The Wicked Witch Of The East, Bro!

– Я сейчас сдохну. Майк фыркает и хлопает его по спине – увесисто, от души, так, что едва проглоченное пиво совершает неуверенный рывок в обратном направлении. Эдди скучал. – У меня дежавю. – Что тут скажешь? История повторяет саму себя, – он салютует бутылкой, и Хэнлон с ухмылкой чокается о нее своей. – Ну, в этом ты спец. И каковы же причины для смерти сегодня? Сидящий в ярде от них Билл отрывается от заказа и вскидывает голову. – Даже не-… – Эта дыра. Под заглушенное кулаком прысканье Майка бессменный бармен «Сонного Серебряного Доллара» одаривает Билла взглядом, не обещающим ничего хорошего. Билл выразительно пялится на Эдди. Эдди невозмутимо припадает к нагревшейся бутылке снова. Не то чтобы она изначально была холодной. Как он и сказал – дыра. Возьми свои слова назад, одними губами шепчет Денбро, тут же зыркая на бармена с извиняющейся улыбкой. Возьми мне еще пива, бормочет Эдди, и собственный ответ заставляет его нахмурится. Это что-то новенькое. Но если последняя неделя хоть чему-то его и научила, так это тому, что он многого о себе не знает. Билл хмурится тоже, но покорно лезет за бумажником, вопросительно вскидывая брови. Эдди закатывает глаза и прочищает горло. – …дыра в моей груди, знаешь? – так, руку на сердце, голову ниже, тяжелый вздох – отлично, то, что нужно, и пора завязывать с просиживанием штанов на репетициях блядского драмкружка. – Это… тяжело. Майк многозначительно мычит и кивает, но смотрит на него с плохо скрытым беспокойством. Бармен щурится и отворачивается к кранам. Эдди пользуется паузой и вновь принимается за бутылку. Он надеется, что Майк не спросит. Потому что Эдди не может лгать себе, а значит, не сможет и ему. И правда в том, что он не солгал. Он встречает январь в предсказуемом одиночестве и с непредсказуемым тревожным чувством где-то глубоко внутри, в самой своей сути, под слоями и слоями и слоями защитных механизмов, знатно растрескавшихся и расползшихся по швам за последние месяцы. Но это не та тревога, от которой звон в ушах, ватные колени и горько-кислый привкус на корне языка; скорее, та, что до беспокойного зуда под кожей, до потери концентрации на унылых бытовых занятиях, до странной переполняющей энергии, требующей срочного выхода. Так что он отправляется его искать. Буквально, обнаруживая себя еще до полудня первого дня нового года в парке – привычном месте для традиционных пробежек с Хэнскомом сезона весна-осень. Наверное, то, чем он занимается теперь, тоже можно назвать пробежкой – с большой натяжкой, разумеется; толстый джемпер слишком толстый для того, чтобы ощущаться комфортным во время активных телодвижений, и слишком джемпер, чтобы позволить делать небольшие пешие передышки в блядские двадцать по блядскому фаренгейту. Наверное, справедливее было бы назвать это спортивной ходьбой. Очень спортивной. С переходом на спортивный полубег. Неважно. Важно то, что он идет на поводу толкающего наружу инстинкта в надежде проветрить голову, выжечь холодом тоску, преисполниться до состояния блаженной ясности – как будто это хоть когда-то срабатывало так, идиот; разумеется, не срабатывает, разумеется, спонтанная встряска приводит содержимое его чердака в полнейший раздрай, разумеется, он добирается до дома с еще большим количеством вопросов, задыхаясь и почти привычно уже хватаясь за грудь. Там, у дома, что-то заставляет его задержаться. Кажется, впервые – или это реприза, но он напрочь забыл все предыдущие проведения – Эдди смотрит на входную дверь и не узнает ее. Как если бы не видел прежде, или не видел с этой стороны – и в этом нет никакого смысла, ведь он возвращался, постоянно возвращался, спустя часы или недели, тысячи раз – ровно столько же, сколько уходил; тысячи раз он пялился на эту дверь – рассеянно и бездумно, нашаривая ключи в кармане, или с всепоглощающим, животным ужасом, боясь войти и впустить гостей, словно нечто, таящееся в тени пустого коридора, уже обнажило клыки и смрадно дышит в предвкушении добычи. Эта дверь вела только к нему – к этому нечто, очеловеченному вначале и бестелесному после, пугающему, безжалостному, вечно голодному, готовому поглотить все до последнего луча света и отзвука веселья, потому что это не для него, это ему не принадлежит, этому здесь не место. К нечто, причитающему Сониным голосом и смеющемуся смехом Фрэнка, всегда одновременно, никогда не в унисон. Эдди пялится на дверь, как делал это тысячи раз прежде, и ежится от ветра, целующего его в загривок. Он больше ничего не ощущает – там, по ту сторону двери, в глубине прохода к лестнице на второй этаж. Больше не слышит хищного рыка, не улавливает запаха отсыревшего уныния, не жмурится под давлением оглушающего одиночества. Он не ощущает ничего – лишь стены и потолок, запечатывающий деревянную коробку, с оттисками теплых улыбок, бессильных слез и болезненно честных разговоров, превращающих ее из тюрьмы в комнату ожидания. Никакого нечто – никаких следов даже, будто и не было его никогда, и дом был просто домом, по-холостяцки тихим и разочаровывающе заурядным. Только пустота, требующая быть заполненной. Ветер дует в спину. Эдди делает шаг через порог. Вечером он соглашается на ужин с Биллом, на следующий день – на ланч с Майком, после – на завтрак с вернувшейся Беверли, и каждый из дней он начинает с визита в парк, завершающегося паломничеством к собственной двери. К пустоте за ней. Новой, непривычной, но не пугающей. И все еще его. Он начинает получать удовольствие. От идеи о том, чтобы заполнить ее тем, чем ему хочется. От возможности перестроить этот дом из клетки в убежище. От своей собственной компании. Он учится. Он работает над этим. – Это пиво само себя не выпьет, знаешь? Майк вновь приземисто хлопает его по плечу. Эдди правда скучал – даже несмотря на то, что с их ланча прошли какие-то сутки. Побочка новообретенной пустоты, наверное. Не единственная, но одна из. – Везет же ему. Не узнает, какое оно дерьмовое, – хмыкает он, принимаясь за новую бутылку и морщась в уже теплое горлышко, да ради всего святого, какого хрена? – По крайней мере, можешь быть уверен, что в него никто не плюнул. Они синхронно разворачиваются к Денбро, активно жестикулирующему наполовину опорожненным бокалом перед расслабленно улыбающимся Стэном. Бармен не обращает на них никакого внимания. Эдди не уверен, обнадеживает это или нет. – Понадеемся на совесть местных сотрудников. – Вау, неужто кто-то уверовал в саму возможность ее наличия? – Эй! – Эдди предупредительно выставляет палец, но чуть пошатывается и утыкается им в пуговицу рубашки Майка. – Я пытаюсь, окей? Один… не самый глупый человек сказал мне, что вещи меняются, и это пора принять даже бумерам вроде меня. – Так и сказал? – В вольной трактовке, да. – Хм, – Майк щурится и облокачивается на барную стойку, закусывая усмешку. – Видать, и правда не глупый. Значит, и с испанским проблем не испытает. Ну конечно. У другого конца стойки маячит порядком примелькавшаяся парочка, и Каспбрак вдруг вспоминает, что уже был свидетелем подобной картины – не так давно, в один их последних дней августа, и полугода не прошло, – и все же сегодня она предстает перед ним в ином свете. Адриан все так же живо иллюстрирует что-бы-он-там-ни-нес жестами и экспрессивными – слишком, по мнению Эдди – мимическими ужимками, Дон все так же тошнотворно-очаровательно краснеет и давится смехом напополам с пивом, но что-то меняется. Эдди не может выцепить это что-то, не может даже уловить природу, привязать к динамике или контексту. Не может понять, в ком из участников наблюдения произошли изменения – и насколько они фатальны. Это даже не дежавю – самая настоящая война флэшбэков; под скрещивающимися изрешетившими пространство лучами блядских диско-шаров и саундтрек в виде Самого Дерьмового Барного Плейлиста В Истории Человечества чертова история замыкается в кольцо и кусает собственный хвост. Последний выходной перед началом нового учебного семестра, преамбула дня рождения Великого и Ужасного, отказавшегося воспринимать ее как таковую и пригласившего некоторых коллег устроить достойный «финальный отрыв» – или это проводы летних каникул и свежая кровь, кровь и ярость, ярость и страх, страх и нервное возбуждение, возбуждение и… – Или это гребаный день рождения гребаного Великого и Ужасного, заплетающегося в ногах и пьяно виснущего на прилетевшем из Нью-Йорка специально ради него друге, и этот чертов друг, и его чертова Челюсть, чертовы Плечи, чертово все, и – возбуждение. – Земля вызывает Каспбрака. Точно. Эдди моргает и неловко трет шею, насильно заземляя себя, пытаясь понять, где он – или не где, а когда, ведь это всегда одно и то же место, это чертово место, и все повторяется, почти все, потому что… Ричи все еще нет. Он все еще в загадочном где-то в другом часовом и климатическом поясе – или, если верить Денбро, уже на всех парах мчит сюда, ведь ник-кто не выпрашивал у меня отгулы, да и я все равно бы их не дал, ха-ха-ха. Ричи нет; вместо него только призрак, сотканный из танцующей в лучах блядского диско-шара дымки, но этого мало, так безбожно мало, что Эдди не может заземлиться. – Прости, – он виновато улыбается Майку и чуть взбалтывает пиво в бутылке, – не выспался. – Какая жалость… каникулы провалены, да? Он пихает его в бок, и Эдди смеется – потому что он скучал и потому что так легче. Потому что ему хочется смеяться и не хочется быть одному. Потому что он совсем, совсем не понимает, что с ним происходит. – Но – эй, – добавляет Майк, наваливаясь снова – ощутимо, веско, так, что Эдди приходится перестать изображать растаявшую медузу и перевести раскисшее тело в режим сопротивления, – ты в порядке? Все-таки спрашивает. Раньше бы не спросил – но раньше Эдди был прозрачнее лобового стекла вылизанной до блеска новы в обход всех усилий по возведению стен вокруг того немногого, что он считал своим. Нет больше стен. И охранять нечего – или он сам не знает, что охраняет, а еще не лжет – ни себе, ни Майку, – поэтому Майк не знает тоже. – Я… честно без понятия, – он фыркает и торжественно сталкивает их бутылки. Майк проглатывает короткий смешок вместе с теплым кислым пойлом и кривится, выпрямляясь. – Я ценю это. Твою честность, то есть. Немного непривычно… – Эй! – Да я прикалываюсь. Только… Майк замолкает и ненадолго задерживает взгляд на исполосованном дереве стойки, прежде чем перевести его на Эдди. – Ты ведь скажешь, если что-то будет… не так? Значит, не спросит больше. Это хорошо. Нормально. Знакомо. С этим можно работать. С этим – и с бета-версией искренности, пока еще коротящей и периодически дающей сбои. Но он старается. Он работает над этим. – Только если буду знать сам. И Майк отплачивает ему широкой улыбкой. – Меня устраивает. Полчаса спустя Эдди стучит зубами, невидяще уставившись на краснеющую под напором ледяной воды кожу ладоней. Она всегда ледяная – сколько бы времени ни прошло, как бы ни был выкручен чертов вентиль с бурой наклепкой, и он откровенно сомневается, что в этой дыре в принципе существует бойлер. Но это не важно сейчас. Это помогает ему остаться в моменте, войти в состояние хрупкой трезвости, выползти из-под завалов гребаного чердака и высунуться наружу. Итак, он снова здесь. Там, где все начиналось и кончалось; Ричи точно отпустил бы шутку стоимостью в одного помятого Вашингтона, но Ричи все еще нет, и Эдди начинает подозревать, что внутренней Бев в его голове самое время потесниться и поприветствовать нового соседа. Это почему-то не пугает – и это пугает, однако Эдди держится, и держит руки под водой, и стучит зубами, и робко поднимает взгляд к собственному отражению. Он снова здесь, но не в честь чего-то, несмотря на то, что приглашение на это ни к чему не приуроченное неформальное не обязательное к посещению мероприятие обнаружилось прошлым вечером в его рабочем почтовом ящике. Они не приветствуют никого