «Знамение» Зельцера. На прошлой неделе – справочник по эзотеризму… – И ты никак не связал эти два события? Лицо Хэнлона вытягивается от удивления. – А должен был? – Не знаю, Майки… решать тебе, – боковым зрением Ричи выхватывает свободное место на ближайшей полке и, пока Майк возится с карточками Дьюи, суёт туда книгу с дурацким померанцем. Чисто из вредности. – Рад, что здесь так чтут… многообразие. Сарказмом в его голосе можно смазывать расклеившиеся форзацы, но Хэнлон лишь жмёт плечом и дарит ему однобокую ухмылку, принимаясь за расстановку. – Чтут, не чтут… какое дело? На каждую книгу найдётся свой читатель. Главное, чтобы нашлись еще и деньги в школьном бюджете. Ричи смеётся – больше ради приличия, – следом морщится на шиканье из зала, но первая часть фразы не покидает его голову, настойчиво стучится изнутри, аккурат над левой бровью, до легкой ноющей боли и зуда в дёснах. Он приподнимает очки и стискивает переносицу. Вздорная несвоевременная мысль – мысль о том, что, возможно, читатель найдётся и для него, – пугает больше, чем радует. Соседняя с ней – о том, что, если ему повезёт, этим читателем мог бы стать один несносный и чертовски очаровательный зануда, – вызывает слабую тошноту. Но это ничего. Это пройдёт. Нужно только закрыть рот и… – А что, если всё-таки признания? Блядство. – М-м? – Майк вопросительно выгибает бровь, передавая ему пару книг и взмахом руки указывая на надлежащие им позиции. Ричи кусает губу, гадая, поздно ли отступать – а затем с внезапной усталостью выдыхает, разворачиваясь к пёстрым корешкам. – Если бы эти… сообщения по радио были признаниями… ты бы озаботился конспирацией? Энциклопедия по уходу за домашними животными проскальзывает в узкий зазор между соседками с тихим вж-ж-жух. Ричи вжимает подушечку большого пальца в ребристый оттиск названия, дожидаясь ответа. Или не давая себе развалиться в ожидании. Может, всё сразу. – Не думаю, – отзывается наконец Майк – невозмутимо, но с ощутимой осторожностью. Ричи почти уверен, что он наблюдает за ним, но не решается убедиться. – Я имею в виду… если бы ты – я, если бы я хотел кому-то в чём-то признаться, наверное… часть меня желала бы, чтобы посыл был понят. Для этого пришлось бы рискнуть, но, по крайней мере, что-то встало бы на свои места, ага? Очередная книга встает на своё место перед Ричи, и он задерживает ладонь на следующей, пытаясь унять внезапную дрожь. Вздорное несвоевременное откровение карабкается вверх по горлу и щекочет корень языка. Он коротко жмурится и мотает головой. – М-м… но это всё не про тебя, не так ли, мистер только-попробуйте-развесить-свои-дурацкие-сердечки-в-библиотеке? – скалится он, подмигивая раздражённо пыхтящему Майку и засчитывая себе очко за отвлекающий маневр. – Я не какой-то там кайфолом и не страдаю ненавистью к любого рода праздникам, просто это… уф-ф, – Майк цокает и возвращается к своей стопке, – каждый год одно и то же. Поймешь, о чем я, на выходных. Ты ведь не думаешь пропустить поход в бар?.. – И огрести от именинницы Рингуолд? Я что, похож на камикадзе? Ричи возмущенно хватается за грудь и зарабатывает новое шиканье, на что шикает в ответ ещё громче. Хэнлон прыскает в кулак и щурится до морщинок в уголках глаз. – Хорошо. Значит, сам увидишь. Заинтригованный – и, как ему кажется, спасённый, – Ричи вновь сгибается над пачкой книг, и какое-то время они продолжают работать в тишине, пока в его руках не оказывается грёбаная Джейн Остен. Порой он всерьёз рассматривает вероятность того, что живёт в блядской симуляции. Это объяснило бы многое. То, что он услышал сообщение Майка по радио, будучи в библиотеке. То, что «Гордость и Предубеждение» попала в раздел со сраной зоологией. То, что цепкий взгляд украшающей обложку Элизабет Беннет пронзает его своей открытостью и заставляет вздрогнуть от узнавания. – Ты… правда веришь? В то, о чём написал на радио? – он откладывает роман в сторону и с некоторым облегчением хватается за издание об эукариотах. Возможно, еще один так-себе-кандидат для зоологического стеллажа, но раз уж туда чуть не попала амёба вроде мистера Дарси – кто Ричи такой, чтобы судить? – Про то, что любовь – это книга? – Да… то есть, книга ведь рано или поздно заканчивается. Даже если это серия книг. Даже если это чертова «Песнь льда и пламени». Майк хмыкает и поддевает его плечом. – Если мы доживём. – Или если доживёт старина Джордж. – Так в этом ведь и прелесть, разве нет? – Хэнлон с тихим мычанием ставит последний сборник на полку и удовлетворённо вздыхает, оценивая результат с одухотворённой меланхоличностью искусствоведа в музее. – Книгам и правда суждено заканчиваться. Но если ты принимаешь участие в её написании – ты же и решаешь, когда именно… и умрёт ли она с тобой в один день. Ричи косится на отложенную Джейн Остен. Мисс Беннет косится на него. Он скрипит зубами и переворачивает роман лицевой стороной вниз. – Тогда, как автор своей книги, решаю, что главному герою пришла пора получить обещанную порцию кофеина. Майк смеётся и смотрит на него с чем-то подозрительно походящим на понимание. Ричи не знает, что чувствует по этому поводу, но фантомная хватка на горле ослабевает и позволяет криво улыбнуться в ответ. – Засранец. Тащи свою сворованную кружку.

***

–…люди часто говорят, что любовь – это то, что делает тебя лучше. Мне же кажется, что любовь помогает увидеть, что ты на самом деле лучше, чем привык о себе думать. Эдди пытается. Тот вечер по возвращении из Портленда выдаётся… нелёгким. В свёртке от Ричи оказываются чертовы спагетти с фрикадельками, разумеется, как же иначе, черт бы его побрал – и черт бы побрал Эдди, смеющегося прямо в контейнер с каким-то чудом всё ещё тёплой едой; однако затем он совершенно не к месту думает о дурацком мультфильме с дурацкими собаками, и его смех надламывается с влажным хрустом, а фрикадельки плавятся и расплываются перед глазами. Он жалеет о том, что не уговорил Ричи остаться. Не то чтобы это что-то изменило, но Эдди не привыкать жалеть о бесполезных вещах. Наверное, ему просто хочется быть ближе. Теперь, зная, что за этим стоит, он не видит смысла спорить с самим собой. Конечно, он не говорит об этом. Он вообще едва ли говорит что-то, кроме скомканного «спасибо» и «было вкусно», возвращая посуду Ричи в понедельник, – и бессильно злится на старину Холлорана с его сраным термосом супа, потому что спагетти вышли отменными, и это просто, блять, не честно. Ричи улыбается и поигрывает бровями – заценил, мол, прикол? – и Эдди не знает, чего хочет больше: врезать ему или поцеловать так, чтобы он навсегда забыл, как связывать слова в панчлайны. Пару часов спустя, в свободный период, он садится за проверку эссе об основных положениях Холодной войны; некоторые оказываются написаны на удивление… художественно, если не талантливо, но затем Эдди натыкается на «ну, она была холодной не из-за зимы» и прерывается на прогулку с целью остудить голову. То, что в конце концов он обнаруживает себя у аудитории, где проходит урок литературы у выпускников, едва ли вызывает в нём что-то кроме смиренного умиротворения; украдкой, через стеклянное окошко в двери, он наблюдает за тем, как Ричи живо жестикулирует, вызывая хохот у студентов и едва ли не запуская волну из вскидываемых рук, как какая-нибудь грёбаная рок-звезда со стадионной толпой. Он видит то, ради чего сам начал заниматься всем этим. То, как горят их глаза и то, с каким рвением они делятся своими идеями. Он видит Ричи с его кругами на воде и дурацкой рубашкой с узором из миниатюрных версий самого известного портрета Эйнштейна. Он возвращается в кабинет, открывает последнее эссе и со вздохом приписывает: бинго, Шерлок. Он будет гореть в адском котле для адептов панибратства, но ему больше не страшно. Он хочет быть смелее. Он пытается быть смелее. Начав, например, с выполнения обещания и явки на репетицию драмкружка. Правда, Эдди не был бы самим собой, если бы не осел трусливо где-то на галерке, едва завидев чёртов балкон. Ричи, однако, замечает его спустя час – и улыбается так, что внутри Эдди что-то сжимается и тянется навстречу. Так на следующей репетиции он оказывается на пару рядов ближе к сцене, а на той, что за ней – в середине зала. Но сегодня четверг, и он не может выкинуть из головы новое откровение из утреннего радио выпуска. Эдди готов поспорить, что автором был Билл – только хрена с два теперь ввяжется в очередное пари с Беном или Майком. Поэтому после уроков он решительно спускается по проходу с единственной мыслью: я могу быть лучше. – Давно не видела вас в первых рядах. – Иису-… Кэрри! – Эдди моргает и невольно косится на выбившуюся поверх блузки Уайт цепочку с крестиком. Общение с человеком из строго религиозной семьи – тот еще квест, но когда этот человек еще и самый молчаливый из его студентов, квест превращается в восьмую задачу тысячелетия. Мотнув головой, он зачем-то одергивает рукава свитера и неловко жмет плечами. – Технически… это второй. – Достаточно близко, чтобы не приходилось щуриться со сцены. Кэрри улыбается – если бы это был кто-то другой, Эдди бы назвал ее улыбку лукавой, – и разглаживает складки юбки. Она сидит на ряд выше и на пару свободных кресел левее – так, что ему приходится развернуться в пол-оборота, но без особого ущерба для многострадальной шеи. – Что, неужели мое присутствие так необходимо юным театралам? – А я и не о них говорю. Теперь это точно та самая улыбка. Часть Эдди говорит ему не шевелиться, но проклятый рефлекс – молниеносный и неконтролируемый – срабатывает сам собой; он зыркает в сторону сцены – туда, где Ричи и Бен корпят над измятым экземпляром сценария – и шипит сквозь зубы, услышав тихое хихиканье сверху. – Так… хм… – мечась в поиске отвлеченной темы, Эдди замечает пристроившегося у кулис Майка и вздыхает с едва скрываемым облегчением, – твой танец с мистером Хэнлоном… это было здорово. – Спасибо, – Кэрри смущенно опускает лицо и краснеет едва ли не сильнее, чем он до этого – что, вообще-то, отлично, замечательно, так держать. – Мне всегда нравилось это. Танцы. – Заметно. Эдди улыбается – и вдруг цепляется за что-то. Вопрос, мучающий его не первый месяц, но не озвучиваемый ввиду отсутствия возможности, потому что… ну, не то чтобы они с Кэрри часто болтали. – Мне всегда было интересно… не скучно ли тебе играть мать Эльфабы и Нессарозы? – Скучно? – Кэрри смотрит на него с искренним удивлением и чуть склоняет голову на бок. – Почему мне должно быть скучно? – Ну, это такая… маленькая роль. Всего пара минут на сцене, и – и она даже не требует пения, кроме одной фразы, а ты… ты ведь умеешь петь. Я слышал – во время групповых номеров с хором, и… вообще. Браво, Каспбрак, думает он, болезненно морщась и надавливая на бровь, она никогда не заговорит с тобой снова. Или нет. В конце концов, задумчивый взгляд Кэрри устремляется на сцену, и ее плечи расправляются – так, словно она наконец озвучивает то, о чем никто не догадывался спросить. – Это… хорошая роль. Интересная даже. Единственный персонаж, появляющийся абсолютно неожиданно и так же неожиданно исчезающий, практически не раскрывающий рта и лишь иллюстрирующий то, что о нем говорят другие – это ли не уникальность? – Да, но… – Эдди моргает и смотрит на сцену тоже. Линда болтает ногами, сидя на подвешенном в воздухе обруче, и игриво подмигивает стоящей внизу Абре. Та в свою очередь кривится и возвращается к разговору с Бет, лихо крутящейся на месте в коляске. – Тебе никогда не хотелось… большего? С минуту ничто не нарушает шум с подмосток – жизнь там кипит в своем собственном ритме, и Эдди, примёрзший к креслу во втором ряду неподалеку от молчащей Кэрри, чувствует себя зрителем больше, чем в одном смысле. Ему неуютно – и вместе с тем как-то оцепенело, как если бы тело перестало подчиняться пашущему на износ разуму. Онемение овладевает им, пока что-то внутри отчаянно тарабанит и рвётся вперёд, туда, в эту жизнь, и он балансирует на тонкой грани между недвижимостью и нервным подёргиванием, пока Кэрри не вздыхает, стряхивая с Эдди незаметно сковавший его ступор. – Моя мама не знает, что мне нравится танцевать. То есть, при ней я делаю это только… по особым случаям, и там это… совсем не то. Верите или нет, она даже не знает, что я играю в театре, – Кэрри неосознанно касается подвески с крестом, и ее улыбка из печальной становится заговорщицкой. – Бет подкинула мне предлог в виде помощи преподавателям с организацией внеклассной занятости. Чтобы я все еще могла задерживаться после уроков, но не… врала так явно. – Так она… твоя мама – она не придет на премьеру весной? – О, нет, конечно, нет. Чтобы увидеть, как я изображаю грех через танец? Мне пока не хочется переходить на домашнее обучение, – она смеётся, и по спине Эдди ползут мурашки – но Кэрри больше не кажется грустной, и это выглядит так же естественно, как дико звучит. – Хотя я все равно продолжила бы ходить – даже если бы правда каким-то образом всплыла на свет, я нашла бы способ. Это место… я могу заниматься здесь тем, что действительно приносит мне удовольствие. И здесь мои друзья. Я впервые чувствую себя не одинокой и такой… свободной. Быть одной из многих, делить с ними реплики, выполнять те же движения – даже если это значит синхронно падать с фальшивым оружием в руках – это… делает меня счастливой. Ради этого я здесь. Ради чего-то подобного я присоединилась к клубу дебатов осенью, хотя какой из меня оратор… Понимаете? Эдди как-то совсем невпопад думает о том, что сегодня они с Кэрри говорили дольше, чем за все предыдущие годы в совокупности. Он как-то совсем невпопад думает о заднем дворе Денбро, ферме Хэнлонов, собственном гараже, гостиной Марш-Хэнскомов, чертовом «Сонном Серебряном Долларе» и обо всех тех местах, которые больше люди, чем места. – Да, – откликается он – слишком тихо для того, чтобы она услышала его мысли; слишком тихо для того, чтобы прикинуться в их отсутствии. Прикрыв глаза, он медленно втягивает воздух через