нового своим дружным-со-звездочкой коллективом и не отмечают ничей день рождения, боже, да отстаньте вы, он только з-завтра, я что, не могу хотеть просто провести время с к-коллегами? и – ладно, это все равно ничего не меняет. Потому что они все равно здесь – Эдди все равно здесь, в уборной, едва ли заслуживающей даже льготного места в категории чистых; там, где все начиналось и кончалось, но с двумя нюансами. Он один. И он этому не рад. Он много думал – целых три дня, с того чертового письма, и до него, с испуганных откровений на крыльце дома Марш-Хэнскомов, и еще раньше, с шепота в скулу под синим светом софитов, с шороха кулис и саднящих губ, с тыквенного пирога, с правильного тирамису, с кровавой Мэри, с дурацких танцующих надувных человечков, с Клубного Заговора, с повязки в цветах французского флага, с неловкого тет-а-тета в кафельной клетке стен, дерьмо, вот оно и замкнулось; он думал, даже когда не подозревал об этом, но только теперь перестал искать отговорки. Три дня – так мало, чтобы действительно додуматься до чего-то дельного, и так много, если больше не пытаться бороться с собой. Если прислушиваться к ветру и идти на звук. Если не лгать себе. Три дня – более чем достаточно, чтобы ответить: я никогда не чувствовал этого прежде. Две с половиной. Туда и обратно. Еще половинка – как перед смертью. Эдди завинчивает кран и прикрывает глаза. Готовится ждать – минуты, часы, сутки, если потребуется. Решительно кивает, выдергивает бумажное полотенце из диспенсера, цокает, когда тот зачем-то выплевывает второе. Поправляет рукава свитера – одного из твоей тревожно огромной коллекции, Мерри. Заткнись, Пиппин, думает он, усмехаясь, и толкает дверь. А затем видит его. С волосами более взлохмаченными, чем Эдди помнит, с бородой – определенно, теперь это точно она, густая, хоть и не слишком длинная, боже, какого хрена? – в новой идиотской рубашке и не по погоде легких ботинках, это все еще он – тот, каким Эдди его знает, с запотевшими с мороза съехавшими на кончик носа очками, с болтающейся на одной руке курткой, занимающий все постижимое пространство, застывший с широко распахнутыми выглядывающими над оправой глазами, устремленными на него. – Эдди! Он вздрагивает и поворачивается к Бев, материализовавшейся будто из воздуха и крепко схватившей его за запястья. – Ты должен остановить Майка, пока Бен не просадил весь наш семейный бюджет на ставки, касающиеся еще не родившегося ребенка. – Ты… буквально его мать. В смысле, ребенка. Не Бена… – Я в курсе, спасибо, дорогой, но он… такой безотказный, ты же знаешь. Бен, не ребенок. А я и так чувствую себя извергом, каждый раз разыгрывая карту беременности, так что… Марш умоляюще хлопает ресницами, и вау, то есть, теперь она разыгрывает эту карту против него? Потрясающе. – Я не… – Эдди осекается и инстинктивно смотрит на Ричи снова. Тот уже успел избавиться от куртки и обзавестись свитой в виде счастливо повисшего на нем Билла, упрямо направляющего их к барной стойке. Ричи не сопротивляется. Ричи смотрит на Эдди в ответ. – О! Да, ты пропустил громкую встречу. Буквально, – Марш хихикает, кивая на бармена, провожающего Денбро недобрым взором – а затем кивает снова, но на Ричи, с драматичной медлительностью скользя пальцами по собственной челюсти. – Заценил апгрейд? – Отвратительно, – бормочет Каспбрак – и, возможно, лжет себе впервые за вечер. Но только возможно. Только наполовину. И то вряд ли. Разумеется, знающе щурится Бев, даже не пытаясь скрыть довольной улыбки. Заткнись, закатывает глаза Эдди, елейно скалясь в ответ. – Ну так?.. – она настойчиво дергает его в сторону стола, за которым поглощенные активным обсудждением Майк и Бен склоняются друг к другу с ускорением, предрекающим неминуемое столкновение лбами. И – ладно. Он все равно здесь. И Ричи – Ричи теперь тоже. – Требую посреднический процент. – Пардон?! Билл милостиво выпускает Ричи из своей хватки – в основном для того, чтобы приосаниться как полагается. – Процент, говорю. За то, что подергал за нек-которые ниточки и обеспечил тебе лучший послужной сп-список из возможных. – А мог бы подергать себя за член. Беспроцентно, зато с дивидендами, – Ричи ойкает, уворачиваясь от удара в бок, криво ухмыляется и поправляет очки. – Или с этими обязанностями уже справляется кое-кто другой? За спиной явно мельтешит Стэн – Биллу не нужно оборачиваться, чтобы удостовериться, не с Ричи, которого он знает как облупленного. Это бы только подтвердило его правоту. И отвлекло самого Билла, что, конечно, совсем другая история. – Затк-кнись, пока я не отменил отп-правку того имейла. – Боюсь, это так не работает, чувак. И он… знает о моем списке. О всех его пунктах. Ричи дергает бутылкой, почти ударяя себя по зубам. Денбро поджимает губы, делая вид, что не заметил. – И это ничего для них не меняет? – Не-а. – Тогда… что ты решил? За этим следует выдох – долгий и усталый, выдох человека, смакующего мгновение бальной атмосферы в прыжке с корабля на корабль. – Я решил, что следующая бутылка с тебя. Как с именинника. – Да чтоб вас всех, – стонет Билл, запрокидывая голову и жмурясь из-за назойливого отсвета диско-шара, – это не мой день рожд-дения!.. – Как скажешь, Джен. Если что, я буду темное. Местное светлое похоже на воду из сливного бачка. Ричи кривится, не отрываясь от пива – Денбро видит, стратегически приоткрыв один глаз и заслонившись бокалом. – Звучишь прямо как Эдди. Бинго. Тозиер невнятно бубнит в стекло, резонирующее низким гулом, и опорожняет остатки пойла со стремительностью, вызывающей у Билла тошноту. Он решает не давить. И на всякий случай посматривает за столик Бев, Эдди, Бена и Майка – последние двое кажутся распаленными не на шутку, и Каспбрак нагоняет их с пугающей скоростью, но пока они не распускают руки, все нормально. Наверное. Билл правда, правда на это надеется – и боится даже представить, сколько страйков на него повесил буквально дышащий в затылок бармен. – Спасибо, – добавляет Ричи после небольшой паузы. Билл косится на него и замечает, что тот наблюдает за тем же столом. – За письмо – хоть я и понятия не имею, что в нем, и уверен, что оно было лишним. И за… за то, что тебе не все равно. Пусть ты все еще часто перебарщиваешь, но… – Мог бы остановиться на "спасибо", знаешь? – Бука. – Ребенок. Наст-стоящий ребенок. – С безукоризненным послужным списком. Со смешком Билл чокается с Ричи и невольно скользит взглядом левее – туда, где у самого танцпола Стэн и Одра обсуждают что-то, поглядывая в их направлении. Филлипс заговорщицки прикрывает рот ладонью. Стэнли кивает, закусывая улыбку. Это не может закончиться ничем хорошим. – Так, эм… как у вас с Бёрдмэном? – С минуты на минуту станет хуже. – Ой, да ладно, – Ричи поддевает его локтем и салютует Одре бутылкой, на что та закатывает глаза, но дергает уголком губ. – Не переоценивай масштабы катастрофы. Да и вряд ли у нее есть на тебя какой-то компромат. – Ты д-даже не представля-… – Брось, о чем тебе беспокоиться? Что, ты перепутал пробирки на ее туалетном столике? Сократил бюджет на лакмусовые бумажки? Это явная манипуляция его настроением – Билл знает, но все равно фыркает, опуская веки. Он и сам не уверен, чего боится. Правды о своей эмоциональной отстраненности в те недолгие месяцы их романа? Или о мании контроля, наткнувшейся на непробиваемое своеволие Одры? Или о попытках исправить то, что исправить не в его силах и не в ее потребностях? Но все это не касается Стэна. Все не так с ним – он не такой с ним. Он не помнит, когда в последний раз разговаривал о вещах, негромко озвученных в их украдкой урванные у бешено вертящейся жизни часы, не помнит, когда не думал о том, как совладать с неподвластными ему обстоятельствами, не помнит, когда отпускал ситуацию и просто позволял себе быть. Случалось ли это до Стэна? Важно ли это? Есть лишь одна важная вещь. Стэн улыбается ему через наводненный людьми танцпол. – Ты прав, – откликается наконец Билл, и Ричи победно вскидывает кулак. – Я всегда прав! – А вот это п-пиздеж. – Эй! И они могли бы закончить на этом. Ричи со смехом принимается за новую бутылку – темного, ведь светлое как вода из сливного бачка – и не давит тоже, потому что это их негласный пакт, и это Ричи, который, вообще-то, отличный друг, а еще потому что Билл редко вдается в подробности своей личной жизни, и его отличный друг прекрасно об этом знает. Но так было до Стэна. До Стэна, который улыбается ему через танцпол, и который отличный друг его отличного друга, и который просто Стэн. Такой, как есть. Помогающий Биллу увидеть в себе того, кого ему не за что винить. Поэтому он улыбается в ответ, через танцпол, щурясь из-за назойливого отсвета диско-шара, и наклоняет лицо. – Мы провели неплохой вечер. Со Стэном. Т-три дня назад. Ричи задумчиво мычит, поправляя очки на переносице. – Свидание в канун нового года? Да ты прямо гребаный романтик! – Иди нахуй, – Билл хохочет и пихает его плечом, слишком громко опуская бокал на стойку. Бармен бросает на него тяжелый взгляд. Плевать. Стэн улыбается, игнорируя насмешливо кривящуюся Одру. У Билла болят скулы и горит лицо, но он не помнит, когда в последний раз был так счастлив. Плевать. – …что ж. Да. Это было свидание. – Если не считать твоих родителей, сестру и внезапно заглянувшую соседскую пару? Пожалуй. Со стороны Дона доносится странный звук – то ли бормотание, то ли неловкий смех, – Адриан не проверяет, продолжая гонять насаженную на зубочистку оливку в пустом бокале. – Да, ну… если не считать всего этого. – И того, что ты не поцеловал меня на прощание. Снова звук – на этот раз кашель, немного сдавленный, как если бы Дон подавился пивом. Что, наверное, недалеко от истины. Адриан улыбается и хлопает его по спине, разворачиваясь к стойке. – Расслабься, я прикалываюсь. И – эй, твое сообщение в новогоднюю ночь… это было мило. – Мне… мне жаль, что меня не было. Ну, знаешь. Рядом, – Хагарти теребит ремешок часов на запястье, украдкой щипает себя чуть выше – он делает так иногда, когда волнуется. Адриан успел заметить. Это – и то, что с ним Дон волнуется чрезвычайно часто. Очаровательно. – Мы с Шейлой не виделись пару лет, а до этого всегда устраивали походы в последний день года и… – Семейные традиции, понимаю, не извиняйся. Я в любом случае не ожидал ничего… – Адриан поспешно закусывает щеку и сигналит бармену, указывая на бокал. Дон издает очередной звук – и это полное отсутствие звука, но его тело смещается, придвигается ближе, запоздало следует за убранной с лопатки ладонью Меллона, и у того сжимается горло. – Не ожидал чего? Легкий вопрос – легкий ответ, скрывающий причину, от которой позвоночник простреливает короткой судорогой. Адриан знает, чего хочет – всегда знал и всегда получал желаемое, но теперь, протирая локтями барную столешницу бок о бок с Доном, все его знания и весь драгоценный опыт катятся к чертям. Он привык к другому – к быстрым первым взглядам и долгим вторым, к неотвратимой коллизии и слиянию в пестро мигающем мраке какого-нибудь клуба – не такого проспиртованно-затхлого и провинциально-консервативного, как «Доллар», ну да не суть – с последующим предсказуемым продолжением и логичной развязкой, иногда растягивающейся и отпочковывающейся в новые встречи. Все было просто и понятно, и Адриан не хотел иного – он молод, в конце концов, к чему торопиться пускать корни, когда голова забита учебой, работой и перспективами? Дон же… Дон пощекотал его охотничьи рецепторы, подразнил образцовой сдержанностью, разбудил азарт – и Адриан поддался, как настоящий идиот, искренне веря, что загоняет добычу, а не самого себя в капкан. Потому что правда в том, что он устал и напуган. Потому что Хагарти порой смотрит на него так же долго, как те парни из тех клубов, и движется навстречу – быстрее, быстрее, быстрее, но недостаточно быстро, в каком-то своем уникальном темпе; коллизии не предвидится, Адриан вообще сомневается в ее неотвратимости, и ему бы бросить это все прямо сейчас, пока не выставил себя дураком, и пойти по проторенной дорожке в другом, известном направлении, но он так глубоко увяз, что ноги больше ему не подчиняются и продолжают нести вперед – быстрее, быстрее, быстрее. Он не может бросить. Не теперь, с весом чужого плеча на своем, с близостью, успевшей стать привычной и комфортной, с тянущимися к собственному запястью собственными пальцами – даже тогда, когда Дона нет поблизости. Не после вечера, проведенного в кругу его семьи, заставившего скучать по своей – чуждое, забытое почти чувство, атрофировавшееся за давностью и редкостью их встреч – и хотеть повторить, и совместить, и… Боже, он жалок. – Ничего, сказал же. Дон щурится, вскидывая бровь, и Адриан бесцельно теребит салфетку, игнорируя улыбку, скрывшуюся в уголках его губ. Чертовы губы. – Чего «ничего»? – Чего? – Ничего. Жаль только, что не вышло подарить тебе новогодний поцелуй. – Кто сказал, что у меня его не было? Несмотря на участившийся пульс, он фыркает и смеется – то ли вместе с Доном, то ли вслед за ним – неважно, уже неважно. Кризис миновал. По крайней мере, сиюминутный. С остальным разберется позже. – Так, хм… – новый бокал мартини касается стойки, и Дон сует бармену купюру быстрее, чем он успевает открыть кошелек. Адриан стискивает зубы, чтобы не взвыть. – Что насчет новогодних резолюций? – О, нет. В этот раз без них, – хмыкает он, лениво взбалтывая подозрительно мутную жидкость зубочисткой, прежде чем задумчиво облизнуть оливку, потому что пошел ты, Джеймс Бонд, и еще – йоло, – в прошлом году я загадал отправиться в путешествие – и посмотри, где я!.. Оливка со звучным чпок покидает его рот, чтобы описать дугу в воздухе и вернуться в бокал. Дон смаргивает и кашляет в кулак. – Так плохо? – Ну, не предел мечтаний. – И что, нынче ты ни о чем не мечтаешь? Засранец. Каков засранец. – Ладно. Давай прикинем, – Меллон по привычке тянется к переносице, в последний момент вспоминая об отсутствии очков и с досадой закусывая кончик пальца. Дон снова смотрит так, как не должен смотреть человек с его уровнем выдержки, но, с другой стороны, это четвертый мартини, и свет уверенно двоится у него перед глазами, так что, наверное, Адриану просто кажется. – Неплохо было бы дожить до конца семестра. И не так феерично обосраться на итоговой аттестации… – Это была не твоя вина. – Спасибо, очень мило с твоей стороны, но моя честь уже оплакана, – он неловко усмехается в слабой попытке перевести комментарий в шутку, однако Хагарти не выглядит убежденным. Может, потому что он не шутит. Неважно, – неважно. Так, дальше – экзамены, защита практики, диплом, работа, ипотека, дети, инвестиции во фьючерсы… Дон смеется, наклоняя голову к плечу. Адриан чувствует мятную отдушку шампуня, и его веки трепещут. – Что, вот так вот за год? – Ну, может, пока без фьючерсов. – Говорят, ненадежное мероприятие. – Не имею ни малейшего понятия, что это вообще такое. – Я тоже. Ему тепло. Четвертый мартини делает свое дело – или это чертов Дон со своим чертовым плечом, – его, если честно, устроит любой вариант, пока свет продолжает двоиться. Даже тот, что в глазах напротив. – А работа… ты уже думал… – Дон вдруг запинается и вновь тянется к ремешку часов, но останавливается на полпути, рассеянно сжимая ладонь в кулак, – думал, где? – Не знаю. Где предложат, куда примут, у кого появится вакансия. Огаста, Уотервилль, Брансуик, южнее, западнее – я открыт для любых вариантов. Очередной взмах зубочистки сопровождается шутливым поклоном. Адриан принимается за оливку снова – и чуть не давится на негромкое, но уверенное: – Дерри? Дон выглядит слегка раскрасневшимся и положительно решительным. Адриан не считал, сколько тот выпил, но такой его вид точно делает с ним вещи, и он на всякий случай нашаривает опору в виде барной стойки. – Ну… у этой школы уже есть свой Цербер. Со всей любовью, – он зачем-то салютует в дальний конец зала, где Эдди отчаянно спорит о чем-то с Майком и Беном, не обращая внимания ни на кого вокруг, но Дон смеется, и – ладно. – А перспектива постоянного пребывания в церковно-приходской не особо прельщает. По понятным причинам. Причины, должно быть, и правда понятны – Дон, по крайней мере, не переспрашивает, и Адриану вдруг становится иррационально тоскливо оттого, что его даже не пытаются переубедить. Он ополовинивает бокал, перекатывая оливку на языке и морщась из-за терпкой сладости. – Но ты все еще можешь… заезжать иногда, да? – Нафига? То есть – может, раз в год, исключительно – ик – пардон – чтобы подействовать на нервы мистеру Кею, но… – Но что, если бы у тебя была причина делать это чаще? Адриан все-таки давится оливкой. Несправедливо, думает он, торопливо загоняя назад рефлекторные слезы и беря передышку на медленный глоток теплой воды из заказанного еще после второго мартини стакана, ведь им уже не двадцать, и смерть от алкогольного отравления вероятнее, чем кажется. Ты не можешь говорить такое и ожидать, что я не втрескаюсь по уши. Возможно, стоит перейти на воду с концами. Возможно, он опоздал по всем пунктам. – Например, отменная индейка миссис Хагарти? – Ты… реально только что пошутил про мою мать? Откуда-то из фонового шума услужливо выныривает зычный смех Тозиера. Адриан виновато кривится и отставляет стакан. – Упс. Плохое влияние. – Ну, ты… не неправ, – улыбается Дон, ероша не уложенные волосы на затылке. Это тоже делает с Адрианом вещи. Он в жопе. – Она бы готовила тебе хоть каждые выходные. – Накладно выйдет. – Ничего, ее это не остановит. По крайней мере, если судить по тому, как она упоминала тебя в каждом втором разговоре с того ужина и вплоть до нового года… – Вот как? – Ага. Мама от тебя без ума, знаешь? – Я польщен… – И не только она. Если бы Адриан уже не съел чертову оливку, он бы точно подавился ею снова. Возможно, летально. Что-то тем не менее встает поперек горла и мешает дышать. Адриан ощущает жар, подкатывающий к лицу, и заполошную дробь в грудной клетке, и сухость во рту. Тянется к ингалятору, хоть и знает, что это не оно. Оно – это долгий, тяжелый, положительно решительный взгляд растрепанного Дона, вплавливающий Адриана в дешевую псевдо-кожаную обивку барного стула. Оно – большая ладонь, подкравшаяся по столешнице к его собственной так близко, что зудят пальцы. Адриан никогда не любил неопределенность. Адриану никогда не нравилось чувствовать себя потерянным. Сложи одно с другим и прибавь к охотнику, чтобы получить мертвого охотника. Но когда Дон медленно тянется к его щеке, он движется тоже, и это – та коллизия, в неотвратимость которой он почти перестал верить. И ведь вот она, реальная, наэлектризованная, вызревшая и выстраданная, долгожданная и своевременная, сокрушительная в своей мощи. Ладонь Дона в сравнении с лицом Адриана кажется умиротворяюще прохладной. Адриан еще никогда не был так далек от умиротворения. – Hermoso, – бормочет Хагарти, проводя большим пальцем по горящей коже – едва слышно, под нос, неосознанно, наверное, и так смехотворно по-ромкомовски слащаво, но Адриану достаточно и этого, чтобы с трудом проглотить беззвучный всхлип и вцепиться в запястье под ремешком часов. Иисусе, ну он и размазня. – У меня не было новогоднего поцелуя. – Это… хорошо. – И я правда, правда очень хочу получить его сейчас. Глаза Дона сверкают. Он смещает ладонь – так, чтобы соединить с ладонью Адриана – и коротко тянет его на себя, в сторону выхода и нового начала. – Тогда пойдем. – Оставь меня. Я занят – не видишь? – И чем же? – Гниением в нищете. Беверли прыскает так громко, что Эдди морщится и вжимается в стойку сильнее, прикрывая глаза и смещая руки так, чтобы не касаться дерева напрямую. Жалость к себе – это, конечно, святое, но один дьявол знает, сколько микробов прямо сейчас радостно плодится в дюйме от кончика его носа. Естественно, он никого не остановил. Естественно, в конце концов он позорно сбежал топить свое поражение в пиве – трезвее, злее и на десятку беднее, чем полчаса назад, потому что черта с два этот ребенок предпочтет гребаные Звездные Войны СтарТреку, уж я-то позабочусь, чтобы у него был вкус! Так что – да. Вот он и здесь. В самом темном углу, полностью игнорируемый барменом и, как следствие, цедящий воду под шипящий треск орущей прямо над ним колонки. Просто фантастика. Напротив, по другую сторону галдящей толпы, омывающей пристань бара, болтаются Ричи и Стэн, застывшие в пол-оборота друг к другу и изредка поглядывающие на танцпол. Урис заслоняется от мелькающих огней и бормочет что-то, заставляющее Ричи рассмеяться – громко, с откинутой головой и кругами на воде. Фантастика. – Чего киснешь? – Будто мне нужна причина, – фыркает Эдди, зарабатывая несильный удар в бедро. – Может и так, но я вижу, как эта гениальная голова кипит от не самого приятного варева. – Беременность сделала с твоим образным мышлением странные вещи… – Не переводи тему, – Беверли пихает его снова и наваливается на стойку рядом, заслоняя блядский диско-шар. Эдди вздыхает с облегчением. – Выкладывай. За ней возвышающийся над рядами пивных кранов Ричи кивает Стэну и рассеянно почесывает щетину – бороду – плевать; Эдди хочет быть засранцем и пошутить про вшей, хотя бы про себя, но правда в том, что это ничего не меняет. Это все еще Ричи, и Эдди давно оказался бы там, на месте Стэнли, будь он немного смелее. И глупее. – Мне страшно, – он вдруг прикусывает язык, потому что – разумеется, пресловутая смелость вылезла не там и не тогда, когда ему нужно, но Бев смотрит так, что он понимает: она не осудит. Никогда не осуждала – не станет и теперь. Поэтому, набрав побольше воздуха, Эдди хватается за стакан и продолжает, изучая собственные отпечатки на прозрачных стенках. – Помнишь, месяц назад ты сказала о… мы говорили о людях – ну, знаешь, особенных людях в жизни каждого – и прочей чуши… Он кривится, но Беверли на периферии его зрения лишь кивает, не пытаясь перебить. Черт бы побрал ее умение слушать. Эдди вздыхает опять и считает до двух с половиной. Он-не-лжет-себе… – Я тут думал… мне кажется, даже если я нашел… найду этого человека, я не стану ничего с этим делать. – Что ты имеешь в виду? – Марш хмурится, придвигаясь ближе, и Эдди качает головой с кривой ухмылкой. – Это… не думаю, что умею любить. То есть, что понимаю, как делать это… правильно. Моя мама – я рассказывал тебе, как это было с ней, и… я ведь не знаю другого. Знаю только, что никому не пожелаю… такой любви. Эдди жмет плечом – такие, мол, дела – и ждет, переключаясь с бокала на салфетки, пока на фоне надрывается плесневелый поп-рок. Он добирается до третьей, переключаясь с неудачных попыток в оригами на элементарное варварство, и успевает знатно припорошить стойку мятыми лохмотьями, когда Бев все же отвечает – так же тихо, украдкой, по секрету, словно они не в «Долларе» с его липким от пролитого алкоголя полом, но где-то, где они оба могут быть собой. На диване в его гостиной. У открытых ворот гаража в заведенной и недвижимой нове. На границе Дерри, с легкими, саднящими от едва смолкшего крика. – Я тоже рассказывала тебе о своем отце, помнишь? Наша ситуация была несколько… иной, чем твоя с Соней, но, знаешь, тоже не сахар, – она смеется на его возмущенное пыхтение и опускает ладонь на ссутуленную спину. – Больше всего я боялась того, что история повторится с кем-то из моих партнеров. И здесь всегда две стороны – быть жертвой лишь одна из них. Так вышло с Томом, и после него я решила, что для меня все кончится, и я больше никогда… – Но потом появился Бен. С ним ведь все хорошо? – О да, Бен лучше всех, хотя это не было так… просто, как может показаться. Я была убеждена, что не способна поддерживать здоровые отношения. И когда поняла, что Бен не представляет для меня никакой опасности, начала думать, что… что, возможно, я представляю опасность для него. – Бред, – глаза Эдди