нос и скрипит зубами, ощущая влагу. – Кэрри… как ты относишься к непрошенным советам? – Зависит от совета. – Тогда я постараюсь сделать так, чтобы это не было похоже на совет. Кэрри смеётся – Эдди пытается засмеяться с ней, но рассекающий тьму свет фар и вцепившиеся в руль пальцы перед его внутренним взором не позволяют смеху созреть. – Я знаю, каково это… иметь секреты от самых родных. И знаю, каково это, когда хранить их больше не от кого. Легче не становится. Наоборот. Он рискует обернуться к Кэрри – та уже смотрит на него с удивлением и затаённой горечью. Она жуёт губу, пропуская через себя услышанное, и кивает с благодарной улыбкой. Эдди улыбается в ответ – немного ломано и отчего-то облегченно. – Кэрри! Бен машет ей и указывает на Майка, уже пританцовывающего около кулис. Уайт поднимается с места, слегка задерживаясь около его сидения в проходе. – Спасибо, мистер Каспбрак. Было приятно с вами поболтать. – Приятно, – повторяет Эдди, все еще слегка выбитый из колеи, – и неожиданно. Кэрри хмыкает и продолжает спуск, оглядываясь у самых ступеней на сцену. – Так интереснее. Бет, спорящая о чём-то с Аброй, расцветает, когда Кэрри проходит мимо и вскользь проводит ладонью по её волосам. Эдди чувствует себя так, будто увидел что-то запретное – а ещё так, будто его сердце вот-вот вырвется из груди. И тем не менее его больше не тянет туда. Что-то изменилось. Что-то… – Вы только посмотрите на этих голубков… – Что за… Ричи, твою мать! – Ого, да ты ненасытный!.. Эдди вытягивает руку, чтобы врезать ему хотя бы по колену – потому что, разумеется, этот засранец занял место Кэрри, – но Ричи лишь юркает в сторону и смеётся до кругов на воде. Это несправедливо. Это выше его сил. Эдди устало закатывает глаза и совершает ленивый бросок в корзину, прежде чем отвернуться, хотя все в нем просит не делать этого. Иисусе, как же он жалок. – О чем шептались? – Ричи наклоняется вперед – Эдди слышит это, как слышит улыбку в его голосе, и он хочет увидеть ее так сильно, что приходится вцепиться в подлокотник. – О танцах. – Вот как? И чем же поделился мистер Я-Не-Танцую? – Тем, как жалеет, что не оттоптал ноги последнему партнеру. Глупо, наверное – разговаривать так, не поворачиваясь к нему, но Эдди боится ляпнуть что-нибудь о том, как он хочет врезать ему по губам – предпочтительно своими, – если Ричи не заткнётся, и держаться просто… проще, не видя его дурацкого лица. У Эдди большие, большие проблемы. Их становится больше, когда Ричи вдруг перемахивает через ряд – немного неуклюже, явно цепляясь ботинком за спинку кресла – и плюхается на соседнее место. Их становится сильно больше, когда Эдди ощущает знакомый комфортный вес на плече. Их так много, что они давят и мешают дышать – но он все равно улыбается, не отрываясь от происходящего не сцене. – Опять учишь детей плохому, Спагетти. Там, на сцене, Кэрри приходит в движение и полностью преображается, становясь кем-то совершенно другим в надежной хватке Майка. Свобода. Теперь он понимает, о чем она говорила. – Не думаю, что ей нужны учителя. – Черт возьми, она хороша, – согласно мычит Ричи, и Эдди вздыхает, чуть расслабляясь, сползая и поддаваясь весу, пока его бедро не касается другого. Никто из них не комментирует это. – Было бы еще лучше, если бы мы нашли наконец кого-то на роль сраного волшебника и перестали каждый раз дёргать Майка. – Мы? – Ричи усмехается на его цоканье и качает стопой, автоматически поддевая стопу Эдди. Это они не комментируют тоже, но Каспбрак готов поставить деньги на то, что Ричи краснеет. – Я имею в виду… – он откашливается и кивает вперёд, поддевая очки – сигнальный флажок: не смотри на меня, – и Эдди хочется огрызнуться: чёрт бы тебя побрал, будто это возможно, – Майк всё равно последние пару недель тусуется здесь слишком часто… – Потому что он согласился побыть суфлёром, Ричи. – Н-да, профессиональный шёпот – его ключевая компетенция. Хэнлон спотыкается, но успевает выровнять их с Кэрри до того, как ситуация становится фатальной. Уайт смеётся, и еще час назад Эдди поразился бы тому, какой громкой она может быть, но сейчас лишь вздыхает, бессовестно впитывая другой смех – низкий и хриплый, пульсирующий в плече. – Вам все еще нужен актёр. – А я думал, нам… – О боже, просто – просто подумай об этом. Кто-то вроде Майка. – Или постарше. – Резонно. Со сценическим опытом? – Да хотя бы с желанием выйти на сцену. – И способный сойти за умудренного опытом чудака… Эдди замолкает на середине фразы, оборачиваясь к Ричи для того, чтобы увидеть, как тот уже смотрит на него. В тёмных глазах за толстыми стеклами тот же экстаз от догадки, что пузырится в нём – и то самое нечто, вынуждающее Эдди схватиться за подлокотник вновь. – Ты думаешь о том же, о чём и я, – почти беззвучно бормочет Ричи, и это не вопрос – он знает, и Эдди знает, что он знает, но всё равно кивает, проигрывая улыбке. Взгляд Ричи опускается к его щеке. – Кто-то должен его спросить, – напоминает Эдди. Ричи щурится и подаётся вперёд. – Пожалуй, я могу взвалить на себя эту ношу… – Вот как? – Ага. К тому же, говорят, люди любят гонцов с хорошими вестями. – Какая жалость, что я сижу ближе к проходу. В тёмных глазах вспыхивает восторг. – Ах ты… мелкий говнюк. – А ты говнюк побольше – ну и кому от этого хуже? – Я… – Ричи давится воздухом, закусывает язык – буквально, блять, и Эдди хочется взвыть, – и смеётся сквозь зубы, – ты… – Пятёрка за знание местоимений. А я пошёл. Они пялятся друг на друга ещё секунду, прежде чем он срывается с места – и проглатывает собственный хохот, слыша предсказуемый топот за спиной. – А вы… – удивлённо вклинивается откуда-то сбоку Бен, но это всё – фоном, это всё – далеко и не важно, – ну ладно… Эдди вылетает из зала и мчится по пустому школьному коридору так, будто не шугает занимающихся тем же студентов на переменах, и так, будто от этого зависит его жизнь. Кожу покалывает от азартного возбуждения, смех и воздух борются в легких, угрожая икотой, но – боже, он так давно не чувствовал этого. Свободы. – Я устал от погони, – пыхтит где-то позади Ричи. – Подожди меня! Я буду милосерден и быстр! И Эдди почти готов поддаться. Потому что это чертов СтарТрек, и Ричи, и Ричи, цитирующий СтарТрек, и это – это слишком, и он никогда к этому не привыкнет, но всегда будет хотеть с этим работать. Ричи просто не повезло, что он знает самый короткий путь до рубки охранника.

***

– Слава богу, пятница, – Майк плюхает поднос на стол с решительностью, побуждающей остальных опасливо вцепиться в свои. – Думал, не доживу. – Говорит библиотекарь, – фыркает Одра, тут же затыкая себя картошкой и примирительно вскидывая руки на полушутливое рычание Хэнлона. – Библиотекарь, принявший две поставки и перевооруживший целый класс юных Ньютонов за неделю. Не знаю даже, что из этого хуже… – М-м… тогда, наверное, не стоит говорить тебе, что в следующую среду мы с фрешменами заканчиваем модуль по химии, и им понадобятся новые учебники… – О, да чтоб тебя!.. – Полегче, здесь полно ушей, – Бен предупредительно кивает на открытую дверь кафетерия с абсолютно пустым коридором за ней. – Вы, ребята, придёте завтра в бар? – Будто у нас есть выбор, – Одра подмигивает Бев, и та с улыбкой качает головой. – Конечно, – бубнит Майк, орудуя ножом с чрезмерным усердием, граничащим с затаённой агрессией, – накидаюсь с горя, раз уж возне с бумажками конца и края не видать… – Ну-ну, милый. Зато грузчиков-добровольцев у тебя хоть отбавляй, – Бев гладит его по плечу, переглядываясь с приунывшим Беном. Бен зыркает на Дона. Дон закатывает глаза. – Добровольцы – понятие субъективное… но да, я буду тоже. Эдди? Эдди отрывается от анализа абстрактного узора на собственной отбивной и вздыхает, на пробу тыкая в неё вилкой. – Я за любой кипиш, если он не в сраном «Долларе». – Твоя ненависть к этому месту заслуживает быть увековеченной в летописях, – откликается Майк с набитым ртом, на что Эдди морщится и пинает его по голени. – Ну так увековечь, любитель писанины. – Я всего лишь к тому, что она не обоснована. – Да нет никакой ненависти, просто… – он моргает и мысленно возвращается туда – к мельтешащим огням блядских диско-шаров, к заезженной до тошноты и перегруженной овердрайвом музыке, к дешёвому пойлу и уборной без горячего водоснабжения. Это не ненависть – Эдди не знает, что это, но каждый визит в «Доллар» напоминает ему о почти задавленном, перманентно кипящем, звенящем на грани слышимости; каждый визит заставляет вновь ощутить себя пойманным и запертым в бесконечном цикле рутины, набившей оскомину ещё до своего установления. Может, это всё не только о «Долларе». Может… – Просто? – Майк вопросительно склоняет голову на бок, и Эдди, всё ещё застрявший в коробке с обитыми деревом стенами, слышит в этом его январское ты-ведь-скажешь-если-что-то-будет-не-так, заглушённое басами и звоном бутылок. Он проводит языком по губам – и вздрагивает, когда радио оживает голосом единственного диджея Дерри Хай. – Мы снова с вами, и снова на волнах предпраздничной романтики… – Да ради бога… – синхронно бормочут Майк и Одра. Бев прыскает в кулак. Бен косится на висящий на стене приёмник. – …еще одно экспертное мнение о наболевшем. Что ж, послушаем, – Бет драматично прочищает горло, и Эдди невольно дёргает уголком губ, представляя, как она приосанивается в кресле и поправляет наушники. Затем наступает пауза – даже крутящаяся на фоне песня кажется слишком громкой. Затем, – Окей, вот вам унылая скучная правда: я мало что знаю о «той самой» –взято в кавычки– любви – по крайней мере, помимо теории, сложившейся из выхваченного то тут, то там. Проще говоря, не думаю, что когда-либо был любим в ответ теми, кого любил сам. И это нормально – неудачный опыт лучше, чем вообще никакого. Хотя иногда помнить об этом становится сложно. Последний человек, который, как я надеялся, мог ответить мне взаимностью, поцеловал меня, а после сказал, что не хотел этого делать. И это тоже нормально. Никто никому ничего не должен, и каждый имеет право на выбор, но… Бет запинается – на секунду, не более – и продолжает тише, чем прежде: – Я считаю, что, если любишь кого-то – стоит хотя бы попытаться. Спрос не бьёт в нос! Человек, с другой стороны, вполне может. Но кто сказал, что будет легко? Удачи. – Дерьмо… – Бен вздыхает и откладывает вилку, подпирая голову рукой. – Грустное дерьмо. – Да, как-то… мрачновато, – мычит Дон, помешивая чай, – это мог бы быть Бауэрс?.. – Чтобы Генри связал больше двух слов в одно предложение? – Майк фыркает и почти давится кофе. Одра согласно хмыкает в салфетку. – Только если это ода любви к бутылке. А вот Билл… Билл кашляет от неожиданности. – Ничего, что я здесь?! – Не меняет сути. – Нет, это был не я. Я не… та часть с п-поцелуем… короче, нет. Не было такого… – Да прикалываюсь я, расслабься… – Будто он в принципе умеет… ладно-ладно, я тоже шучу! Эдди? Эдди таращится на нанизанный на вилку кусок мяса с абсолютным непониманием дальнейших действий. Не то чтобы он был голоден теперь. Не то чтобы это было о чертовом мясе. – Эдди? – Бев опускает лицо, пытаясь поймать его взгляд, и с беспокойством сводит брови. – Что скажешь? Эдди думает, что взорвётся, если осмелится открыть рот. Он думает, что взорвётся в любом случае, если не сделает что-нибудь – что угодно – что-то, что выключит этот звон в ушах и… Майк смотрит на него. Не обвинительно – задумчиво, скорее, и это еще хуже, потому что Майк умный парень, а Эдди дерьмовый, дерьмовый актёр. – Черт, я… – он шарит по карманам в поисках телефона, избегая чужих взглядов, – только что вспомнил, что должен был передать Адриану методичку. Мне нужно вернуться в кабинет и… – Но я думал, Адриан сегодня ушёл раньше, – неуверенно вставляет Дон, и Эдди – Эдди готов закричать. – Как раз собирался ему позвонить. Ладно, вы… приятного аппетита, – он поднимается вместе с подносом и прикладывает смешное количество усилий, чтобы не начать бежать. – Увидимся позже. Завтра. В баре. – А ты точно… – Оставь его… Грохот посуды о стойку приёма съедает остаток фразы – и к лучшему, к лучшему; он все равно едва ли способен услышать что-то за наслаивающимися друг на друга обрывками радиосообщения, крутящимися в голове по кругу, снова и снова, тем быстрее, чем быстрее он шагает по коридору, чем ближе его кабинет, чем труднее считать до двух с половиной и обратно. Поворот – не думаю, что был любим в ответ, – еще один – становится сложно, – лестничный пролёт – сказал, что не хотел этого делать, – дверь – каждый имеет право на выбор… В каморке темно и холодно. Ранние сумерки вползают в узкое окно с видом на мусорку у крыльца, раскрашивая стены усталостью и опустошённостью. Эдди не может дышать. Эдди спотыкается по дороге к столу и шумно втягивает воздух, выдвигая верхний ящик. – стоит хотя бы попытаться – – …и на этом всё! Спасибо принявшим участие в акции педагогам и наставникам за бесценные впечатления и возможность взглянуть на любовь их глазами. А мне остаётся лишь пожелать нашим слушателям быть окружёнными ею – не только в эти выходные, но и каждый день. И лучше, чем кто-либо, вас поздравит чета Маккартни с их глупыми песнями о любви. Клочок бумаги мелко дрожит в его непослушных одеревенелых пальцах. Эдди моргает – и ещё, и ещё, снова и снова, – но буквы продолжают танцевать перед глазами. К черту. Он все равно знает содержимое наизусть. Это похоже на болезнь в терминальной стадии. Беспощадное, неотвратимое, поражающее все, от принципов до чувства прекрасного, оно заставляет смеяться над самыми идиотскими шутками и терпеть самые уродливые рубашки. Это страшная болезнь – самая страшная из всех, с которыми я имел дело. Но, боже, ни с одной из них я не чувствовал себя настолько живым. Эдди закусывает губу и глухо смеётся сквозь заложенный нос. Сгущающийся мрак стирает написанное, зашифровывает трусливо прибережённый секрет в шипяще-надтреснутом кличе труб. Как же объяснить это понятное мне чувство… Он фыркает и закрывает ящик.

***

– Спасибо, что согласилась… прийти. – Вообще-то, это я тебя позвала… – Ну, я бы точно выбрал место потеплее. Беверли пихает его в бок и сдвигает шапку на лоб. – Ну, а если бы я ждала, когда это сделаешь ты, уже бы и снег сошёл. – Вау. Это не… Что случилось с «отличным другом»? – Видимо, он решил, что некоторые обстоятельства сделали меня недоступной для наших посиделок. Дерьмо. Эдди чешет кончик носа, отстраненно отмечая, что едва ли его чувствует, и ерзает на скамейке, пока Бев, хихикая, вытягивает ноги и дует на какао в картонном стаканчике. – А это… не так? – он украдкой косится на нее, и Марш закатывает глаза. – Милый, мои обстоятельства заявили, что им нужен свежий воздух и скромная компания перед вечерней вакханалией. Можешь просто… остыть? – Очень смешно. И я… я рад, ты же знаешь, но – это твой день рождения, и… – И к чему ты клонишь? – Я не – боже, просто… может, стоило придумать что-то лучше посиделок в парке в такой дубак с пойлом на вынос из стрёмного вагончика с полусонным бариста. – Этот полусонный бариста из стрёмного вагончика поит нас не первый год. И его какао просто… – Беверли делает глоток и удовлетворённо гудит, щурясь на солнце. Она молчит какое-то время, вглядывается в безоблачное небо, и Эдди находит ее умиротворение до странного заразительным. – Я счастлива быть здесь сейчас. С тобой. Мне не хватало твоей ворчливой персоны, пытающейся быть менее ворчливой в этот особенный день. И этого не хватало тоже. Она постукивает ладонью в перчатке по небольшой коробке, и Эдди тихо усмехается, вновь касаясь носа. – Да уж… наверное, стоило в этом году подобрать что-то другое, но это же… – Традиция, – заканчивает вместе с ним Марш, поднимая стакан. Он беззвучно сталкивает с ним свой – с черным кофе и двумя ложками сахара. Ричи был бы в экстазе, лениво думает он, поглядывая на вскрытый сверток. Это стало ритуалом в первый же год их с Бев совместного проживания – новая пепельница по каждому удобному случаю, потому что она умудрялась оставлять старые в местах, неподвластных никакой логике, и те могли пылиться там неделями, пока Эдди не натыкался на них во время очередной генеральной уборки. В какой-то момент его дом стал напоминать фарфоровую лавку с экспонатами всех расцветок и калибров, тем мудрёнее и нелепее, чем новее, что давало ему дополнительный карт-бланш на ворчание, а ей – повод над ним посмеяться. После того, как Бев съехалась с Беном, Эдди обнаружил у себя с полдюжины забытых пепельниц, но не стал возвращать. Её лицо в тот вечер, когда он вынес их все к ней во двор во время одной из их ново-традиционных сиест, стоило того. – Ты могла бы использовать её как… подставку под… эм-м, пустышки? – он морщится, заслоняя глаза от света, чтобы видеть Бев лучше, и та хмыкает, заглядывая под крышку. – Или как снаряд для стрельбы в тех, кто посмеет заявить, что я кажусь не выспавшейся. – Боюсь, у тебя будет всего одна попытка. – Ничего, расходного материала полно. – Ауч… Он шипит, прикладывая руку к груди, на что Бев звонко хохочет, откидывая голову на спинку скамейки. Лазурь над ними – чистая и почти искусственная в своем совершенстве, но ещё почему-то тёплая – даже несмотря на пощипывающий щёки мороз. Эдди зарывается глубже в шарф, выдыхает через рот, пытаясь отогреться, обхватывает стаканчик с кофе крепче. Тот всё ещё не остыл вопреки здравому смыслу и законам физики. Бариста в стрёмном вагончике явно что-то скрывает, но прямо сейчас ему плевать – сейчас, когда солнце вплавляет его в холодное отполированное десятками задниц дерево и будит воспоминания о рассветах, встреченных у ворот гаража в нове Фрэнка. – Могу я… спросить кое-что? – Беверли утвердительно мычит, и Эдди приоткрывает глаза, поворачивая лицо в ее сторону. – Это ведь не твоя попытка загладить вину за то, что ты не смогла посвятить меня в свой секрет раньше других? Потому что заглаживать нечего. – А это ведь не твоя попытка откупиться за то, что ты не был готов слушать, когда мне это было нужно? Потому что – угадай, что? – Один из нас точно грешен. – Или мы оба немного идиоты. Её смех – горячий и золотистый, как солнце и кофейная пена, а ресницы выглядят хрупкими из-за намёрзшего на них инея. Эдди смеётся тоже, с сердцем, сжимающимся от переполняющей его любви. – Я хочу слушать тебя, – шепчет он, наблюдая, как пар, срывающийся с губ, тает в воздухе между ними. – Хочу стать лучше в этом… – Только попробуй сказать, что всё дело в обстоятельствах – клянусь, Каспбрак, я закопаю тебе в ближайшем же сугробе, – Бев фыркает – немного гнусаво, что сбивает градус угрозы. – То, что я беремена, не делает из меня другого человека или… – Нет, не делает, просто… у меня было время подумать над… всем, – он вздыхает и снова ныряет в синюю бездну, наощупь нашаривая её ладонь. – Кажется, последние месяцы я был где-то не здесь. Не в той мере, в какой мне бы хотелось. И я… не хочу, чтобы ты ждала подходящего момента, чтобы сказать мне то, что желаешь сказать. Я хочу, чтобы ты чувствовала, что можешь сделать это когда угодно. – Я… так и есть, – она сжимает его пальцы в ответ и замолкает, разглядывая остатки какао на дне. Затем проводит языком по губам и фыркает в стаканчик. – Наверное… мне просто было страшно. Все эти месяцы. Вот, что я чувствовала. – Хорошо. Тогда… как ты чувствуешь себя сейчас? Бев усмехается облегчённо и немного нервно, сползая ниже и кладя голову ему на плечо. – Мне все ещё страшно. До усрачки. Я имею в виду… у меня будет ребёнок, в сорок, Иисусе, и я – до недавнего времени я вообще не была уверена, что хочу детей… – Но теперь… – О, нет, я уже без ума от неё – то есть, кроме особенно бурных ночей и… Просто… Мне предстоит научиться стольким вещам – в сорок, твою мать, – и времени так мало, так бесконечно мало для того, чтобы понять, как сделать этого нового человека по-настоящему счастливым – и так… так мало, чтобы прожить это счастье с ним. Эдди кусает губу и проводит пальцем по костяшкам её руки сквозь два слоя перчаток. Он мог бы развеять любые сомнения Бев – любые, кроме тех, что зависят от внешних констант. Но, по крайней мере, в этом они вместе. – Времени никогда не бывает достаточно, но это… нормально. Это добавляет ему ценности. И – эй, ты будешь лучшей матерью хотя бы потому, что уже беспокоишься о том, как ею стать. И потому что у тебя пиздецки огромная семья. Его плечо подрагивает от её смеха – тихого и влажного, пахнущего какао и благодарностью. – Мне ещё следует подумать, в каком возрасте подпускать этого ребёнка к семье… – Грубо. Но имеет смысл. Эдди улыбается следом за ней, подставляясь солнцу. Где-то над ними перекликаются редкие птицы, нарушая хрустальную тишину укрытого снегом парка. – Спасибо, – Беверли шмыгает и коротко стискивает его ладонь. – И просто к сведенью: взаимно. – Что именно? – Вообще всё. Особенно та часть, где ты можешь делиться со мной любым дерьмом в любой момент времени. Звучит ненавязчиво, почти дежурно – сигнальный флажок, ваучер, который он думает отложить на будущее. Но здесь и сейчас, когда солнце светит прямо ему в глаза, кофе сладко горчит на языке, а Бев ровно дышит куда-то в шею, Эдди не может унять своё переполненное сердце. Уверенно, настырно даже, оно выталкивает наружу слова, больше не сдерживаемые страхом. – Помнишь, как в последний раз в «Долларе» мы говорили о… родственных душах и прочей ереси? – Интересный выбор терминов, но да, помню. Куртка шелестит от движений Марш. Эдди коротко жмурится и слегка обхватывает её пальцы. – Думаю, я мог… кажется, я встретил. Её. Его. Своего человека. Вздох, больше похожий на писк, опаляет его ушную раковину, и он морщится – лишь отчасти в шутку, – когда Бев отрывается, чтобы видеть его лучше. – Ну и… как ты себя чувствуешь? Небо сжимается до её глаз и улыбки. Сердце Эдди сжимается тоже. Она не спрашивает очевидного – может, ей очевидна и истина – плевать, всё это не важно, не важно. Важно лишь то, что он чувствует – так много всего для него одного, так много давно знакомого и совершенно нового, от ужаса до восторга, в нестабильных пропорциях, вперемешку, слоями, фоновой музыкой, сопровождающей каждый день – подобрать ответ кажется немыслимой задачей, и поэтому он говорит то, что приходит в голову первым. То, что ощущается острее всего. – Живым.