расширяются, и он торопливо накрывает ее свободную руку на стойке, сжимая то ли в утешении, то ли чтобы привести в чувство. – Ты не могла бы… Бен, блин, светится как гребаный маяк рядом с тобой… – Знаю. Теперь знаю, – улыбается она, бросая быстрый взгляд за оставленный продолжающим спорить Бену и Майку столик. Хэнском тут же смотрит в ответ и расплывается в самой влюбленной улыбке, которую только можно представить. Эдди давит порыв изобразить рвотный позыв. Это все равно не вся правда. – Теперь? – Да. Потребовалось время и… ну, знаешь, разговоры. Полезная вещь, кто бы мог подумать? – Ха-ха. – Я серьезно. Мне казалось, это глупо – спрашивать о таком в лицо, да еще и без предисловий, но… Бен уже знал о моем прошлом. И не задавал неудобных вопросов. И был честен. Этого оказалось достаточно. Честности. Бен продолжает улыбаться, вновь погруженный в перепалку с Майком, и Эдди отворачивается, рассеянно хватаясь за ближайшую подставку под пивные бокалы. Мысль, вспыхнувшая в самом темном углу чердака со всеми его страхами, скатывается по дуге языка к кончику, и он спешно закусывает его, но она уже здесь – невидимыми чернилами проступает перед воспаленными горящими глазами. Смог бы я заставить кого-то улыбаться так же? – Но все равно это как-то… неловко, нет? – спрашивает он вместо этого, и Бев тихо смеется, приваливаясь к стойке спиной. – Еще как. Но если человек дорог тебе настолько, что ради него ты хочешь быть лучше, дать волю своей уязвимости – не самая непосильная цена, правда? За мгновение – быстрее, чем отпущенная на свободу картонка касается столешницы – перед внутренним взором Эдди проносятся картинки, им же разворошенные и затертые за минувшие дни: шепот в сумраке спальни, стылый поделенный на двоих плед, гудящая тишина сонного автобуса; он смаргивает через силу, но там, за ними – возвышающееся над пивными кранами лицо, обращенное к нему. С огромными очками, дурацкой бородой, сияющими глазами и улыбкой – той, что почти до кругов на воде, но мягче. Улыбка-секрет, улыбка-обещание; улыбка, зарезервированная за Эдди, сигнальный флажок: ну наконец-то. Привет. Ты лучший слушатель из всех, что я встречал. Лучший друг. С привилегиями. И почему мне потребовалось столько времени?.. – Да что это, блять, за песня вообще?! – Эдди яростно зыркает на колонку, словно та обвиняет его во всех смертных грехах, и старается уговорить себя не краснеть, пока Бев наваливается на него с хохотом, привлекающим внимание посетителей. – Классика, милый. Но не бойся, я не позволю тебе переживать любовный кризис под Мориссетт… – И ничего я не переживаю! – отнекивается он, слишком возмущенный, чтобы сопротивляться попыткам Марш утащить его прочь от бара. – Конечно, конечно, как скажешь. В любом случае, я хочу танцевать – и хочу танцевать с тобой! – Под это? И вообще – с какой радости? – С такой, что моя дочь смилостивилась и позволила мне перерыв между паломничествами в уборную, так что я не собираюсь упускать ни минуты… Чуть не запнувшись, Беверли оглядывается на внезапно замершего и потянувшего ее за руку Эдди. – Дочь? – бормочет он, забыв прищуриться от взбесившихся огней блядских диско-шаров. Его глаза печет. Из-за них, не иначе. Марш улыбается и сплетает их пальцы. – Дочь. Твоя крестная. – О боже мой. – Я знаю. – Дочь! – Я знаю! – Так чего же мы стоим?! Эдди дергается к танцполу, слыша, как за спиной звонко смеется Беверли, и даже не сопротивляется собственной улыбке. У него для нее есть все поводы: друзья, каникулы, будущее – все еще пугающее, но не такое безнадежное, каким казалось раньше – и в кои-то веки сносная песня, разливающаяся в закупоренной кирпичной коробке с безвкусным пивом и названием. Он чувствует себя молодым. Он чувствует так много. – Кто бы знал, что этот трюк сработает и на тебе, – Марш обнимает его за талию, и Эдди фыркает – исключительно из принципа – прежде чем обнять ее в ответ. – Отвали. Может, мне просто захотелось немного веселья? – Ах, так мне все же стоит поблагодарить Билла за идею вытащить тебя из дома в последний нерабочий день? – Вытащить меня?! – Не уходи от темы. Невозможно, думает он, прижимая ее крепче – а затем прокручивая вокруг своей оси и ловя снова. – Спасибо. Я рад быть здесь. – И поэтому не отходишь от бара уже час? – Разве у меня есть выбор с такой делегацией фанатов, требующих персональной аудиенции? – Засранец, – фыркает Майк, звякая своей бутылкой о его перед тем, как сделать глоток. Ричи хмыкает и присоединяется, возвращаясь взглядом к танцполу. – Я проспорил Бену десятку из-за тебя. Думал, не явишься. Хэнлон щелкает языком, но недовольным не выглядит. Ричи драматично вздыхает, хватаясь за сердце. – Вот так ты, значит, в меня веришь? – В мое оправдание – Билл предупредил, что ты загородом и можешь не успеть. – И ты, конечно, воспользовался возможностью организовать очередной тотализатор и вытрясти из бедняги Бенджи последние крохи его зарплаты… – Эй, но я ведь проиграл, – Майк чуть поворачивается и подмигивает, поднимая пиво. – Стоило того. Эта его улыбка задевает что-то в Ричи, проходится по живому – ожившему, скорее, вопреки многолетним усилиям задавить и изничтожить. Он так давно не испытывал подобного. Будто ему рады – действительно рады. Это опасное чувство. Ричи знает, что нельзя, но все равно отчаянно желает к нему привыкнуть. – Да, ну… – он прочищает горло и расправляет плечи, поддевая очки, – я все-таки здесь. Нёсся на всех парах! – Я заметил, – Майк выразительно косится на легкие ботинки, и Ричи стонет, пиная его в голень. – Хоть куртку прихватил… – Хватит, мам. Если бы я начал возиться со шнуровкой, вырубился бы прямо в прихожей. – Хм… долгий перелет? Безобидный вопрос – да и сам Майк, в общем-то, безобиден, – но Ричи все равно слегка трезвеет от утробного урчания едва улегшейся тревоги. Он не хочет об этом думать. Не сейчас, не здесь, не с этими людьми. – Типа того, – он криво улыбается, и Хэнлон кивает, закрывая тему. Майк всегда понимает, даже если не знает всего. Наверное, поэтому то самое ожившее внутри Ричи болезненно ноет, возвращая его к полу-бессонной неделе вдали от тех, кого он начал считать семьей. Не только Майк – никто из них не знает. Кроме, разве что, Стэнли и Билла, но и тем не известны все детали. Так будет лучше. Так их мнение и реакция не повлияет на его выбор. Так он впервые сделает что-то ради себя, а не кого-то еще. Так правильно. Только, сука, до чего же сложно. Но это потом. Здесь и сейчас – тусклый сумрак, взрезаемый лучами диско-шаров, хрипящая на частотном пределе попса из прошлого, не требовавшего от него принятия судьбоносных решений, и дешевое пиво, на вкус совершенно дерьмовое и ярко-ностальгическое, бальзамирующее это дурацкое чувство глубоко внутри. Чувство, будто он наконец-то дома. И, может, это и правда так. С Майком, беззвучно смеющимся над застрявшими в чем-то между светской беседой и перепалкой Биллом и Одрой, со Стэном и Беном, ранжирующими местное пойло по степени дерьмовости парой ярдов правее, с Бев и Эдди, скачущими в центре жиденькой толпы на танцполе и подпевающими так громко, что Ричи мог бы различить их голоса с закрытыми глазами. Девушки просто хотят повеселиться… Ричи закрывает. Ричи слышит – слышит их все, но один чуть отчетливее, чем остальные. Один, настырно процарапывающий свой путь через расшатанную броню к тому самому ожившему, один, перетряхивающий его целиком и полностью, как делал это последние месяцы. Один, кричаще-шепчущий: ты дома. Он дома. – Я тоже рад, что ты здесь, – говорит Майк, опуская ладонь на его плечо. Ричи приходится проморгаться, заново привыкая к рваному освещению, и возрадоваться тому, что он не страдает от эпилепсии. – Думаю, не только я. Эдди громко смеется над чем-то, сказанным Беверли, и та почему-то оборачивается в их с Майком сторону – или Ричи только так кажется; он не уверен, потому что не может оторваться от этой улыбки, пронзающей щеки ямками – такой редкой, свободной, открытой, давно уже проросшей в его ожившем насквозь. – А? – тупо откликается он, запоздало возвращая внимание Майку, но Хэнлон только давит хохот в горлышке бутылки и хлопает его по спине. – Говорю, схожу отолью. Не скучай. – Стой! Ты о чем? Ты – не смей… – Ричи, – Майк отставляет пиво на стойку, берет его за оба плеча, и – окей, похоже, это серьезно, – мы все тебя ждали – ты прекрасно знаешь, да и Билл наверняка накатал тебе в сообщениях не одну поэму о том, как паршиво с твоей стороны было свалить прямо посреди каникул… – …возможно… – …но кое-кто ходил как в воду опущенный вплоть до сегодняшнего вечера и был нетипично тих, пока ты не прилип к этой стойке. Просто к сведению. А затем он усмехается и решительно направляется к уборной. И все. – И все?! – Я предоставил факты, – Хэнлон разворачивается и разводит руками, продолжая пятиться прочь. – Что с ними делать – решать тебе. – Какого хера это вообще значит? Майк скалится и качает головой. Говнюк. Ричи не смеется, хотя ему почему-то очень хочется. – И ты вот так просто меня бросаешь? А как же наша любовь?.. – Не бросаю, а передаю в руки твоего любящего супруга… – Но с супругом я могу потанцевать в любое другое время… – Ауч. Беверли кривится и быстро целует Бена в щеку, примирительно обвивая руки вокруг его талии. Закатив глаза, но так и не поборов улыбку, Эдди отступает на шаг от танцплощадки, оттягивая ворот свитера. – Я обезвожен. Если ты хочешь еще хоть когда-нибудь станцевать со мной снова, придется отпустить сейчас… – Зану-у-уда, – тянет Марш, и Эдди остается лишь поразиться ее выносливости. С учетом обстоятельств. Которые в скором времени станут его крестной дочерью. Вот же дерьмо! – Иди, Эдди, – Бен обнимает Бев со спины и незаметно – как ему кажется – оттаскивает ее подальше. – Я за ней присмотрю. – Но, дорогой, кто присмотрит за ним?.. – Господи Иисусе, я что, снова в школе? – бормочет Каспбрак, спотыкаясь по пути к стойке и выискивая глазами оставленный ранее стакан воды. Хотя, возможно, возвращаться к оставленному в «Долларе» стакану воды – не самая лучшая идея. Не то чтобы у него была альтернатива… – Вижу, твое «я не танцую» не так уж сложно сломить. Эдди разворачивается так резко, что чувствует, как щелкает что-то в шее. Определенно, абсолютно точно, вне всяких сомнений – это борода, и его пальцы зудят от фантомного желания прикоснуться. Темные вихры вьются чуть сильнее обычного, подрагивают от сдерживаемого смеха, впитывают разбрызгиваемый блядскими диско-шарами свет; он весь словно сияет, от бликов в толстых стеклах очков до складок-кругов, расползающихся из уголков улыбки к прищуренным глазам – левый чуть больше правого. Как раньше. Как Эдди успел узнать и привыкнуть. Он с хрипом втягивает воздух и глупо моргает, прежде чем принять протянутый стакан воды. – Ты здесь. Улыбка Ричи смягчается, западает глубже. Он поддевает очки придвигается чуть ближе. – Я здесь, Эдс. – Ты… вернулся. – Как и обещал. Соберись, мать твою, думает Эдди, слепо отдергивая подол свитера, это же просто Ричи. Не помогает. Может, именно потому что это Ричи – и потому что хватило одной недели и пары часов, чтобы мир Эдди перевернулся и встал на место. Так что вот он – дезориентированный и оглушенный, наверняка выглядящий как настоящая катастрофа после танцевального марафона с Бев, констатирующий очевидные факты в попытке нащупать почву под ногами. Фан-тас-ти-ка. Он делает жадный глоток и считает до двух с половиной. – У тебя борода. К слову о констатации. – Э… да. Так вышло, – Ричи жмет плечами и отводит взгляд, неловко проводя ладонью по лицу. Его рука подрагивает – едва уловимо, но Эдди замечает, разумеется, он замечает. Это делает все реальнее. И страшнее. И парадоксально легче. – Что, там, где ты был, никогда не слышали о бритвах? Ричи замирает – и вдруг смеется, быстрее, чем Эдди успевает откусить себе язык. Так что Эдди смеется тоже. Это делает все реальнее. И легче. И