***

– Эту песню нельзя петь так, – Эдди страдальчески заламывает руки и едва удерживается от того, чтобы хлопнуть себя по лбу, – её вообще давно пора исключить из репертуара всех караоке-баров… – Это просто The Cranberries, бро, – Майк прыскает, когда заметно поддатый Клэй, пошатываясь, чуть не сшибает микрофонную стойку, – классика поп-рока! Расслабься… – Я расслаблюсь, когда недоделанные байкеры перестанут голосить о североирландской Смуте как о каком-нибудь паршивом расставании. – Может, ему не повезло с учителем истории, – вставляет Ричи, постукивая ногтем по стакану с водой. Эдди одаривает его испепеляющим взглядом. – Я был его учителем истории. С коварной улыбкой Ричи поднимается с места и подмигивает ему перед тем, как направиться к бару. – Удачи в следующий раз. Будто в этом есть смысл, раздраженно думает Эдди, закрывая лицо – и, частично, уши, потому что певец из Клэя откровенно хреновый. Будто есть смысл хоть в чём-то – в том, что Клэй в принципе здесь, хотя Бев клянётся, что позвала лишь узкий круг педсостава, и это не более, чем совпадение; или в том, что они вообще в грёбаном караоке-баре – и если вначале Эдди был рад любой альтернативе «Доллару», то после второй песни в исполнении Клэя за последние полчаса он начинает искренне скучать по годами не обновляемому плейлисту, трещащему из полуразвалившихся колонок; или в том, что он трезв, как стекло – из солидарности с именинницей и ради сохранения уцелевших крупиц собственного достоинства. Потому что здесь Ричи, а Эдди знает, как решается уравнение с переменными Тозиер и выпивка. Потому что Ричи в новой своей на удивление сносной рубашке с узором из мелких рыбьих скелетов, с растрёпанными волосами и с вызовом, сверкающим в тёмных глазах за толстыми линзами, выглядит хорошо. Потому что Ричи сбрил бороду, и Эдди переживает натуральный внутриличностный кризис. Ричи сбрил бороду, и кожа Эдди мнимо зудит от воспоминаний о контакте с короткой едва виднеющейся в тусклом освещении щетиной. Ричи сбрил бороду, и Эдди спрашивает себя, как бы ощущалась на коже она. Ричи сбрил бороду, и Эдди всерьёз переосмысливает своё решение не пить. – Извините за опоздание, спасибо за приглашение, поздравляю… – Адриан, все еще в пальто и чуть запыхавшийся от бега, замирает в двух шагах от улыбающейся Беверли и удивленно таращится на её подчёркнутый облегающим платьем живот пару мгновений перед тем, как ему удаётся взять себя в руки. – И… с этим тоже! – Спасибо, Адриан, – Марш победно улыбается и пихает плечом стоящего рядом Бена. – Говорила же, свитера работают… – А ещё работает шестой месяц, – бубнит Эдди, тут же отхватывая шлепок по руке. – Или чьё-то внимание занято кем-то другим, – Хэнском кивает на Адриана, ещё мгновение назад топтавшегося на месте и явно размышлявшего, должен ли он обнять виновницу торжества, но уже унёсшегося в сторону околачивающегося у бара Дона. – Молодёжь… – полунасмешливо, полу-ностальгически тянет Бев, прежде чем развернуться к основной компании и хлопнуть в ладоши, тем самым случайно запуская волну жидких аплодисментов закончившему мучать публику Клэю. – Уныние отменяется! За каждую кислую мину штраф в виде песни на мой выбор. Вперёд! Звон бутылок и бокалов, приправленный воодушевлёнными выкриками, резонирует в крошечном помещении – и вечер неотвратимо и предсказуемо эволюционирует в шабаш. – You've been messing where you shouldn't have been messing… – Кто-нибудь, с-сделайте с этим… ч-ч-что-нибудь, – в ужасе шепчет Билл, вцепившись в волосы, пока Одра лениво вышагивает по сцене, изредка косясь на экран с текстом. Ричи фыркает в трубочку, пуская пузыри в сок. – Что, например? Отвоевать у неё микрофон? – Как вариант! Или от-т-трубить свет… – Радикально, – хмыкает Бен, наклоняясь к Майку, – три, два… – One of these days these boots are gonna walk all over you. Одра широко усмехается и выставляет пальцы пистолетом в сторону Билла. Билл обреченно стонет и роняет голову на руки. Майк восхищённо вздыхает и лезет в карман, разворачиваясь к Хэнскому. – Засранец… – Эх… Надо было ставить десятку. – К чему так убиваться, – бормочет Ричи – так тихо, что Эдди не уверен, обращается ли он к кому-то на самом деле. – Очевидно, это не производит никакого… эффекта. Он чуть кивает на сидящего у стены Уриса, который украдкой бросает на Билла тёплые взгляды, но, в общем и целом, кажется весьма довольным разыгрываемым шоу. – Справедливости ради, Стэна не так просто прочесть, – Эдди слегка наклоняет пустой стакан и сглатывает через ком в горле. Ричи, точно так же вытесненный к проходу напротив, явно страдает, силясь пристроить свои чёртовы Плечи и остаться в сидячем положении. Каспбраку тоже приходится едва ли не лечь на Майка, чтобы не свалиться под ноги пританцовывающим рядом Адриану и Дону. Ему жарко и хочется пить, но он не смеет даже пошевелиться, заранее добровольно смирившись со смертью от обезвоживания. В конце концов, Эдди караулил это место добрые двадцать минут. Черта с два он уступит его своему драгоценному протеже. – Хм, – Ричи чуть подаётся вперед и смотрит на него поверх оправы, – Одра тоже хороша. – Да и Билл королева драмы. – Ещё одна! Не пора ли нам открыть новый клуб? Тёмные глаза искрятся весельем и чем-то еще – чем-то неразличимым и вместе с тем обманчиво недвусмысленным. Он улыбается – кривовато и заговорщицки, почти не обнажая зубов. Кожа Эдди горит от желания прикоснуться. Он вбирает всё, что может вобрать – от призрачного контакта их ступней под столом до вычерченной жёлтым светом подвесной лампы чёртовой Челюсти, – и щурится, запечатывая внутри. – Не многовато ли клубов для этой дыры? Ричи давится удивлённым смехом и улыбается шире, по-настоящему, до кругов на воде. Эдди дёргается к пустому стакану в попытке занять руки и смыть давящие на корень языка слова. – Что насчёт тебя? – Ричи пододвигает свой и поддевает очки, милосердно переключая внимание на возвращающуюся к столу Филлипс и присоединяясь к аплодисментам. – Выбрал песню? Где-то над ними Одра отбивает пять отстрелявшемуся ранее Майку, а затем обменивается со Стэном шутливыми объятиями, выводящими Билла на новый уровень внутренней истерики. Тот извиняется и после преодоления препятствия в виде чужих ног отходит к бару, игнорируя выкрикиваемые в спину заказы. Эдди усмехается заинтригованно вскинувшему бровь Ричи и сталкивает их колени, наклоняясь ближе. Он все еще трезв. И это не работает. Невероятно. – Я не пою. – …Нет, это вы не понимаете, – Хэнлон предупредительно выставляет палец и выдерживает паузу, добивая бутылку с пивом под выжидающими взглядами Беверли и Бена. – Не обязательно не быть одному, чтобы в полной мере наслаждаться жизнью… – Да кто спорит! – вскидывает руки Бен, и Майк скептически зыркает на него исподлобья. – Нет, правда, – Бев отрывается от изучения песенного каталога и выразительно косится на Одру. –Сегодня такой особенный день… – …твоего рождения, – невозмутимо заканчивает та, и Марш цокает, зыркая на настенные часы. – Ладно, через пару часов наступит тот самый особенный день, когда любовь постучит в сердца даже самых закоренелых одиночек… – Кто сказал? – синхронно брякают Майк и Одра, и Беверли довольно потирает руки. – Откуда это вообще взялось? – гнусавит Ричи, неверяще таращась на именинницу, и Эдди пинает его под столом. – Она это не всерьёз. Так, комплекс упражнений по доведению до ручки, чтобы оставаться в форме. Традиция, можно сказать. – Да неужели? – Ричи косится на разошедшегося не на шутку и расчехлившего свои козырные контраргументы Майка. Эдди закусывает щёку, сдерживая смех. – Говорю тебе. Смотри, – он концентрируется на гуле голосов и кивает, прикрывая рот ладонью так, чтобы слышал только Ричи, – …продукт капиталистического строя, созданный… – …исключительно ради обогащения развлекательной индустрии и корпораций-дистрибьюторов всякого праздничного дерьма за счёт среднего класса, – выплёвывает Майк – почти яростно, если бы не подрагивающие в попытке побороть улыбку губы. – Охренеть, – Ричи смеётся в кулак, переводя восторженный взор с Хэнлона на Эдди. – Теперь я вижу… – И так каждый год, – хмыкает тот, игнорируя расплывающийся под кожей жар. Этот взгляд – он всё ещё чувствует его взмокшими волосками на висках; ему жарко и опять – всё ещё – хочется пить, и побег к бару больше не кажется плохой идеей. – А сейчас реплика свахи… – …такое любопытное совпадение – ты и Одра, каждый сам по себе – снова – и, ну, не знаю… – Бев в притворной задумчивости оборачивается к Бену, заранее кивающему с самым притворно-серьёзным видом, – может, судьба хочет на что-то вам намекнуть… – И они… правда проходят через это? Каждый год? – Ричи чешет переносицу и трясёт волосами так, словно никак не может осознать происходящее. – И даже не заебались? – Посуди сам – это что-то вроде… рождественских кэролов. Один день позора ради всеобщего веселья – чем не забава? – Интересное у вас представление о забавах… – Вполне ничего, если привыкнуть. Он понимает слишком поздно – и слишком поздно щёлкает зубами, с опаской поглядывая на Ричи. Ричи тоже смотрит на него – сквозь него даже, с каким-то отрешённым, нечитаемым выражением. – Если привыкнуть, – повторяет он себе под нос, а затем чуть улыбается – и пружина внутри Эдди разжимается, выстреливает с отдачей в голову, и ему вдруг становится звонко и хорошо, и так легко, что он готов рассмеяться. – ...Don't go breaking my heart, –затягивает со сцены Адриан, указывая на покачивающегося в ритм Дона – и тот, прокручивая Меллона вокруг своей оси, забивает на вторую стойку и наклоняется к его микрофону: – I won't go breaking your heart… – О, да какого чёрта! Покуситься на святое… – Эдди скрещивает руки и повторно пинает хихикающего Ричи по щиколотке, – чего ржёшь?! – Да ладно, Эдс, они справляются отлично. И ты же не думал, что, раз паренёк тебе в сыновья годится, ему только Ханну Монтану петь? – Во-первых, пошёл ты! В сыновья?! Я бы не стал отцом – во сколько, в пятнадцать?.. – Дерьмо случается… – Захлопнись, – Ричи смеется громче, и Эдди пинает его ещё раз – но ответный смех уже бурлит в груди, и он почти поддаётся собственной улыбке. – Во-вторых, Ханна кто? Ричи замирает и давится воздухом. – Ты, блять, серьёзно? – Только попробуй заикнуться про очередной культурный пробел… – Но так и есть! Как ты можешь учить детей истории и игнорировать современность?! Безумие. То, каким оскорблённым выглядит Ричи из-за его псевдо-невежества – и то, как Эдди хочет его поцеловать. – Что тут скажешь, – он отводит взгляд – на долю мгновения, чтобы собраться и дать себе остыть; но не смотреть оказывается ещё тяжелее, и Эдди капитулирует, криво усмехаясь и вскидывая подбородок, – я живу две жизни… В неверном оранжевом свете ему вдруг мерещится – на долю мгновения – что Ричи хочет того же самого. – Это, блять, лучший день в моей жизни, – мямлит тот, и Эдди хохочет в потолок. – Тогда день, когда я осилю «Сумерки», имеет все шансы стать твоим последним. – Это ничего. Я не против. Типа, совсем. – М-м… как жаль, что меня пока устраивает твоя компания. – ...Woo-hoo, nobody knows it... But when I was down… – I was your clown... Ричи продолжает смотреть на него так. Ричи всё ещё улыбается. Ричи открывает рот – – …что насчет Ричи и Эдди? – Одра откидывает волосы назад и с хитрой ухмылкой опускает голову на сцепленные пальцы. – Ещё два волка на тропе войны за право на одиночество – каково вам, ребята, по эту сторону окружённых, но не сломленных? Ричи больше не смотрит на Эдди. Зато на них теперь смотрят все – включая Майка, больше не кажущегося таким веселым. – Э-э, – Эдди откашливается, косится на побледневшего Ричи и выпрямляется вместе с ним. В голове блаженно и совершенно неуместно пусто; он думает о том, что сказать, чтобы не выдать себя – и не обмануть тоже; он думает о том, что прямо сейчас немного ненавидит Одру, но она продолжает ухмыляться, и чёрт бы её побрал, – ну… картонные сердечки – отстой… – Бля, да! – вскрикивает Майк, подставляя ладонь для хлопка. Эдди подчиняется, вновь поглядывая на Ричи, и от его неправильной, неровно приклеенной к лицу улыбки что-то в желудке переворачивается и не встаёт на место. Ричи колупает несуществующую этикетку на стакане и больше не смотрит на него. Совсем. – Я считаю, что… это отличный повод проявить толерантность к песням, раздражающим прочие триста шестьдесят четыре дня в году, – он указывает на диджейскую стойку и поднимается так резко, что Бен едва не скатывается в проход вслед за ним. – Пойду закажу одну. – Я с тобой! – тут же вскакивает Хэнском. За столом вдруг становится значительно свободнее – и так тихо и неуютно, что колено Эдди начинает подскакивать верх-вниз. Одра щурится им в спины и лениво помешивает оставшийся от коктейля лед соломинкой. – Странный он… – Под стать вопросам, – Эдди сжимает челюсть и собирает пустую тару, покупая себе время в баре. – Секс на пляже для одинокой волчицы?.. Филлипс кривится и демонстрирует средний палец, на что он отвечает самым широким оскалом из своего арсенала. Она фыркает и смеётся – другие смеются с ней, и Эдди спешит ретироваться, позволяя атмосфере разрядиться естественным путем. Разрядка не помешала бы и ему. Желательно, алкогольная. Но Ричи в противоположном конце помещения громко заливается над чем-то, сказанным Беном, всем телом, открыто и заразительно – и Эдди заказывает чистый тоник, морщась от горечи и выбирая сублимацию через хандру. По крайней мере, с этим он умеет работать. – …чувак… помнишь, когда это место было кинотеатром? – Майк качает головой и обнимает Эдди за плечи. – И как мы однажды завалились сюда после уроков на марафон «Челюстей» тайком от Сони, а потом придумали для неё какую-то чушь про групповой проект… – А потом она нашла мой входной талон. Пришлось сказать, что мы были на ретроспективе «Грязных танцев»… – Эдди смеётся и ёжится от воспоминаний. – Это ей не пришлось по душе тоже. – Гонишь! – гогочет Хэнлон, прикладываясь к бутылке. – Выходит, лекции об угрозах для детской психики избежать не удалось? – Да… – перед внутренним взором Эдди материализуется клетчатая клеенка с кухонного стола, чуть примятая тарелкой со стынущим ужином. Где-то на периферии голос матери увещевает его о дурном влиянии этих негодных мальчишек и грядущих экзаменах, пока он зачарованно наблюдает за кружащейся в косых солнечных лучах пылью и думает о том времени, когда вырвется на волю и сможет проводить в кино всё свободное время. В груди привычно тянет – тоскливо и отболевше, как тянет от воспоминаний о далёком прошлом, в которое временами так иррационально и необъяснимо хочется вернуться, каким бы паршивым оно ни было. Боже, иногда он скучает по ней так сильно. – По крайней мере, маме нравился Патрик Суэйзи. – Чёрт возьми, и куда всё делось? – Ну, кинотеатр всё ещё здесь – просто здание достроили, да и «Алладина» вытеснил филиал какого-то бостонского монополиста. Удивительно, что он вообще продержался так долго, продавая билеты на «Челюсти» тринадцатилеткам… – Нет, бро… куда делись мы? Каспбрак удивлённо разворачивается к Майку, и – ну, конечно. За минувшие полчаса он сам успел совершить полтора рейда к бару, пока другие поочередно отжимали друг у друга микрофон – Майк, в особенности, отличился дважды, второй раз даже уболтав Стэна на блядских Путников в Ночи Синатры и почти спровоцировав сердечный приступ и без того исчерпавшего дневной лимит потрясений Билла. В какой-то момент сваливший было Клэй вернулся, чтобы добить всех грёбаными Лед Зеппелин (я убью его, сказал Эдди на пятой минуте Stairway to Heaven; я убью себя, парировал Стэнли на седьмой), и происходящее вышло за рамки адекватности. Сейчас глаза Хэнлона, подёрнутые пьяно-сентиментальной дымкой, ищут отклика в глазах трагически трезвого Эдди, и тот, усмехаясь в ладонь, хлопает его по руке в качестве единственно доступной с учетом разницы в их состояниях формы поддержки. Он старается, окей? – Мы всё ещё здесь, – Майк вздыхает с такой невыразимой печалью, что Эдди приходится закусить язык, чтобы не расхохотаться, – просто… более заёбаны работой. – Да и кино нынче паршивое, – согласно гудит Хэнлон, прижимая бутылку к сердцу. – Вот теперь ты звучишь как Лерой. – Заткнись! – Заткнитесь оба, – шикает на них Одра, вздыхая тоже – с не меньшей печалью – и возвращаясь к лицезрению грузно опирающегося на стойку с микрофоном Билла. – And the songbirds are singing, like they know the score… – Денбро наклоняется назад, хрипло втягивая воздух, и чуть покачивается на месте, – And I love you, I love you, I love you like never before... – Иисусе, – Одра опорожняет бокал и подзывает бармена, заправляя зонтик себе за ухо, – я так блядски одинока… – Разве не в этом был смысл? – Эдди закатывает глаза и вскидывает кулак с притворным энтузиазмом. – Успех!.. – Да, но какой ценой?.. Все мои усилия насмарку. Она вяло жестикулирует в сторону столика, где Стэнли, откровенно игнорирующий оживлённые дебаты между Ричи, Доном и Бев, неотрывно следит за каждым движением Билла с чуть приоткрытым ртом. Майк присвистывает, и Филлипс прячет улыбку у него в плече. – Думаю, не стоило и стараться, – бормочет Эдди, испытывая лёгкое дежавю. – Не недооценивай мою мощь, Каспбрак. Если бы я захотела… – хмыкает Одра, и Майк, смеясь, приобнимает её за талию. – Никто не сомневается. Он просто… завидует. Эдди оступается от удивления и соединяет руки перед собой, искренне надеясь, что его взгляд кристально четко транслирует Хэнлону, какой он говнюк. – Вот как? И чему? – Тому, что всех кандидатов для насмешек разобрали без тебя, – победоносно улыбается Одра, принимаясь за новый коктейль, – а это значит… – …что я оставляю вас куковать здесь вдвоем на радость толпе голодных сводников. Адьос! Он разворачивается и направляется к столу, злорадно ухмыляясь возмущённым выкрикам в спину, и чуть не запинается, когда Билл, всё ещё смущённо кивающий на аплодисменты, заваливается на диванчик рядом со Стэном, а тот вдруг притягивает его к себе ради стремительного, короткого, но оттого не менее безошибочного поцелуя. Все происходит действительно быстро – сидящая ближе всех к ним Беверли успевает договорить что-бы-там-она-ни-говорила, прежде чем до неё доходит, что именно произошло, после чего она коротко вскрикивает и хихикает в ладонь. В караоке к этому часу не осталось практически никого кроме них; бармены в дурацких форменных шляпах нерасторопно возятся с заказами, лысеющий диджей залипает в телефон с редкими перерывами на правку плейлиста, немногочисленные полупьяные гости расползлись по помещению, создавая иллюзию толпы; здесь громко, душно и действительно, действительно темно, но Эдди все ещё обрабатывает увиденное к тому моменту, как всё возвращается к относительной норме. Бен, смеясь, хлопает Билла по плечу, тот смеётся в ответ, краснея и беря Стэна за руку; Стэн выглядит невероятно довольным собой, кивая Ричи, который буквально светится от восторга. Не то чтобы никто ни о чем не догадывался – не то чтобы Билл и Стэн не были очевидными, ради всего святого, да и секреты в этой школе долго не живут, – но Эдди никогда не видел подобного в Дерри. Давным-давно, в детстве, как-то стал свидетелем заварушки на летней ярмарке с участием банды Бауэрса и пары приезжих студентов колледжа – те были на пару лет старше Генри, но все равно поспешили ретироваться от греха подальше. Всё иначе здесь и сейчас; они в безопасности, и они старше, и Бауэрс наверняка поёт серенады бутылке в фамильной халупе на отшибе города, но Эдди – Эдди будто снова пятнадцать, и он не может пошевелиться, и это всё просто… слишком. В конце концов, может, Адриан был прав тогда, на Зимнем балу – он и сейчас не кажется удивлённым, нашёптывая что-то Дону на ухо и нелепо поигрывая бровями. Все будто в своей блядской стихии, пока Эдди кажется, что его кропотливо выстроенный мир идёт трещинами. Ему неспокойно и зудяще-страшно, но он смотрит на своих друзей, на их улыбки и сверкающие глаза, и чувствует, как собственный восторг сокрушительной волной поднимается откуда-то из недр самой его сути. Это сломает его. Всё, что он строил, всё, чем он жил, всё, во что верил. Он не должен радоваться этому так сильно – черт возьми, он должен быть в ужасе… Ричи ловит его взгляд. Диджей объявляет следующую песню. – О! Это наша! – Беверли хватает Бена за руку и тащит к сцене, вновь наводя суматоху среди сидящих. Ошеломлённый и взвинченный одновременно, Эдди опускается на освободившееся место – только для того, чтобы подпрыгнуть от неожиданности из-за того, как с первыми аккордами Ричи хватается за голову и едва не опрокидывает половину стаканов. – Не может, блять, быть! – выдает он – и Стэн. Правда, из уст последнего это звучит как предсмертный стон. Эдди с непониманием зыркает на Билла. Тот жмёт плечами и чешет в затылке. Ричи медленно разворачивается к Урису с около-маниакальной гримасой заправского садиста. – Стэнли, да!.. – Стэнли, нет, – тот закрывает лицо и шумно выдыхает, упираясь локтями в стол. – Даже не смотри на меня. – Откуда ты знаешь, что я смотрю на тебя, если ты не смотришь на меня? – мычит Ричи, начиная пританцовывать под партию Бена. – Я хотел бы не видеть тебя больше никогда, спасибо. – Брешешь. Стэн устало выглядывает поверх сомкнутых пальцев, и Ричи удовлетворённо скалится, а затем открывает рот и беззвучно проговаривает вслед за Хэнскомом: – Standin' here beside you, want so much to give you – this love in my heart that I'm feeling for you… Прижав ладони к сердцу, он резким движением указывает на Стэна – который, разумеется, игнорирует его, продолжая испепелять взглядом. Воодушевленность Ричи сменяется утрированным разочарованием, но он быстро берёт себя в руки – и ставит на ноги, – не переставая двигаться и шевелить губами вместе с Бев. – ...put your hand in my hand, baby, don't ever look back… – А что здесь происходит? – неуверенно тянет примостившийся рядом Адриан, вынуждая Эдди оторваться от шоу. – А что, похоже, будто я в курсе? – Ну… – Меллон жуёт губу, поочередно глядя то на него, то на Ричи, – подумал, вы можете обладать некоторыми… инсайтами. – Мой совет: поменьше думай. Они оба дёргаются, когда Ричи вскакивает на свободный стул и разводит руки в стороны, выкручивая драматичность на максимум. – And we can build this dream together, standing strong forever, nothing's gonna stop us now!.. На сцене Беверли едва не срывается на смех, наблюдая за их столом, и прижимается к Бену, методично следящему за отмеряющим текст на экране попрыгунчиком. – Это просто… тупая традиция. Тупая и изжившая себя! – Стэн наконец опускает ладони и недобро косится на Ричи, экспрессивно демонстрирующего свое видение мы-всегда-будем-друг-у-друга-части. – Мы как-то были у Ричи, и его родители танцевали под эту песню – не так, а… нормально. Потом этот гений стащил пластинку в свою комнату, и мы попробовали воскресить увиденное. Нам было по двенадцать. Вышло паршиво. Но одним разом не ограничилось. Конец истории. – Миленько, – усмехается Адриан, пока Ричи ловит невидимым лассо подошедшего Майка и притягивается к нему, не переставая танцевать. – Это… и п-правда мило, – Билл, словно извиняясь, касается плеча Стэна, но тот лишь роняет голову на грудь и вздыхает с едва заметной улыбкой. – Это помогало мне тогда. Нам обоим, наверное. Возобновивший наступление Ричи складывается едва ли не пополам, чтобы заглянуть Стэнли в лицо. Тот следит за ним исподлобья, и уголок его губ упрямо тянется вверх. – Whatever it takes is what I'm gonna do... Он сдаётся. Разумеется, сдаётся. – Let 'em say we're crazy. What do they know?.. Ричи подаётся назад и хохочет, победно хлопая в ладоши, пока Стэн, распаляясь, приходит в движение и уверенно выбирается из-за стола. Адриан роняет нечто нечленораздельное и удаляется на поиски кого-то, кто звучит как единственный нормальный человек в этом цирке, Майк пытается осилить арахис, но давится новым приступом смеха раньше, чем доносит его до рта, у Билла пиво идет носом, а Бев и Бен, обнявшись, качаются из стороны в сторону и больше кричат, чем на самом деле поют. Припев начинается с чего-то около-синхронного и перетекает в бридж; Стэн, к этому моменту растрёпанный до небывалой для него степени, сопровождает жестикуляцией все игнорируемые Беверли мелизмы, Ричи прикладывает палец к уху, с правдоподобным усердием вытягивая длинную ноту Бена; они приближаются к кульминации и друг к другу, почти сталкиваясь носами, а затем берясь за руки и сливаясь в танце на проигрыше. Откуда-то со сцены раздаётся свист, и Эдди слышит, как Одра причитает о том, что ей нужно выпить ещё, чтобы вынести это дерьмо, но это всё – где-то там, фоном. Эдди сейчас – открытая рана, в лучшем и худшем из возможных смыслов. Он смотрит на Ричи – на его совершенную, чистейшую форму, на квинтэссенцию открытости, дурачества, ослепительного света, любви к окружающим и к миру, всего, что есть в нём и что есть он – и не может перестать. Он смотрит на Ричи, и его переполненное сердце сжимается-сжимается-сжимается. Их взгляды встречаются на затихающему теперь-нас-ничто-не-остановит, и