фантастичнее. – Ну, там точно не слышали о тебе и твоей неприязни к моему внешнему виду. Какая наглая ложь, думает Эдди, но вслух замечает: – Повезло же им. – Я бы так не сказал. И – вот оно. Взгляд, от которого волосы на загривке приходят в движение, грудь обдает жаром, и там, внутри, стучит так громко и сбивчиво, совсем не в такт басам главного хита King Harvest. Голоса, звон стекла и смех вокруг них сплетаются в фоновую мелодию, наслаивающуюся на мелькающие в сумраке огни, вибрирующую под кожей, оседающую на языке. Блядский диско-шар похож на луну. Ричи смотрится здорово в лунном свете. Ричи тянется вперед и невесомо смахивает выбившиеся из ленивого подобия укладки пряди с его лица. У Эдди перехватывает дыхание – всего на мгновение, а затем он делает то, что должен был сделать еще в новогоднюю ночь. То, чего не сделал следующим утром, закопавшись в собственных мыслях (не совсем правда: утром он обнаружил-таки в телефоне набранное в приступе сентиментальности, пока Фродо и компания скрывались от Черных Всадников в лесу, но так и не отправленное сообщение, оценил содержимое, знатно сдрейфил и поспешил избавиться от всех улик). То, на что не решился позже, потому что не нашел повода – ну, и потому что он образцовый трус. Но сейчас – сейчас ему парадоксально легче. Он отвечает: – Я тоже по тебе скучал. Пальцы Ричи вздрагивают, касаются его ушной раковины. Эдди вытягивается, смакуя дрожь, спускающуюся по позвоночнику. И улыбается вслед за Ричи, который весь – сияющие глаза и круги на воде. В «Долларе» не темно и не тихо, и все вообще не так, как у Тейлор Свифт, но Эдди вдруг понимает, что она имела в виду. Теперь, когда Ричи улыбается ему так. Музыка сменяется. – О боже, – стонет Эдди, закрывая лицо под заразительный хохот и вкрадчиво-сладкое в облегающем плаще, со спутанными зимой волосами… – Плейлист здесь и правда вековой, ха? – Заткнись. – Ну же, неужели воспоминания настолько плохи? В ретроспективе было не похоже… Ричи уворачивается от тычка и смеется, когда Эдди карикатурно-медленно и с удручающей его самого готовностью повторяет тот жест – их жест, – забрасывая несуществующий бакс в корзину. Он смеется тоже. На Ричи нет плаща, но его волосы и правда по-зимнему спутаны – и все хорошо. Ричи снова здесь. Ричи снова оштрафован за дерьмовую шутку. Ричи снова смеется. Эдди заземлен. – Эй, реб-бята! Из медленно редеющей с наступлением ночи толпы вываливается Билл – в прямом смысле, вклиниваясь между ними и очевидно ощутимо приземляясь локтями на барную стойку. Он мимолетно морщится, но тут же вскидывается с нелепо-широкой улыбкой и отталкивается, принимая приемлемо-вертикальное положение. – Бев с Беном надумали с-сваливать, но нам нужно сделать кое-чт-что! – Что? – хмурится Эдди, но Денбро лишь хихикает, качая головой и опираясь о Ричи. – С-с-сюрприз! – Ненавижу сюрпризы. – И когда ты успел так накидаться? – Ричи пыхтит, прогибаясь под весом размякшего Билла, и тот пускается в пространное изложение событий минувшего часа, утягивая его к выходу из зала, так что у Эдди не остается другого выбора, кроме как покорно плестись в хвосте. И – да. Он ненавидит сюрпризы. – Какого хрена, Билл?! – Ла-а-а-адно вам! Это же тра-а-х… трам-… традиция! – Один раз – не традиция, бро… – Так давайте сделаем это снова, чтобы оно ею ст-стало! Майк беспомощно косится на Эдди, Эдди – на Стэна, и в конце концов к Урису обращаются все, на что тот выразительно закатывает глаза и вздыхает, оценивая узость проёма. – Сомневаюсь, что мы поместимся… – В прошлый раз все получилось! – Ага, но в прошлый раз с нами не было Стэниэля. Очевидно, приняв комментарий Ричи за личное оскорбление, Билл награждает его щенячьим взглядом, который в исполнении Бена разжалобил бы даже мертвого. Однако Билл – не Бен, и Ричи рвано кашляет в кулак, силясь скрыть смех. Это, как ни странно, Денбро не обижает – если судить по тому, как он хватает Стэна за руку и расправляет плечи. – Без него было не так весело. – Но… обстоятельства несколько изменились, – Эдди устало проводит ладонью по лицу и списывает жар на пост-эффект от танцев, – то есть, нас не совсем… семь. Теперь мишенью всеобщего внимания становится Бев, и Эдди думает: пожалуйста. Эдди думает: разыграй свою чертову карту, сейчас самое время. Бев закатывает глаза в точности как Стэн, но ее брови чуть сходятся, а пальцы неосознанно цепляются за подол пуловера. Она выглядит так, словно подбирает слова. Денбро никнет в поражении. Эдди закусывает щеку и наслаждается привкусом победы. Потом Марш вдруг смотрит на все еще соединенные руки Билла и Стэна, и Эдди думает: о нет. – Не думаю, что там теснее, чем тут. Она легонько хлопает себя по животу, и Билл едва ли не загорается, как блядская лампочка. – Так чего же мы ждем? Раньше начнем – раньше зак-к-кончим! Так что он снова здесь. Там, где все начиналось – или кончалось, – в той же компании, разросшейся, но совокупно более трезвой, что, вообще-то, не делает ситуацию легче. Потому что в гребаной фотокабинке все-таки чертовски тесно, и жарко, и пахнет гребаным пивом, а еще он опять прижат к Ричи и совершенно, совершенно не знает, что с этим делать. И хотя на этот раз они оказываются умнее и заправляют железного монстра до того, как привести мешанину тел и конечностей в шаткий баланс, он все равно старается дышать не слишком глубоко, шевелиться не слишком сильно, думать не слишком громко. По крайней мере, до первой вспышки, оглушающей так же, как и та, другая – самая первая. – Ты там как? – тихо пыхтит Ричи, и Эдди осоловело оборачивается к нему, пользуясь тем, что шея – единственное, чем он может двигать относительно беспрепятственно. Решение оказывается не самым удачным: взбесившиеся еще на танцполе волосы вновь падают на лоб, заставляя Эдди сморщиться и зажмуриться, портя новый кадр. – Я собирался ответить «сносно», но теперь боюсь чихнуть и разнести эту будку к херам собачьим. – Звучит как отличный план. Он приоткрывает один глаз – как раз вовремя, чтобы увидеть, как Ричи с прижатыми по швам руками набирает в грудь воздуха, а затем дует прямо на него. – Что за нахуй?! – возмущенно сопит Эдди, игнорируя улыбку Ричи и лукавый блеск за толстыми стеклами. – Решил, что хочу пожить еще немного. Они так и пялятся друг на друга, когда камера щелкает в третий раз, и Эдди думает: вот же засранец, и: мерзость, теперь от меня смердит пивом вдвойне сильнее, и: клянусь богом, я убью его, как только мы выйдем отсюда, – но влажные пряди больше не щекочут лицо, и оно горит, и жар расползается дальше, стекает по плечам и спине, и это до странного приятно, а еще все совсем как раньше, но лучше, и он снова здесь, где все начиналось – или кончалось, – и Ричи тоже снова здесь, и улыбается так, что невозможно не улыбнуться в ответ. – Хорошо, – Эдди сглатывает и кивает, не отводя взгляд, – еще пару минут. Ричи смеется, и Эдди смеется с ним. Камера щелкает в четвертый раз. Их друзья с предвкушающим гулом рвутся на выход, и он может дышать, и он заземлен, и Ричи здесь, а значит, все хорошо. И снова это Бев – та, кто делит фотополоску пополам, выуживая извечную линейку из сумочки, ведь я же преподаватель искусств, не забыл? Она вкладывает одну из частей в его ладонь, но Каспбрак не смотрит – лишь обнимает ее на подъездной дорожке собственного дома, и хотя Бен за рулем, Бев все равно села на заднее сидение вместе с Эдди – чтобы ты не кис и потому что это Бев. Он не киснет. Он провожает удаляющееся авто взглядом, медленно плетется к крыльцу, возится с ключами и впускает себя в объятия той, что умоляет о заполнении. Возможно, ему только кажется, что с каждым днем становится чуть легче. Возможно, легче именно сегодня – и, если ему действительно повезет, это станет новой точкой отсчета. Он не знает. Он знает так мало, так чертовски мало, но в кои-то веки это его не останавливает. Пальцы спотыкаются об острый угол фотокарточки в кармане. Медленно избавившись от обуви, он проходит чуть дальше, останавливается под лампой в прихожей, выуживает ее на свет. Крупным планом на первом черно-белом снимке Майк с энтузиазмом слюнявит щеку Билла, пока тот завороженно таращится на Стэна, атакуемого, в свою очередь, Беном и Бев с обеих сторон. Урис смеется – искренне, непривычно-открыто, до ямок и зажмуренных глаз, – и Эдди почти слышит этот смех наяву, но только сейчас, в тишине пустого коридора. Тот, другой, Эдди-на-фото, едва ли обращает внимание на многоликую массу, занявшую большую часть будки, – вообще едва ли обращает внимание на что-то, кроме довольно улыбающегося Ричи, и выглядит так, словно не собирается отворачиваться ближайшую вечность, и черт возьми, они так близко, он должен был заметить… Не замечает – очевидно, как и на втором фото, где между их лицами не больше пары дюймов. Половину снимка занимает смазанная голова Бена, дернувшегося в сторону камеры и очевидно забывшего о последнем кадре; Бев за его плечом предупредительно вскидывает руки, Стэн смотрит на скрытого спиной Хэнскома Билла с чем-то, что Эдди не решился бы даже пытаться облечь в слова, от Майка виднеется лишь ухо у самого края рамки. Кадр почти испорчен – был бы и, наверное, есть для всех, кроме Эдди, потому что Эдди видит себя, смеющегося так, как Стэн снимком выше, и смотрящего на Ричи так, как Стэн смотрит на Билла здесь. Медленно и безотчетно он тянется к выдвижному ящику тумбы и почти сразу нащупывает такой же кусок глянцевого картона, так и не донесенный до урны месяцы тому назад. На старых фото нет Стэна, больше свободного пространства и меньше мази, но Эдди смотрит на Ричи почти так же. Может, без почти. Колени слабеют, и он оседает на стул, слепо таращась в зеркало напротив и едва узнавая отражение – безнадежно растрепанное, раскрасневшееся, в так и не снятой расстегнутой куртке, вцепившееся в фотокарточки до побелевших костяшек. Он не узнает себя и начинает сомневаться в том, что знает, кого узнавать. Эдди справедливо полагал, что за сорок лет успел пробежать по всему спектру человеческих эмоций, хоть мельком урвав каждую – до этого момента. Сейчас во всем поглотившем его хаосе он явно улавливает лишь одно: такого с ним прежде не происходило. Ни при Билле, ни с одним из немногочисленных университетских увлечений, ни после – тем более не после; он в принципе не знал, что это существует – что может существовать в нём – до этого момента. Но, возможно, догадывался – давно, в детстве, ощущая что-то смутно похожее, но притупленнее, слабее – как лампочка против солнца; мимолетный призрак, почти растворившийся в бурном течении времени: то же тепло в животе, разливавшееся каждый раз, когда он слушал рассказы Сони о Фрэнке. Два года между черно-белыми снимками не отпечатываются на его улыбке. Эдди боится называть то, что испытывает сейчас, тем, как, он думает, это называется – но неужели оно возникло в нем уже тогда? Знал ли он? Знает ли теперь? Бред, сказал бы Эдди с первой карточки. Эдди из прихожей не уверен, что знает его. Или того, кто смотрит на него из зеркала. Единственное, что он знает наверняка – это то, что он хочет его узнать. Он заправляет оба фото за рейку рамки с групповым снимком со свадьбы Бена и Бев на столе в гостиной. Здесь он все равно проводит время чаще, чем в спальне с другим столом, ведь ограничиваться одной рабочей зоной, когда живешь сам по себе – расточительство свободного пространства. Словами прежнего Эдди. Не то чтобы сейчас он думал иначе. Не то чтобы он знал, есть ли между ними разница. Так что это будет напоминанием, манифестом, символом – плевать; он не может ручаться, что не пожалеет завтра, но сегодня, снова и снова возвращаясь к снимкам, думает лишь о том, что больше не собирается прятаться и бежать. По крайней мере, от самого себя. Пустота довольно урчит из недр дома. Эдди закрывает глаза и вдыхает, приветствуя ее как старого друга. Ветер перемен щекочет волосы на загривке.