на мгновение Эдди кажется, что Ричи имеет это в виду. Что его улыбка смягчается не просто так. Что всё это значит для него то же, что значит для Эдди. – Эм… дальше, – диджей прочищает горло, пытаясь перекричать аплодисменты, – Love Shack. – Здесь! – вскидывается Ричи, направляясь к сцене спиной вперед. – Бэк-вокалисты! Мне нужны бэк-вокалисты… Майк всё-таки давится орешками. – Да буквально вся песня держится на бэк-вокалистах!.. – Вот почему она идеальна для меня! – Ричи дёргает себя за мочку уха и салютует ему с ухмылкой профессионального засранца. – Ты! – всё ещё запыхавшаяся Бев хватает Эдди за руку и тянет за собой. – Идёшь со мной! Возражения не принимаются! Эдди смеётся и сжимает её пальцы. Его сердце сжимается-сжимается-сжимается тоже. – Возражений нет. Беверли кажется удивлённой – но не настолько удивлённой, как Ричи, уже взявшийся за микрофон. Он таращится на них – в частности на Эдди – со смесью шока и того самого восторга, подстёгивающего и заставляющего забыть обо всем. О том, что они в чёртовом Дерри, о том, что его стажёр где-то в зале и, вполне вероятно, прямо сейчас записывает на него видео-компромат, о том, что Ричи не знает того, что знает Эдди, и о том, как он хочет об этом рассказать, но не знает, как. Все это не имеет значения прямо сейчас. Прямо сейчас Ричи сутулится над стойкой и щёлкает по оправе очков, широко улыбаясь свистящему Бену. – If you see a faded sign at the side of the road that says fifteen miles to the… Он разворачивается и указывает на них. Эдди подмигивает Беверли, обнимает её за талию и прижимает крепче к себе, делясь микрофоном и секретом о том, как стучит его сердце. – …lo-o-o-ove shack! Откровенно говоря, Эдди никогда не считал себя достойным певцом. Он уже и не помнит, когда делал это на людях – предрассветные посиделки с Бев в нове Фрэнка с его же пленками не в счёт, хотя ей пару раз удалось вытащить его в этот самый бар до свадьбы с Беном. Однако ничто человеческое не чуждо даже главной сучке Дерри, и в хорошие дни Эдди мог обнаружить себя подвывающим какой-нибудь попсовой песне на радио за домашними делами. Хороших дней в последнее время стало больше. Хороших песен на кассете Бена тоже оказалось немало. Как бы то ни было, когда он затягивает о том, как мчится по шоссе в Атланте в поисках любовного гнёздышка, и рот Ричи натурально распахивается, испытываемая им эйфория развеивает любые сомнения в собственных силах. А потом Ричи улыбается ему той самой Эдди-улыбкой – за долю секунды до того, как развернуться к залу и перевести её в полный круги-на-воде-мод, выкидывая руку в направлении их столика. – …So hurry up and bring your jukebox money!.. И, может, он в конце концов не врал о своем амплуа Пегого Дудочника, потому что их друзья с возбуждёнными криками толпой вываливаются на танцпол перед сценой, пугая диджея до того, что тот почти роняет телефон под пульт. И, может, Майк не врал тоже, потому что Эдди с Бев приходится отдуваться весь второй куплет, пока Ричи, валяя дурака, скачет вокруг них, грозясь обвязать шнуром микрофона. Может, всё это так, но Эдди плевать: Ричи ныряет в пространство между их с Бев головами, устраиваясь подбородком на её плече, и увещевает о клёвой маленькой лачужке и о том, как вся она дрожит; Эдди дрожит тоже, ощущая тёплое дыхание кромкой ушной раковины, но Марш хохочет где-то совсем рядом, и остальные смеются тоже, по очереди отплясывая в общем кольце, и ему легко и весело – в абсолютной степени, без но и кроме, так, как не было бесконечно давно. Так, как бывает только с Ричи. Спад в динамике песни наступает быстрее, чем он ожидает. Каким-то образом умудрившийся обзавестись дурацким барменским котелком Ричи прикладывает палец к губам и чуть приседает, побуждая танцующих последовать его примеру. Они все знают, к чему идет дело. Бев знает тоже. Бев знает и дёргает Эдди на себя с не предвещающей ничего хорошего усмешкой. – Чур часть про крышу твоя, – шипит она, отодвинув стойку, и Эдди фыркает от неожиданности, подаваясь назад. – Ни за что! – Не обсуждается, – Бев подмигивает ему – и, не оставляя времени для ответа, возвращает микрофон на место. – Bang, bang, bang on the door, baby!.. Эта женщина. – Knock a little louder, baby… – шепчет Ричи, почти задевая носом его висок, и Эдди думает: к чёрту. Гори оно всё. Сарай, хата, грёбаная клёвая маленькая лачуга и всё, что он возвёл против себя самого. Он присоединяется к Бев – и к толпе, голосящей вместе с ними; они стучат-стучат-стучат всё громче и громче, почти перебивая сердце Эдди, почти втаптывая его страх в дощатый танцпол, почти сливаясь в единую живую бурлящую массу из голосов, улыбок и объятий. – …On the door, baby!.. – Bang, bang!.. – откликаются Эдди и Бев, после чего всё происходит слишком быстро для того, чтобы думать в принципе. Марш выгибает бровь и отпихивает его назад, к центру сцены, к Ричи, так, что они едва не сталкиваются, замирая в полу-футе друг от друга, глаза в глаза, носки ботинок к носкам ботинок, грудь к груди с микрофоном между. Ричи удивлённо скалится, сгибаясь и наклоняя голову к плечу. – You're what?! – Ti-i-i-in roof… – кричит Эдди, не сдерживая улыбки, когда в этих самых тёмных глазах вновь вспыхивает оно –яркое и совершенно, безошибочно, абсолютно точно недвусмысленное. Он вздыхает – одновременно с Ричи – и смотрит на него сквозь ресницы, задаваясь вопросом, чувствует ли тот, как стучит-стучит-стучит его сердце, – …rusted! С лёгкой руки Каспбрака разделяющий их микрофон под визг фидбэка улетает куда-то в сторону и в конце концов оказывается у Майка. Сцена заполняется – Эдди слышит это, ощущает в воздухе, – но на один короткий миг есть только он и Ричи, так близко, что упавшие на лоб волосы шевелятся от дыхания друг друга, так близко, что запах просачивается под кожу, и он может сказать наверняка, что Ричи тоже трезв; так близко, что призрачный зуд от контакта с щетиной обжигает щёку, и Эдди кажется, что он вот-вот распадётся на атомы. Всё это уже было, но мир вокруг был синим хаосом, а Эдди – потерянным в нём пилигримом без цели и дороги домой. Всё иначе теперь. Зрачки Ричи расширившиеся и неспокойные, не испуганные, но ищущие. Его улыбка тает, но не растворяется; сигнальный флажок, от которого губы Эдди начинают гореть в предвкушении; он неосознанно качается вперед – и миг обрывается, рассыпаясь мешаниной звуков и пятен. Совсем рядом Майк продолжает партию соло, Дон и Адриан подключаются к Бев; Одра хватает Эдди за шею, оттягивая к Биллу и Стэну, пока Бен виснет на шее Тозиера и отбирает у него шляпу, но сцена в баре до смешного крошечная, и они всё еще близко, когда тот, оторопело поправляя очки, криво усмехается и качает головой, выдавая неожиданно хриплое и надтреснутое, перекрывающее музыку: – Ты сказал, что не поёшь! Эдди закусывает щеку, но улыбка оказывается сильнее. И к чёрту. – Но ведь не говорил, что не умею! Ричи смеётся, и он смеётся с ним. Песня достигает неминуемого конца, ритм проседает, затормаживает время, высекает момент в памяти, и Майк вкрадчиво басит об объятиях-и-поцелуях-и-танцах-и-любви в чёртовой лачуге под только зарождающийся аккомпанемент аплодисментов и одобрительных выкриков; сердце Эдди стучит-стучит-стучит, не сбавляя темпа; Ричи всё ещё смотрит на него так, Ричи всё ещё улыбается ему так, и мир вокруг оранжево-жёлтый, и всё хорошо. Даже если это всё, над чем ему доведётся работать – Эдди счастлив. – Уверен, что дойдёшь сам? – Бев кутается плотнее в расстёгнутое пальто, пока Бен занимает водительское место. – Да, мам, – он закатывает глаза и фыркает, зарабатывая шлепок по руке. – Серьезно, всё путём. Тут идти-то всего пару кварталов. И на этот раз я в здравом уме. – И в сопровождении телохранителя, – Марш ухмыляется, кивая ему за спину, и Эдди оборачивается ко входу в бар, где Ричи с сигаретой в зубах прощается со Стэном и Биллом – если то, как Денбро стискивает его в объятиях, явно не намереваясь отпускать, можно назвать прощанием. Поверх плеча Билла Ричи ловит взгляд Эдди. Дым выползает из его ноздрей и взвинчивается к небу, рассеиваясь в свете фонаря. Эдди запинается на вздохе и вновь смотрит на Бев. – Разве что до ближайшего перекрёстка. Беверли поджимает губы, но ничего не отвечает, вместо этого обнимая его и прижимаясь губами к скуле. – Сегодня был чудесный день. Спасибо. – Спасибо тебе за то, что он был в принципе, – шепчет он, жмурясь и чуть зарываясь носом в её волосы. – Ну, я всё-таки не господь бог… – она смеётся, отстраняясь, и мягко проводит ладонью по щеке Эдди. В её глазах мелькает что-то вроде беспокойства-со-знаком-плюс. Забота, Эдди. Так выглядит здоровая забота. – Пообещай мне быть… добрее к себе, хорошо? Он готов поклясться, что ощущает затылком ещё один взгляд. Его сердце стучит-стучит-стучит прямо о молнию куртки. – Понятия не имею, о чём ты говоришь. – Это не отказ, а значит, меня устраивает, – она улыбается и щипает его перед тем, как убрать руку и шагнуть к машине. – Увидимся в понедельник? – Всенепременно. Давай, не заставляй свой сон красоты ждать. – Уно реверс, милый. Хруст снега под шинами подводит черту под отгоревшей вечеринкой, оставляя лишь невнятную пульсацию музыки за дверью бывшего «Алладина». Но всё это меркнет на фоне другого звука – приближающегося, гипнотизирующего, просачивающегося под одежду и расползающегося по спине Эдди мурашками. – Готов? – шаги стихают, и Эдди прикрывает глаза перед тем, как улыбнуться и развернуться к Ричи. – Готов. Ричи улыбается тоже, поддевая подбородком шарф – тот, что Эдди повязал ему во дворе собственного дома. Ветер ерошит непокрытые волосы, высвеченные всё тем же фонарём, и сердце Эдди стучит быстрее. Это будет долгий путь. Долгий – и слишком короткий. – …Чувак, да ты чуть не прибил несчастного диджея, когда швырнул в него микрофон! Бедняга мог лишиться последних волос… – Во-первых, я не швырял микрофон в него – и вообще, какого чёрта? Ты этого не видел! – Да, но видел Майк – спасший тебя от срока за непреднамеренное убийство, кстати, – а он весьма неплохой рассказчик… – Хуязчик. Что ж не прыгнул к нему на хвост за такие истории? – Брось, Спагетти. Если мне нужна история – я именно там, где должен быть. Замерев посреди дороги, Эдди шумно вздыхает и сдавливает переносицу под свистящее хихиканье остановившегося вслед за ним Ричи. – Я, блять, терпеть тебя не могу, – бубнит он, улыбаясь в кулак. Ричи щурится, слегка наклоняя голову на бок, и веселье в его глазах пробивает оборону Эдди. – Неправда. Неправда, думает он, но вслух не говорит, боясь сболтнуть что-нибудь ещё – что-то, что обязательно всё испортит, что-то, о чём он будет жалеть, что-то, что спугнёт зыбкий морок покоя, невесомо укрывший его плечи. Он ведь всё ещё трус, в конце концов. Нагнав Ричи, он прячет руки в карманы, сжимая пальцы в кулаки. Их локти слегка соприкасаются при ходьбе, и это похоже на пытку – вполне осознанную, учитывая, как Эдди подстраивает свой шаг так, чтобы касаться чаще. Трус и мазохист. Чемпионское комбо. Ричи сталкивает их локти намеренно. Эдди вздрагивает, подавляя рефлекторный порыв прижаться теснее. – Что там «во-вторых»? – М-м… во-вторых, возможно, если бы долбаный диджей не залипал весь вечер в телефон, неопознанные летающие объекты не представляли бы угрозы для его жизни и здоровья. – Хэй, он мог проверять что-то важное в соцсетях – слышал о таких? – Ради всего святого, за чем можно следить четыре часа подряд? За трансляцией взлома Пентагона? – Ричи цокает, и Эдди пихает его локтем – тоже намеренно, и, возможно, чуть сильнее необходимого. – И я есть на Фэйсбуке, умник. Мы, типа, френдимся. – Иисусе… никогда больше не говори этого вслух. – Захлопнись, френд. Закусив губу, Эдди сдаётся и кривится, невольно смеясь вместе с Ричи. Тот поддевает очки, стирая несуществующие слёзы, и чёрт побери, какой же он придурок – и как Эдди не хочет, чтобы эта дорога кончалась. – Опыт подсказывает, что имеется ещё и «в-третьих». – В-третьих, выбери ты эту песню до финального дивертисмента Клэя, я бы откалибровал бросок, чтобы избавить всех от несчастных Лед Зеппелин. – Хренова Лестница в Рай… то есть, я уважаю этих ребят, но блядские восемь минут… – Я знаю! – …помноженные на певца с весьма слабой претензией на музыкальный слух… – Я знаю!.. – За восемь минут можно исповедаться за все свои грехи. – Или поведать о них первому попавшемуся незнакомцу в чистилище. – Он секси? – Кт-… это важно?! Лицо Ричи принимает искренне задумчивое выражение. Он косится на Эдди. Эдди закатывает глаза. – Это… значительно облегчает задачу. – Да неужели? – Окей, может и нет – я не знаю, ладно? – Тогда дай знать, когда попробуешь. Ричи торжественно салютует и слегка поскальзывается, но Эдди хватает его за предплечье – немного слишком быстро и, в общем-то, совсем не обязательно; однако тот всё равно благодарно улыбается, и он кивает, засовывая руки глубже в карманы. – Есть проблема, – Ричи кашляет в ответ на вопросительный взгляд и рассеянно елозит кончиком носа по кромке шарфа. Эдди прячет дрожащий выдох в своём. – М-м? – Убийство вышло бы преднамеренным. И срок бóльшим. – Дерьмово… с другой стороны, можно было бы подрабатывать написанием гастрономических обзоров на тюремный рацион… – Как насчёт передачек? Я думал, тебе понравились спагетти… Спагетти. Каламбур не просто задуман – он мигает грёбаным неоном в ночи над их головами, но Эдди игнорирует его. Лёгкий, едва заметный румянец на щеках Ричи куда интереснее. – Всё так. Хотя, знаешь, немного овощей ещё никому не вредило… – Хватит… теперь ты звучишь как Мэг Тозиер, – Ричи морщится, хотя его глаза всё также сверкают этим весельем – заразительным, пьянящим, щекочущим горло и потрескивающим не языке. Эдди смеётся, оглядываясь, чтобы убедиться в отсутствии машин, когда до него внезапно доходит. – Мы… прошли поворот к твоему дому. – Всё так, – улыбается Ричи, продолжая смотреть себе под ноги. И – ладно. Эдди ведь хотел отсрочки. Он справится. Надо только взять себя в руки. Давай, Каспбрак. Не думай. Иди по ветру. Дыши. Один – два – два-с-половиной… – В понедельник твой фанклуб придёт в ярость. О, да какого хрена! Брови Ричи подскакивают вверх. – Пардон? – Ну, знаешь… это, – Эдди обрисовывает воздух вокруг своего лица и правда, правда старается не морщиться. Короткий заглушённый шарфом смешок подсказывает, что он не особо преуспел. – Ничто не вечно под луной… но с фанклубом ты, конечно, перегнул. – После тех хвалебных песен, что твоей бороде воспевали по радио? Вряд ли. – Так ты… слушаешь эфиры, ха? Безобидный, казалось бы, вопрос – вот только Эдди не может понять, кот в этом ящике или надежда. Он мог бы вскрыть его прямо сейчас, сорвать пломбу, как пластырь, скрестив пальцы на удачу, но… Но Ричи косится на него – живое воплощение уязвимости, тёмные глаза за толстым линзами поверх шерстяного кокона, растрёпанные волосы и серебристые от инея ресницы – и переполненное сердце Эдди сжимается. – …иногда, – он шмыгает носом и болезненно впивается ногтями в кожу ладоней, наказывая себя за трусость. – Так, хм… была ли какая-то причина для смены имиджа? – Может, я наконец дотащил свою тушу до магазина бытовой техники и закупился батарейками для бритвы? – Хорошая попытка, но нет. Эдди вполоборота наблюдает за тем, как Ричи картинно вздыхает, запрокидывая голову к небу. – Экскурсия в портлендский музей, помнишь? В разделе о коренных индейцах тот мутный тип говорил об их быте и традициях и… о том, что они считали волосы источником силы и могущества. Поэтому состригали только в случае утраты близких, скорби или другого травмирующего события. Иногда в качестве символа перемен… или нового начала. Так что можешь назвать это своеобразным зовом предков. – И… что это значит для тебя? В тишине улицы скрип снега под подошвами звучит как часовой механизм – ровный, невозмутимый, инертный. Полная противоположность Эдди, ждущего чего-то – то ли взрыва, то ли звонка будильника. Он проводит языком по губам и на пробу смотрит на Ричи, слабо улыбающегося собственным мыслям. – Хочется думать, что последнее, – он улыбается шире и смотрит в ответ. У Эдди жжёт глаза, как если бы он долго таращился на солнце, и это так тупо и бессмысленно, что он сдавленно фыркает, качая головой. – Поверить не могу, что ты правда слушал Перси. Кривясь, Ричи поддевает очки и поводит плечами. – Жизнь и так наказала его, дав такое имя. Решил сжалиться и уделить минутку внимания. – А говорил, экскурсия дерьмо… – И всё ещё так считаю. Но бедные угнетённые индейцы не виноваты в том, что судьба их истории оказалась в руках паршивого гида… Эдди стонет, выпуская облако пара в чёрную бездну. – Ты такой засранец… – Засранец, слушающий экскурсоводов, спасибо. – Невероятно. Откуда такая любовь к истории? – Ну, чего только не сделаешь, чтобы впечатлить парня. И всё. Ричи смеётся, словно шутка вышла особенно удачной – и, наверное, так и есть, ведь он смеётся тоже, но сжавшееся переполненное сердце вдруг расширяется до объёма грудной клетки, и ему тесно, так тесно внутри, что Эдди готов закричать – или заплакать – или схватить Ричи за полы куртки и вдолбить в его умную, но такую глупую, глупую голову мысль о том, что он не может говорить подобные вещи, если они ничего не значат. Он не делает ничего из этого. Оно, переполнившее сердце и разлившееся по телу, от кончиков пальцев ног до самой макушки, вылупляется ямкой на щеке, развязывает язык, выталкивает наружу засидевшуюся взаперти не обкатанную толком искренность. – Тебе не нужно делать ничего такого. Ну, знаешь… чтобы впечатлять. – Вот как, – шепчет Ричи после заминки – такой же смущённый и вместе с тем воодушевлённый, каким Эдди себя чувствует. Непостижимый образ для кого-то вызывающе громкого и занимающего собой всё доступное пространство – и такой открытый, подлинный, болезненно правдивый. – М-хм. Сам посуди: стоило только отпустить бороду – и какой ажиотаж… – Да далась тебе эта борода, – Ричи цыкает, с досадой потирая бровь, – радовался бы, раз уж так её ненавидел. Всё, почила! Конец эпохи! На мгновение Эдди теряется, и – что он вообще должен ответить? Что, если это было истинной причиной, по которой Ричи сделал то, что сделал – что, конечно, полный бред, но всё же – или всё не так, и он должен отшутиться, чтобы реабилитироваться и вернуть разговор в колею непринуждённой перепалки, пока у него есть время, пока есть эти несчастные ярды до последнего поворота, пока есть надежда сохранить новый порядок вещей до того, как он сам же его и разрушит… Шелест внезапно начавшегося снегопада заставляет Эдди вздрогнуть и осознать затянувшуюся паузу. Хлопья, крупные и ленивые, невесомо скользят по щекам, путаются в тёмных вихрах Ричи и в петлях его шарфа – шарфа Эдди. Эдди вспоминает о качелях на заднем дворе дома Марш-Хэнскомов. Эдди вспоминает о том, как давно не лжёт себе – и другим – может, за исключением неохотно брошенного красавчик отстрелявшемуся с грёбаными Лед Зеппелин Клэю парой часов ранее. Эдди вспоминает о том, что он всё ещё трус – но это не значит, что он не может быть честен. Вещь, в которой Эдди готов признаться вслух: – Она вполне меня устраивала, – он усмехается и щурится, вглядываясь в очертания знакомой ограды. – Это ведь часть тебя, и всё такое. Ему требуется пара секунд, чтобы заметить, как стихли шаги Ричи. Удивлённый, он оборачивается и находит его замершим с непроницаемым выражением на четыре шага позади. Ричи делает их – эти четыре шага, – останавливается снова и смотрит прямо на него. В него. Эдди не может вздохнуть или отвести взгляд, не может даже придумать, что сказать, и лишь открывает рот, надеясь, что слова найдутся сами. Не находятся. Но это и не нужно. Ричи говорит: – Я собираюсь поцеловать тебя сейчас. Вопрос это или предупредительный сигнал – Эдди не знает и, наверное, не узнает никогда, потому что, когда Ричи касается ледяной ладонью его пылающего лица и наклоняется, соединяя их губы, во всём крошечном каспбраковском мирке вышибает пробки. Они холодные и сухие – губы Ричи, – и подбородок немного колючий, но ничего из этого не имеет значения; руки Эдди всё равно рефлекторно взмывают вверх, и он цепляется за куртку на его груди, и задирает голову так, что шея начинает протестующе ныть, но плевать, плевать на это; что-то коротко и жгуче мажет по скуле, около глаза, а затем становится влажным – и он понимает, что это лёд с ресниц Ричи, и выдыхает в этот поцелуй с такой нуждой и нерастраченной, неудержимой нежностью, что Ричи вздрагивает и выдыхает тоже, и вжимается холодным носом в холодную щёку, и проводит кончиком языка до уголка рта, и останавливается там, и просто есть, ненастойчиво, но уверенно, достаточно для того, чтобы Эдди перетряхнуло и раскрошило в пыль. Что-то не так – с самого начала, с преамбулы взгляда; будто ему снова девятнадцать, и он впервые целуется с парнем – вот только девятнадцатилетний Эдди, захмелевший и злой на весь мир и себя, запершийся с тем первым парнем в спальне родителей хозяина дома, трещащего от набирающего обороты студенческого дебоша, не ощущал и сотой доли этого. Никогда и ничьё прикосновение прежде не действовало на него так, как ладонь Ричи на плече – не давящая и не притягивающая, но заземляющая, удерживающая на месте, в расползающейся по швам реальности. Что-то не так – они не делали этого прежде, не трезвыми, не при свидетелях в виде укутанных снегом спящих домов, не во имя самого действа, без намёка на продолжение, не с таким наивным незапятнанным целомудрием. Что-то не так, и Эдди не может понять, что именно, в безотчётном страхе крепче и крепче стискивая куртку Ричи. Ричи отстраняется в конце концов, и Эдди часто моргает, вбирая–вбирая–вбирая – съехавшие на лоб очки, влажные трепещущие ресницы, губы, потемневшие и изогнутые в призрачной улыбке. Он так красив, что Эдди почти целует его снова – и тогда Ричи отпускает его, отступая назад. Он всё ещё улыбается, но не открывает глаз. Он всё ещё улыбается, разворачиваясь, сутулясь и наощупь зарываясь в шарф. Он всё ещё улыбается – возможно, – пока пелена снега медленно стирает его удаляющуюся фигуру, и Эдди, безмолвно пялящийся ему в спину, перестаёт видеть что-либо кроме бесконечно белого. Онемевший и опустошённый, он бредёт в противоположную сторону, к знакомой деревянной ограде, силясь не думать о том, почему этот поцелуй ощущался как их первый – и последний. Эдди не думает, в полусне избавляясь от верхней одежды в прихожей, швыряя ключи на тумбочку, промазывая и забывая на полу. Не думает, заторможенно шаркая из комнаты в комнату без цели и пункта назначения. Не думает, безжизненно покачиваясь под напором горячих струй, хлещущих по коже и отрезвляющих вместо того, чтобы снять напряжение. Он не думает, добираясь до спальни, заползая под одеяло, жмурясь до слепящих искр на внутренней стороне век. Он надеется, что, если сможет притвориться, что не думает, ночь смилостивится и заберёт его, припрятав от тревог до рассвета. Он забыл, что это никогда не работает так. И стоит ему закрыть глаза – всё, чего он избегал, чем пренебрегал, что контролировал и чего боялся, вырывается на волю. Вы не можете позволить себе быть счастливым, продолжая злиться на себя же, мистер Каспбрак. И не можете продолжать злиться, надеясь двинуться дальше. Невероятное, блять, открытие. Чёрт с ней, с этой концепцией счастья, что бы она ни значила – он вполне доволен и тем, что имеет, а на всё остальное готов закрыть глаза и плыть по течению – готов был до сегодняшнего вечера, дерьмо, что изменилось?.. Фрэнк свалился тогда с пневмонией на целый месяц, и я так злилась, так злилась на него… Ты очень похож на своего отца, Медвежонок. Да уж, это определенно генетическое. Может, он не способен отпустить прошлое и перестать ковырять эволюционировавшее в гнойник чувство вины, потому что злость – то, что лежит в основе самого его существования? Ты не виноват. Это не твоя вина, Эдди, слышишь? Но чья тогда? На кого направить это разъедающее изнутри, разрушающее всё на своем пути нечто, так долго копившееся и не находившее выхода, паразитировавшее, проросшее насквозь? Невозможно сбежать от вины, потому что она здесь. Так как её принять?! – Перестань думать… перестань, блять, думать, – рычит он, подрываясь в поисках отвлечения – любого, какого угодно, лишь бы отключить эти голоса, лишь бы перестать… Оставленный на столе плеер поблескивает серебристым боком в тусклом свете фонарей, пробивающемся сквозь неплотно задёрнутые занавески. Эдди хватает его, путается в наушниках, скрипит зубами, дёргая за непонятно откуда взявшиеся узлы, щёлкает кнопкой открытия кассетника. Плёнка почти полностью смотана на одну катушку, но только почти. Похоже, у него осталась ещё одна песня от Бена. Эдди вновь жмурится и жмёт на продолговатую кнопку с рельефным треугольником. Ждет, отсчитывая шипящие две-с-половиной – туда и обратно, – пока поступь фортепианных аккордов не заполняет собой всё, кроме его чёртовой головы. Он не слышит ничего – только мысли – теперь такие же спутанные, как наушники, такие же тяжёлые, как ритмичные