***

– Не могу поверить, что мы занимаемся этим… в школе. Ричи припадает к его шее, и глаза Эдди закатываются против воли. Он знает – какой-то крошечной трезвой прислушивающейся к звукам из коридора частью осознает, что должен возмутиться, остановиться, да и вообще не должен был все это начинать, но сейчас ничего не имеет значения. Болезненно-сладкое напряжение пригвождает к месту и скручивает пальцы ног, так что он лишь облегченно стонет, когда тишину зала нарушает звук расстегиваемой молнии, еще до того, как рука Ричи ныряет за пояс его брюк. – Я тоже, – шепчет он, слепо зарываясь носом в взлохмаченные вихры, ведя до уха, вдыхая до предела, упиваясь знакомым запахом и сдерживая новый стон. За него стонет Ричи – негромко и так отчаянно, что у Эдди ёкает внутри – и вспыхивает, стоит их губам неуклюже столкнуться во тьме. – Нам нужно быть… тише, – Эдди заикается на вдохе, едва не скуля от медленных и выверенных, несмотря на общую хаотичность происходящего, движений крепкого запястья. В бессилии он цепляется за широкие плечи, и хриплый смех обжигает лицо. – И это ты мне говоришь? – от Ричи виднеется только силуэт, вычерчиваемый одиноко горящим на сцене софитом, но Эдди готов поклясться, что он подмигивает. Вот же говнюк. Нечестно. То, как Эдди всегда теряет разум, безоговорочно и без остатка, даже если пытается это скрыть, и как плавится в руках Ричи, словно гребаный кусок масла под раскаленным ножом. Нечестно – но Эдди не против; он только хочет большего, поэтому набрасывается на ремень Ричи с рвением, встряхивающим их обоих и сбивающим ритм. – Заткнись, – он тычется губами куда-то под подбородок, почти замирает от странного ощущения, но Ричи приходит в себя, шевелит ладонью снова, и – окей, ладно, плевать, он подумает об этом позже. Одним небрежным, но уверенным прикосновением Эдди все же заставляет его потеряться – так, что Ричи вытягивается в струну, откидывает голову и впивается зубами в щеку, мыча что-то, что могло бы быть именем Эдди, открой он рот. Эдди улыбается, наслаждаясь зрелищем, но через мгновение тянет Ричи на себя, когда тот опасно нависает над бортиком балкона. – Полегче, – он смеется почему-то, и Ричи смеется тоже, и их смех сливается в смазанном поцелуе и тает в общем стоне. – Билл убьет меня, если я позволю тебе переломать свой хребет… тут. – Хм… можно было бы списать на производственную травму, – тянет Ричи, внезапно переворачивая их и прижимая его к заграждению. Он едва не всхлипывает и жмурится, считая пляшущие в кромешной тьме искры. – И запросить компенсацию… – Вряд ли Билл того же мнения…. – Давай не будем говорить о нем… сейчас, – Ричи освобождает ладонь, соединяет с ладонью Эдди, наваливается сверху. Свет двоится в стеклах его очков. – Черт, ты так горяч… – Ричи, – Эдди шатко выдыхает в его щеку, и – вот оно, снова, это странное ощущение неправильности; но Ричи вдруг подается вперед, тягуче качается вверх и вниз, и все тело Эдди вспыхивает, звенит, тянется навстречу, и все ощущается как возвращение домой. Боже, та затея с последним разом изначально была обречена на провал – в смысле, как он мог добровольно отказаться от этого? Как мог допустить саму мысль о том, чтобы лишиться чего-то подобного? Ничего, ничего, это не важно; он здесь, с Ричи, и ему так хорошо, как может быть только с ним, и ни одной, ни одной мысли в гудящей блаженно-пустой черепной коробке, кроме: – Я скучал по тебе… Тихий, почти измученный стон тонет в его собственном плече, и он вплетает пальцы в спутанные волосы, прижимает крепче, толкается сильнее, дышит загнанно и громко – так громко, что чуть не упускает невнятное: – Скажи… еще раз. И он говорит. Говорит, говорит, снова и снова, обнимая до треска в грудной клетке, до нарастающего шума в ушах и белизны, пятнами съедающей кромешную тьму за опущенными веками. – Я скучал… так по тебе скучал… Ричи поднимает лицо – так, что теперь щека к щеке, висок к виску, прямо как на Зимнем балу. Ощущается так же – влажно, горячо, замечательно-зудяще от контакта кожи с легкой щетиной… Точно. Это должна быть не щетина. – Эдди, – Ричи чуть отклоняется и хмурится, прищуривая глаза. На нем больше нет очков, и в темноте каждая морщинка кажется глубже. – Что с тобой? Он моргает, и все приходит в движение – круги на воде расползаются, пересекаются, скрещиваются, складываются в новый узор. – Эдди?.. Каспбрак вздрагивает от щелчка пальцев и моргает снова, привыкая к свету. Старина Холлоран моргает в ответ, сжимая ладонь на его колене. – Ты в порядке? Я в жопе, думает Эдди, ерзая на неудобном табурете. – Да, это… все хорошо. Просто вспомнил сегодняшний сон. Дик понимающе кивает и хлопает по ноге, прежде чем откинуться на спинку стула и вернуться к отбивной. – Кошмар? – Не то слово, – бубнит Эдди, вяло ковыряясь в остывшей лапше. Едва ли он сможет ее осилить. Не то чтобы он в принципе был дееспособен сегодня, после всего… увиденного. Да, он зависает с охранником в тесной каморке в едва ли обитаемой между восемью утра и двумя часами дня части коридора на первом этаже, но не потому что избегает кого-то. Брехня. Это первый учебный понедельник года, в конце концов, а значит, время их традиционного совместного ланча, компенсирующего не менее традиционную неявку Эдди на праздничный обед в доме Холлоранов. Это и то, что прямо сейчас он как никогда рад находиться подальше от разного рода триггеров – не более, чем совпадение. Весьма удачное, но все же. – Ах, да-а-а, паршивая штука. У меня тоже случаются. Кэрол говорит, посттравматический синдром из-за Камбоджи. Я думаю, из-за ее тумаков. Холлоран пыхтит в кружку чая, и Эдди беззвучно смеется с ним. На самом деле, он любит бывать в гостях у Дика, с тайным восхищением наблюдая за тем, как он и его жена сосуществуют в едином пространстве. Как за их бесконечными перебранками и украдкой разделенными жестами скрывается то самое, большое и вечное. Он часто видит себя в Кэрол – и всем сердцем обожает Дика. Это делает его счастливее. И взращивает в нем непрошенную надежду. Он ценит исключительное право быть вхожим в их крошечный уютный мирок – правда, искренне ценит. Просто… не в этот сезон. – Как она, кстати? – он на пробу засовывает вилку с намотанной лапшой в рот и чуть морщится, когда та склизким месивом прокатывается по языку. – Ничего, ничего… Со спиной этой зимой лучше, так что гоняет меня от души. Выбирает, на каком пляже бросим кости следующим летом, – Дик зыркает на него искоса, не отрываясь от жевания, и жмет плечом. – Грустит, что ты не пришел на ужин… – Ну уж нет, какого – даже не вздумай! – Эдди предупредительно вскидывает палец, и Холлоран снова смеется, качая головой. – Я предупреждал, что не смогу, и вообще, мы же – мы все равно всегда собираемся в середине января, к чему… – Да знаю я, знаю – и это, кстати, через неделю, так что не смей косить! – теперь палец выставляет Дик; Эдди только закатывает глаза и бессильно злится на то, что не испытывает при этом ничего близкого к раздражению. – Но она не из-за отказа переживает. Скорее… не хочет, чтобы ты проводил праздники один. И я не хочу. – Кто сказал, что я был один? – мямлит Эдди быстрее, чем успевает подумать – и чуть не вздрагивает, когда контейнер Дика брякает о стол, а сам он подается ближе, упираясь локтями в колени. – Так что же, не был? Как если бы он мог забыть о том, насколько это место любит сплетни. Глаза Дика ликующе горят, и Эдди устало перебирает отговорки – те, что он использовал для друзей, так, как делал годами, – но затем вдруг вспоминает о Сэмуайзе Гэмджи, заверяющем, что он никогда не был так далеко от дома, и о письме, и о самом долгом, самом спокойном сне за минувшие месяцы. Он улыбается – безотчетно и достаточно для того, чтобы Дик начал скалиться во все лицо. – Я был с другом. – С дру-у-угом, – Холлоран многозначительно гудит и тянется к кружке, не глядя на Эдди. – Я его знаю? Знает ли Дик Ричи? Скорее всего – его ведь все знают, да и Тозиер упоминал охранника пару раз, но общались ли они? Эдди не видел. А если и так – стоит ли вообще говорить правду? И нафига Дику эта информация? Очевидно, он молчит слишком долго – или думает слишком громко – в любом случае, Дик вздыхает и отодвигает пустой контейнер в сторону. – Знаешь, кто мой лучший друг? – Я? – Пф-ф-ф… – Да шучу я… Кэрол? – Эдди лениво ковыряет хлюпающую лапшу и ловит себя на мысли о каннибализме. Заткнись, засранец. – Точно, – хмыкает Дик, помешивая чай. Эдди сомневается, что он с сахаром – если, конечно, Кэрол не изменила своим привычкам и своему врач же сказал, что эта штука сведет тебя в могилу, дорогой, но если ты думаешь сбежать от меня таким образом, учти: я достану тебя из-под земли и придушу собственными руками. Чудесная женщина. – А знаешь, как я понял, что она меня любит? Эдди хмурится, не уверенный, что улавливает связь, но любопытство побеждает. – Как? – Хм… ну, я говорил, что мы познакомились во время работы в бруклинском театре, да? – он утвердительно мычит, и Дик выглядывает из окошка рубки в коридор, пересекаемый редкими закутанными в свитера и шарфы по-зимнему сонными школьниками. – Звучит напыщенно – играла-то только она, а я так… впрягся осветителем. – Это до или после работы поваром?.. – После. И до вышибалы… – Ну и помотало же тебя. Холлоран смеется – коротко, но зычно, прикрыв глаза и откинув голову. Эдди ежится и опускает лицо. – Да уж. Но, знаешь, театр… наверное, одно из любимых мест, если не самое. Ну, потому что я встретил там Кэрол, понимаешь? Эдди кивает, хоть и сомневается. Потом думает о другом смехе – очень похожем, том, что каждый раз резонирует где-то внутри него самого. Кивает снова. – Кроме того, я ведь в юности тоже хотел играть. Жаль, образование не то, да и… не знаю, есть ли у меня вообще талант. Но мне всегда нравилось наблюдать за Кэрол. Она была такой… особенной. Так преображалась, но никогда не теряла себя – скорее, искала в себе то, что требовала ее роль. Завораживающее зрелище, – Дик делает глоток и с мечтательной улыбкой разваливается на стуле, словно считывая прошлое с киноэкрана-потолка. – Мы неплохо сдружились с того момента, как ее взяли в труппу, и часто пересекались на перекурах, но не более – расписания актеров и команды техобслуживания не совпадали, все обедали в разное время и на разных ярусах здания, я вообще готовил на троих и таскал с собой – ребята из звуковой говорили, что местная жратва по сравнению с моей едой хуже сухпайков, так что мне стало их жалко… – Кажется, кого-то развели. – Ха! Возможно! Мне было не сложно, так или иначе, но факт в том, что мы никогда не проводили ланчи с труппой и виделись только во время работы, да и там по разные стороны сцены. Так что я долго смеялся, когда Кэрол сказала, что среди актеришек ходил слух, будто мы реально сидим на сухарях и точим их прямо под столами. – Придурки, – Эдди кривится в очередной попытке побороть ускользающую лапшу и почти пропускает хитрую усмешку Дика. – Еще какие. Но именно так я все и понял. Лапша побеждает снова. С разочарованным вздохом Эдди поднимает голову и хмурится, почесывая бровь. – В смысле? – Кэрол… она всегда была так упряма, так остроумна и ловка на язык, но при этом бесконечно дружелюбна – у меня просто не было шансов не поддаться, понимаешь? И я долго думал, что шансов добиться чего-то большего нет тоже. А потом началась предсезонная лихорадка, смены удлинились, так что мы все время были на ногах, и на одной из репетиций паренек, помогавший с реквизитом, отключился прямо на сцене – вроде как с похмелья после свадьбы какого-то родственника, – но из-за всех тех сплетен остальные начали думать, что нас недокармливают, так что… Дик делает драматическую паузу и заполняет ее долгим глотком чая. Иногда Эдди готов его придушить – от большой любви, разумеется. В такие моменты он как никогда понимает миссис Холлоран. – На следующий день Кэрол выловила меня между прогонами и передала сверток. Сказала, что не хочет, чтобы я стал следующим, потому что со своим ростом и комплекцией рискую угробить еще парочку мимо пробегающих бедняг. Там был термос с супом. Домашним, приготовленным ею. – Она… принесла тебе еду? – Эдди в неверии наклоняется назад, вовремя вспоминая об отсутствии спинки у табуретки и хватаясь за край стола. – И все? Со знающей улыбкой Дик облизывает вилку и разводит руками. – И все. Иногда достаточно жеста. Потому что она была дружелюбна со всеми, но суп достался только мне. И Кэрол тоже. Он подмигивает, будто пытается сказать Эдди еще что-то – что-то, что он пока не готов услышать, – и Каспбраку вдруг становится тесно в клетушке, всегда казавшейся убежищем, где его не осудят и не разоблачат. – И как… – он прочищает горло, не глядя на Дика и вместо этого концентрируясь на ковырянии окончательно размякшей лапши, – как был суп? – О, полное дерьмо. Кэрол сама об этом знала. И если верить ей, когда я честно признался в этом, но все равно вернул пустой термос, она поняла, что чувства взаимны. Так что теперь я терплю ее стряпню в болезни, а она мою в здравии. – Термос с супом, – ошеломленно бормочет Эдди, сутулясь и терзая лапшу с досадой, не облекаемой в слова. – Звучит как бред. – Не все и не всегда должно звучать, как прямая декларация любви. Это чаще всего… в деталях, – Дик придвигается ближе вновь, смотрит на него чуть искоса, то ли пристреливаясь, то ли пытаясь достучаться. – В том, как вы заботитесь друг о друге, или как реагируете, когда другой появляется в той же комнате, или как улыбаетесь, думая о чем-то, что имеет смысл только для двоих. Иногда требуется время, чтобы уловить это – а затем уйма усилий, чтобы не упустить. – Но откуда ты знаешь? – Эдди морщится и почти шепчет, вертя вилкой исключительно чтобы занять руки. – Откуда ты знаешь, что не стоит это упускать? – О… – Холлоран выпрямляется с улыбкой человека, услышавшего вопрос, которого ждал всю жизнь. – Поверь, ты поймешь. Или уже понял. Эдди вскидывается быстрее, чем улыбка Дика набирает полную мощность. – И что это… – Эй, Оу-Джи Дик… Ричи материализуется в дверном проеме и замирает одновременно со звуком, издаваемым контейнером Эдди при столкновении с полом. Эдди не уверен, что контейнер выжил – или что пол не пострадал. Он не находит в себе сил проверить – только не глядя на губы, еще пару часов назад умоляющие его повторить снова, и снова, и снова. И – да. Борода все еще на месте. – Дик-младший, – приветственно откликается Холлоран с улыбкой, просачивающейся в голос и не нуждающейся в визуальном засвидетельствовании. Не то чтобы Эдди мог, опять же. – Что ты здесь забыл? – произносят они вместе – Эдди истерически-оборонительным тоном, Ричи с оторопелым удивлением. Оба игнорируют сдавленное хихиканье Дика. Эдди кашляет в освободившийся от контейнера, но почему-то все еще сжимающий вилку кулак. – Традиционный ланч. – Я хотел спросить, не видел ли ты… – Ричи на секунду закусывает щеку, быстро переводя взгляд на Дика и касаясь деревянного косяка, – Стэнли? Он поправляет очки. Эдди знает, что это значит. Эдди выучил этот язык. Эдди боится обмануть себя. – Не после того, как он пришел утром, – услужливо отчитывается Дик, и Ричи кивает как человек, не особо заинтересованный в ответе. – Оки-доки. Ну, я тогда пойду… – Ага, – зачем-то бросает Эдди, подавляя порыв пнуть откровенно веселящегося за его спиной Холлорана в голень. – М-хм. Увидимся. – Точно. И он исчезает, оставляя Эдди с распахнутыми глазами и неприятно ворочающейся в желудке лапшой. Тот не спешит разворачиваться и считает до двух с половиной, туда-обратно, до тех пор, пока Дик с долгим изнуренным выдохом не возвращается к относительному спокойствию. – Значит, когда я спросил, не скрываешься ли ты от кого-то, как в сентябре… – Я сказал правду, а ты все надумал. Дай тряпку, – Эдди наклоняется за контейнером и апатично регистрирует отсутствие внешних повреждений, стоически терпя вибрирующий под кожей зуд. – Звонок скоро. Иди, сам разберусь. С еще одним веселым вздохом Дик чуть толкает его в плечо, и Эдди отрешенно подчиняется, замирая на пороге после быстрого взгляда на часы, говорящие об оставшихся до урока десяти минутах. – Эдди… Дик улыбается и снова смотрит на него так, будто хочет сказать то, что он не готов услышать. Эдди стоит одной ногой в коридоре, но ему все еще тесно – наверное, в собственном теле. – Не отпускай, если поймаешь. Поверь, оно того стоит. Как бы страшно ни было. Чересчур – кажется, это слово становится синонимом к имени Ричард. Эдди бы посмеялся, будь у него силы на что-то кроме контроля над своими коленями. – Ну, с ловлей у меня проблемы, – он слабо помахивает контейнером, и Дик качает головой, улыбаясь чуть мягче. – Это командная работа. Только… не пытаясь откусить ничьи пальцы. Этого достаточно. Хорошо, думает Эдди, сглатывая и сжимая руку в кулак – раз, другой, третий. С этим можно работать. Он уходит до того, как Дик успевает добавить что-то еще, и не знает, посмеялся ли тот напоследок. И над ним ли он смеялся вообще. Внезапно это перестает иметь значение. Внезапно Эдди не может зацепиться ни за одну связную мысль, переставляя ноги в направлении кабинета на чистом автопилоте и слепо таращась на сжимаемый до побелевших костяшек контейнер с остатками того, что должно было быть соусом терияки. Внезапно всего снова становится слишком много – но к этому он начинает привыкать. С этим он почти научился работать. Осталось научиться работать с собой.