удары по клавишам, такие же неразличимые, как слова, текущие мимо, мимо, мимо него. Он жмурится сильнее, стараясь выцепить хоть что-то, хоть что-нибудь, хоть какой-то… Голос. Я знал, что ты двинутый, Эдс. Меня… всё более чем устраивает. Это ведь часть тебя, и всё такое. Блять. Эдди распахивает глаза и садится в кровати. Ладонь рефлекторно подлетает ко рту – коснуться, вспомнить, пережить снова. Он понимает теперь – понимает, что было не так, и не понимает, почему не понял раньше. Ричи никогда не целовал его первым. До сегодняшнего вечера. Оно и к лучшему, наверное. Если бы каждый раз это ощущалось так, от него давно бы ничего не осталось. Но, возможно, он опоздал – возможно, это уже случилось, возможно, он уже разрушен, возможно, он не найдет пути назад, увязнув в одеяле и одной чертовой идее о том, что это могло бы ощущаться так. Ричи поцеловал его первым. После идиотского порыва на рождественском концерте, после Зимнего бала, после того, как Эдди сказал, что не хотел этого. После того, как они решили оставить всё как есть – он поцеловал его. Будто назло. Будто Эдди какой-то грёбаный гештальт. Будто из них двоих именно Ричи решил наконец поставить точку и двинуться дальше. Что, если это вся любовь, которую ты когда-либо получишь? Плеер вздрагивает в непослушных пальцах. Эдди щурится на крутящиеся колесики катушек за мутной матовой дверцей. What if it hurts like hell? Then it'll hurt like hell. Come on over, come on over here… Он не осознаёт, что вскочил на ноги, пока не ахает от неожиданности, когда болтающийся на сдернутых наушниках волкман ударяет его по коленной чашечке. Он выпутывается из проводов, выпутывается из мешанины мыслей, выпутывается и оказывается в центре комнаты, шумно дышащий, растрёпанный, слишком бодрый для глубокой ночи, слишком взвинченный для бездействия. Хватит с него. Насиделся. Эдди ловит отражение в зеркале у двери – Иисусе, могло бы быть и получше, но, с другой стороны, чего он ждал? Что-то кипит в нём – он видит это, видит в том, как вздымается грудь, в том, как блестят глаза. Не ярость; нечто иное, нечто новое. Нечто, подстёгивающее к выходу, подталкивающее к лестнице, подгоняющее на скрипящих ступенях. Он может быть трусом. Он может быть эгоистом. Он может злиться на себя и не знать, что делать со своим гневом. Он может быть проблемным клиентом, паршивым сыном, хреновым другом и главной сучкой Дерри. Он может попытаться работать над этим – хотя бы над частью, – и он работает, чёрт побери, у него даже, кажется, что-то получается! Он может… наверное, однажды даже быть пресловуто-счастливым… Пообещай мне быть… добрее к себе. …но он не собирается становиться грёбаным закрытым гештальтом. Когда-то давно, в юности, Эдди отыскал способ обрести мимолетное подобие свободы. За годы он успел разочароваться практически во всём – в свободе в том числе, – отчасти, потому что так и не обрёл её на самом деле. Но он всё ещё дорожит этим. Тем, что позволяет ему почувствовать. Поэтому теперь, мечущийся и коротящий, как оголённый провод, от всего того, что он испытывает впервые за свою скучную и весьма заурядную жизнь, Эдди делает именно это. Эдди бежит. План так себе, честно говоря – это он понимает, едва не рухнув в наспех зашнурованных кроссовках на ближайшем повороте. Вероятно, дело в отсутствии плана в принципе. Вероятно, ему бы лучше продумать всё тщательно – тщательнее, чем пункт а – не забыть закрыть дверь; пункт б – постараться не сломать шею. Вероятно, Соня была права, когда учила его, что утро мудрее вечера – только вот он прекрасно осведомлён о том, как утро лишает его последних крох мужества, расчищая место для бесконечной бесплодной рефлексии. Вероятно, мать главного героя того шоу, которым Бев пичкала Эдди в перерывах между эпизодами «Холостяка», также зрела в корень, наставляя, что решения, принятые после двух часов ночи, не приводят ни к чему хорошему. Эдди жалеет, что не прихватил часы. Он знает, что уже давно за полночь – но не насколько давно. Вероятно, истина могла бы его остановить. Вероятно, то, что у него нет часов, к лучшему. Ветер свистит в ушах и царапает кожу, мышцы ног горят с непривычки, но Эдди готов рассмеяться, потому что он впервые бежит куда-то, а не от чего-то. Да, у него нет плана, да, он нарушает все принципы – свои и навязанные кем-то другим, – но, может, так и должно быть. Может, это и есть свобода. Может, больше всех был прав старина Дик, говоря о том, что громкие декларации вовсе не обязательны, и что дело в деталях вроде блядского термоса с блядским супом. Но Эдди не хренов дешифровщик, и он не хочет ждать, пока испечётся какой-нибудь блядский пирог. Эдди больше не хочет ждать. Он рычит, с размаху неловко цепляясь за перила парадной лестницы, чтобы не навернуться на наледи. Ладони саднят, но он лишь скрипит зубами и несётся вверх, вверх, вверх по ступеням – один пролёт, второй, третий, – а затем видит её. Дверь. Тело на адреналиновой тяге совершает последний рывок, и мгновение спустя Эдди с ужасом, растущим в геометрической прогрессии по отношению к отсчитываемым внутренними часами секундам, наблюдает за собственным пальцем, вдавливающим кнопку звонка. Мысли, заглушённые воем ветра, взбрыкивают с новой силой – что, если Ричи спит? что, если он не ответит? что, если его нет дома? что он должен ему сказать? О боже. Что он здесь делает?! Дверь открывается. Часы встают. Стрелка указывает на сектор экспромт. – Ты… засранец! Фантастический, блять, старт. Очевидно, Ричи не спит, хотя свет горит только в прихожей. Разбуженным он не выглядит тоже. И так вечно растрёпанные вихры сейчас в абсолютном беспорядке, явно наведённом длительной и жестокой борьбой с подушкой, очки сидят косо и чуть ниже обычного; он в по-домашнему заношенной одежде и босой, слегка помятый и трогательно-растерянный, но его глаза – большие, беспокойные, воспалённые – выдают всё, что Эдди нужно знать. Он так красив – даже сейчас, особенно сейчас, – что Эдди больно дышать. Ричи распахивает рот. Эдди вскидывает ладонь. – Я не закончил! Так держать, казанова, думает он, подавляя желание удариться головой о бетонную стену. Хуже уже не будет. Ричи послушно захлопывает рот и поправляет очки. Сигнальный флажок. Зелёный свет. Эдди вздыхает – глубоко и решительно, игнорируя боль и свое сжимающееся-сжимающееся-сжимающееся сердце. – Ты… не можешь так поступать. Какого хрена?! Ты… ушёл, просто, мать твою, ушёл, чтобы – что? Чтобы завтра мы сделали вид, что ничего не было?! – Послезавтра. Технически, – Ричи тихо шмыгает носом и наступает одной ступнёй на другую. – Потому что завтра выходной и… – Я не закончил! Эдди буквально слышит, как клацают зубы Ричи. Отлично. – Это… чёрт возьми, я знаю, что я сам далеко не подарок – со всей этой перманентной хмуростью, и свитерами, и агрессивной чешской фамилией, и что-там-ещё ты обо мне думаешь. Поверь, я думаю о себе в сотни раз хуже, но это – это просто, блять, несправедливо! Ты, знаешь ли, не лучше – грёбаный… бард недоделанный, коллекционирующий худшие рубашки в истории человечества, шутящий, как пятиклассник, воспитанный в притоне, ворующий кружки и не вытаскивающий ложку из кофе, а потом удивляющийся тому, что она бьётся о долбаные очки. И бакенбарды у тебя слишком длинные! И «Звёздные войны» отстой!.. Прямо посреди тирады до Эдди вдруг доходит, как нелепо он выглядит – всё ещё в пижамных штанах, расстегнутой куртке и мокрых от снега кроссовках, взъерошенный, наверняка раскрасневшийся, шипящий, как змея, дабы выразить всё своё негодование, не всполошив при этом соседей. Клоун. Настоящий клоун. Он думает, что они друг друга стоят. Его сердце сжимается. – Я… – Эдди хрипло давится на новом вдохе – что-то щёлкает в горле, и он жмурится, считая до двух с половиной, пока тревога не сбавляет обороты, сворачиваясь где-то в желудке. – Я знаю, что тоже сбегал, уходил без объяснений, просил оставить всё в прошлом, да и вообще вёл себя как последний мудак – я знаю, и мне жаль. Мне правда, правда жаль, Ричи. Это всё, что у меня есть, и я надеюсь, что однажды ты сможешь меня простить. Я ничерта не понимал – мне потребовалась хренова уйма времени, чтобы понять хоть что-то, и я до сих пор не уверен, что понял всё, но – но есть одна вещь… одна вещь, в которой я уверен точно. Лицо Ричи отражает столько всего, что вычленить что-нибудь конкретное кажется невозможным. Эдди теряется – и хватается за внешнюю ручку двери, чтобы не потерять суть. – Не знаю, во что всё выльется и чем закончится, чего ждать от этого – и чего ждёшь от этого ты, – но… я знаю, что хочу проснуться рядом с тобой. Если ты тоже этого хочешь. Ставшая липкой ладонь соскальзывает с набалдашника, и Эдди проводит ею по ткани трико, чуть пошатываясь от накатившего облегчения и тут же вытеснившей его слабости. Ричи смотрит на него – как смотрел всё это время – и не произносит ни слова. Эдди с тоской думает о том, как будет плестись обратно по холоду в грёбаных пижамных штанах и начинающих отвратительно хлюпать кроссовках. Он понимает вдруг, что не помнит, закрыл ли дверь дома, но эта мысль гаснет вместе с остальными под тяжёлым нечитаемым взглядом. Ну, хоть шею не сломал, и на том спасибо. Ричи проводит языком по губам. – Я… могу говорить? Эдди негромко фыркает и вяло взмахивает рукой в приглашающем жесте. – По-… – Стой! Ещё кое-что, – он кусает щеку и опускает веки. – Когда я сказал, что не хотел делать этого – после того поцелуя за кулисами, – я не имел в виду… сам поцелуй. Я… запаниковал, потому что ты запаниковал, и мне нужно было как-то привести тебя в чувство – ударить или… наверное, так было бы лучше. Не то чтобы я мечтал тебя отпиздить – хотя иногда… нет, забудь. Просто… мне не стоило тебя целовать. Это было неуместно – в той конкретной ситуации – и это значило что-то, я знаю – не только для тебя, для меня тоже, хоть это и одна из тех вещей, которых я не понимал тогда. Но… ты должен знать. Я не жалею ни об одном поцелуе. С тобой. Странный звук, издаваемый Ричи, заставляет его вскинуться – но тот пялится куда-то в пол и покачивается на месте, опираясь о дверной косяк. – Что ты хотел сказать? – шепчет Эдди, невольно наклоняясь вперёд – совсем немного, но достаточно, чтобы Ричи тоже поднял голову. – Польская, – так же тихо отзывается он, вновь шмыгая носом. – Фамилия. Польская. Его глаза, обрамлённые мокрыми ресницами, большие и сияющие. Эдди смеётся. Ричи смеётся тоже. – Ты правда слушал радио. Всю неделю… – Ты ничего не докажешь. – Это одновременно самое романтичное и самое… неромантичное признание, что мне доводилось слышать. – Бери что дают. Улыбка Ричи расползается до кругов на воде. А может, у Эдди мутится зрение. Плевать. – С радостью. Он шагает через порог одновременно с тем, как Ричи одними губами произносит иди сюда, а потом его губы на губах Эдди, и его руки вокруг Эдди, и руки Эдди в его растрёпанных волосах, и это ощущается так, как могло бы, как должно, но лучше, и сердце Эдди становится больше него самого, и всё хорошо. Всё хорошо. – Что не так с моими бакенбардами? – бормочет Ричи, отстраняясь, когда очки вновь сползают на кончик носа, но не выпуская Эдди из объятий. – Всё… всё так… они мне нравятся, – Эдди целует его в челюсть, в подбородок, в висок – везде, где может дотянуться, пока Ричи пытается поддеть чёртову оправу и вместе с тем обнять его ещё крепче. – Ты мне нравишься. – О господи… Они целуются – снова, и снова, и снова, попутно пробуя извлечь Эдди из куртки и кроссовок, не прерывая контакта. В конце концов им это удаётся, и горячие ладони Ричи ложатся на оголённую из-за задравшейся футболки поясницу Эдди, и Эдди стонет, бессильно откидывая голову, потому что это как в том грёбаном сне, но это не сон, и – боже, как он жил без этого все эти недели? как он мог надеяться выжить и дальше?.. – О… а я-то думал, где она, – Ричи отрывается от его шеи и нелепо моргает, опять поправляя очки. Эдди смотрит вниз и – ну, разумеется. Блядский застиранный Бёрт. – Я её не верну. – Посмотрите-ка на него… Эдвард Каспбрак, расхититель гардеробов… – Заткнись. – Что, скоро дойдёшь и до худших в истории человечества руба-… – Заткнись. Они целуются снова. Что-то падает на их пути в спальню, и Эдди дёргается, чтобы проверить, насколько велики потери, но Ричи невнятно бормочет в его губы и прижимается сильнее, почти укутывая собой. Эдди не жалуется. Эдди, можно сказать, очень даже пресловуто счастлив. – Оставь себе… футболку. И оставайся сам. Он закрывает глаза и мажет щёки влажным. Он улыбается в поцелуй. – По рукам.