***

– А теперь к новостям последнего часа: в нашу редакцию поступило еще одно анонимное признание в любви… эм… новому облику мистера Тозиера. Содержание сообщения носит довольно деликатный для цензурных ограничений характер, но, цитата: расти, борода, расти, – конец цитаты. Так что, мистер Тозиер, можете прилепить еще одну звездочку на свой бейдж и с чистой совестью отсыпа́ть сэкономленное на бритье время!.. – Все в этой школе ебнулись, – бубнит Эдди себе под нос одновременно со сдавленным, но без всякого сомнения принадлежащим Ричи смешком по ту сторону радиоприемника, вскоре сменяющимся бодрым да, ты тот еще крепкий орешек-сердцеед. – М-м? – Адриан вопросительно вскидывает голову со своего места за крошечной партой и выглядывает из-за монитора. – Уже четвертый раз за последние две недели. И что они в ней нашли?.. – В ком? Эдди закатывает глаза и раздраженно машет вокруг лица, морщась так, словно его челюсть вымазана в чем-то отвратительном. На секунду Меллон зависает, черты разглаживает понимание – а затем они складываются во что-то, что Эдди не желает интерпретировать. – Ну… это… – Адриан тихо кашляет и вновь ныряет за компьютер, скрещивая ноги под столом, – …горячо? И этот туда же. – Горячо будет тебе, если не закончишь с этими эссе до конца дня, – Эдди решительно придвигает клавиатуру, лязгающую о стол громче необходимого, но едва ли может сфокусироваться на экране, отвлекаемый прилепленным к рамке монитора стикером. Со вздохом он открывает оставленный рядом маркер и дорисовывает под наспех выведенным счетчик маразматиков четвертую черту. Вот во что превратилась его жизнь. Не то чтобы что-то изменилось – в глобальном плане уж точно нет; он взял себя в руки и почти не вздрогнул, когда Ричи заявился за первой в новом году порцией кофе в конце того злосчастного понедельника, во вторник вспомнил о сне лишь в середине его визита и умело заслонился от вопросов о своем внезапном заикании стопкой входных тестов, а в среду все окончательно устаканилось, и их встречи вновь стали рутиной, тайно обожаемой Эдди и сводящей его же с ума. Дни летят быстрее теперь, когда все пришло в норму – и замыкаются в бесконечную перекрученную петлю из-за нового знания, того, что заставляет Эдди поглядывать на часы каждый проведенный в кабинете перерыв – так же, как он делал и до, но все равно по-другому. Он то и дело возвращается к разговору с Диком, то и дело думает о деталях и термосе, гребаном термосе, но с каждым запалом безрассудной смелости вспоминает, что травить Ричи в его планы не входит, как бы он ни пытался порой демонстрировать обратное, и это откровение не оставляет после себя ничего, кроме бесполезной досады. Он моргает и опять цепляется взглядом за желтое пятно стикера. Четыре отметки. По-хорошему, стоит сообщить Ричи – раз уж Эдди в принципе затеял это дерьмо, – но он уже знает, что получит в ответ. Либо фото довольно улыбающегося Тозиера – и в лучшем случае треть этого фото не будет занята бородой, – либо очередную дурацкую совершенно не смешную отговорку. Вроде той, что о маскировке для взлома шкафчика с бухлишком Бауэрса. Или той, что о пробах на главную роль в спин-оффе про Чубакку. – Чему улыбаетесь? Голова Адриана маячит сбоку от монитора. Очки от любопытства сползают на кончик носа. Эдди думает, что этот нос явно лезет не в свои дела, и изо всех сил старается не краснеть. – Уникальной возможности завалить тебя работой за раздолбайство. Меллон цокает, но возвращается к проверке эссе. Не потому что боится – кажется, эта опция отключилась после всего произошедшего со дня его промежуточной аттестации, – скорее, потому что знает, что Эдди не станет отвечать. И то, что он знает это, должно вызывать у Эдди панику – и вызвало бы до того, как он прекратил воевать с ветряными мельницами. Сейчас сам Эдди не знает практически ничего. Он прислушивается к себе, цепляется за зыбкое подобие сиюминутного покоя, взвешивает мысль об Адриане, успевшем изучить его без его же ведома. Покой остается с ним. Эдди вздыхает, прикрывает глаза и думает о термосе. Все вновь пришло в норму, за исключением единственной вещи: Эдди так и не смог заставить себя вернуться к посещению репетиций драмкружка. Ричи не спрашивает, хоть и смотрит каждый раз со смесью надежды и разочарования, когда они расстаются у входа в актовый зал, потому что Эдди спешит по своим невероятно срочным и бессовестно выдуманным делам. Его тянет к этой двери как магнитом, но перспектива оказаться в непосредственной близости к Тому Самому Балкону привлекает больше, чем пугает – и одно это гонит похлеще любых красных флагов. Он все еще трус, в конце концов. Даже если больше не пытается воевать с собой. Здесь всегда две стороны. – Давай, – выдыхает Эдди, переминаясь с ноги на ногу у двери в кабинете, как скаковая лошадь перед сигнальным выстрелом. – Соберись. Это даже смешно – то, насколько все просто. Шагнуть вперед, дернуть за ручку, преодолеть пролет; помаячить в проходе в качестве привлечения внимания (или, если внезапно проснувшаяся храбрость не испарится на полпути, миновать спуск между рядами), сделать дело (не термос, конечно, но тоже ничего) и убраться куда подальше. Домой, например. Это был долгий четверг, завершающий долгую неделю, так что он заслужил. План-капкан, сработает на все сто. Надо только шагнуть вперед. Эдди шумно вдыхает через нос, проезжает ногтем по молнии расстегнутой куртки, поправляет лямку сумки на плече. Кофе в кружке протестующе облизывает керамическую кромку. Он считает до двух с половиной, решительно дергает дверь на себя и переступает порог. – Черт! – Дерьмо! Зажмурив глаза, он ждет неминуемой боли – мгновение, другое, третье – после чего с сомнением разлепляет веки и тихо охает, разжимая хватку на бицепсе Ричи. Тот осторожно отстраняется, но продолжает поддерживать Эдди за локти. Кофе из ополовиненной кружки стекает по рукаву его пиджака. – Прости, – бормочет Эдди, с тоской глядя на небольшую бурую лужу между ними. Ричи встряхивает рукой и усмехается, чуть морщась и проводя сухой пятерней по волосам. – Ничего. Наконец-то узнаю, где в моем доме прачечная. – Смешно, – Эдди испытующе заглядывает в чашку, словно от этого та магическим образом заполнится до краев, и закусывает губу. – Вот. Это тебе. – Мне? – тупо повторяет Ричи, заглядывая в чашку тоже. – Да. То есть, было тебе. Теперь, наверное, лучше заварить новую порцию и… – Нет! Эдди успевает лишь моргнуть перед тем, как кружка оказывается в больших ладонях Ричи, цепляющегося за нее так, словно от этого зависит его жизнь. Это забавно. Мило даже. Не то чтобы Эдди готов был признаться в чем-то подобном вслух. И еще этот взгляд. То, как Ричи смотрит на него прямо сейчас. Он готов поклясться, что видит, как что-то щелкает там, за толстыми линзами, и все внутри Эдди подбирается от трепетного предвкушения, но страх хватает за горло от одной мысли, что щелкнуть могло не в его пользу. Так что он вновь обращается к луже, подползающей к подошве ботинка Ричи, и спорит с самим собой, сколько секунд ей потребуется, чтобы достигнуть цели. – …окей. Ты… не заходил сегодня, и я подумал… в общем, вот. Правда, придется тебе подождать с возвратом до понедельника – завтра меня не будет, у нас… – Первый этап дебатов. Я помню. Это… неожиданно. Не то, что Ричи помнит – скорее, то, как он говорит об этом. Словно думал, перекатывал на языке, ждал подходящего случая, чтобы выпустить на волю. Ричи, будто извиняясь, криво улыбается и опускает лицо тоже. – Хорошо, что ты еще здесь. Я, вообще-то, шел пожелать удачи, и все такое. И все такое. Эдди молча пялится на Ричи, оглушенный блаженной, хоть и неуместной, пустотой в собственной голове. Ричи дергается, отпивая кофе с громким сёрбающим звуком. – Спасибо. Хотя лучше все-таки пожелать ее детям… – Я уже, – он жмет плечами и рассматривает кружку с интересом коллекционера, дорвавшегося до редкого экземпляра. – Только что отпустил их с репетиции. Пусть отдыхают перед сложным днем. Затем он смотрит на Эдди – и этот интерес все еще там, во взгляде, пронзает насквозь и мешает вздохнуть. Ричи улыбается – мягче, искреннее, до лучиков морщинок и контуров кругов на воде, едва различимых из-за бороды. Черт бы ее побрал. И Ричи, которому она так несправедливо идет, вместе с ней. – Все пройдет хорошо. Я точно знаю. – Да? – сипит Эдди, переполненный и разрываемый на части тем, что в гребаной кружке, и в отсветах блядского диско-шара, и во взглядах на четырех черно-белых кадрах, заправленных за рейку фоторамки с групповым снимком со свадьбы Бена и Бев. Улыбка Ричи становится шире, растекается, просачивается под кожу. В ней то же – или Эдди только кажется, но даже если и так – он совсем не против. – Конечно. У них нет права облажаться, если они не мечтают о быстрой болезненной смерти… – Ты… говнюк, – Эдди фыркает, лениво пихая Ричи в плечо, и тот звонко смеется, подмигивая из-за бликующих стекол. – Этот говнюк – твой лучший друг. И что это говорит о тебе? То, что я хренов везунчик, думает Эдди – но вслух говорит другое, хоть и звучит оно точно так же. – Рыбак рыбака.

***

– Привет. Я подсяду? Эдди дергается и отрывается от телефона, рассеянно глядя на неловко переминающуюся в проходе Бет. – Привет. А чего не с Горди? – У него онлайн-тренировка по бейсболу. Вскинув бровь, Эдди вытягивает шею в направлении приткнувшегося у окна на пару рядов ближе к выходу из автобуса Лашанса. Тот с крайне сосредоточенным выражением лица следит за происходящим на экране собственного мобильника, периодически морщась, вынимая один из наушников и массируя козелок. – Онлайн-что? – Тренировка, – Бет плюхается на свободное кресло рядом с Эдди, не дожидаясь разрешения. – Мистер Бауэрс не в духе, судя по тому, что его ор слышно даже несмотря на наушники. – Будто он бывает в духе. – Возможно, но точно не в день, когда вы лишили его лучшего бэттера команды. Эдди закатывает глаза и вновь зыркает на свой телефон. вы выехали? а сейчас? а сейчас? а сейчас?

Тебе уже сообщили, что ты жуткий зануда?

должно быть, подхватил от кое-кого ;)

Один доллар. И вообще, разве у тебя сейчас не урок?

бу-у-у-у детишки заняты эссе так вы поехали? а сейчас? а сейчас? Эдс? Эдс? Эдс? – А сейчас питчер взбирается на горку и-и-и… Горди производит удар невидимой битой и тут же сутулится, хватаясь за наушник. Бет прыскает в кулак и косится на Эдди. Эдди поспешно блокирует телефон и сует его в карман. – Бред какой-то. Не сезон же… – Да уж. Уверена, этот формат для всех в новинку. Или кто-то хочет саботировать настрой перед нашей игрой, думает Эдди, скрипя зубами, но лишь жмет плечом. При всей его горячей любви к Бауэрсу, они все еще коллеги, а Эдди все еще не настолько говнюк, чтобы подрывать чужой авторитет среди студентов. В отличие от некоторых. – Ну так как, – Бет хлопает в ладоши и разворачивается к нему с хитрой усмешкой, не предвещающей ничего хорошего, – волнуетесь? – Я? А ничего, что из нас двоих в команде именно ты? – В запасе. И это не ответ. Эта девчонка. Эдди награждает ее взглядом, в его воображении представляющимся как гневный, но подозревает, что перебарщивает с невольным восхищением, если довольная ухмылка Бет о чем-то говорит. Плевать. – Да, волнуюсь. О многих вещах. Прямо сейчас, например, о том, чтобы довезти вас до Портленда в полном составе, в целости и сохранности. Желательно без вывихов верхних конечностей. В очередном замахе Горди ударяется локтем о спинку соседнего кресла и громко ойкает, озираясь на них. Бет приветливо машет ему рукой и невольно трет шею. – Хорошо, что ты пересела, – замечает Эдди, и она кивает, сползая чуть ниже. – Да уж. Никогда бы не подумала, что клуб дебатов – самая травмоопасная секция из всех, что я посещаю. – Кстати об этом… Эдди ненадолго замолкает – отчасти из-за резкого крена автобуса на крутом повороте, отчасти из-за того, что не знает, как продолжить. Тема весьма скользкая – что-то на грани искреннего беспокойства и не его ума дело, и Эдди-из-прошлого – тот, которого он, вроде как, знал – давно уже прикусил бы язык и отдал себя на растерзание другими, насущными переживаниями. Но Эдди-из-прошлого не завел бы этот разговор в первую очередь. Эдди-из-прошлого не привязывался к ученикам настолько, чтобы заботиться о том, чем они занимаются вне аудитории и успевают ли спать вообще. Вопросительное мычание Бет выводит его из ступора, и он выпрямляется, неосознанно хватаясь за подлокотник у окна. – Я… даже не знал, как много всего на твоей тарелке, когда ты пришла на отборочные в клуб дебатов. То есть – драмкружок, радио, так еще и костюмерный цех? – М-м-м, – Бет подцепляет нитку, торчащую из шва джинсов, и криво усмехается в нос, – и иногда мастерская мистера Хэнскома… – Мастерская… Иисусе, – Эдди вздыхает и сдавливает переносицу, ощущая чужой груз в каждом суставе и позвоночном диске. – Что еще? Чирлидинг? – Не. Я не настолько хорошо двигаюсь. – Это… не смешно. Я имею в виду – тебе стоило сказать сразу, чтобы… – Чтобы что? Чтобы меня развернули с порога, не дав даже шанса проявить себя? В голосе Бет прорезается что-то инородное, холодное, как давняя обида или старая боль, задвинутая в дальний угол, но не забытая. Она смотрит на него – прямо и настойчиво, с вызовом, но вместе с тем со страхом, будто Эдди может вышвырнуть ее из автобуса на полном ходу и приказать возвращаться на уроки. От одной мысли об этом его пробирает дрожь. – Именно по этой причине я не говорю учителям о… прочей занятости, – Бет фыркает с беззлобной досадой и дергает за нитку, натягивая ткань. – Вы все хотите как лучше. Или только говорите, что хотите. Лучше-то от этого никому не становится. – Но это же… тяжело. Тебе ведь всего семнадцать… – Эдди останавливается, заметив, как напрягается ее челюсть, и решает сменить тактику. – Как ты все успеваешь? Кажется, это безопасная зона – по крайней мере, Рипсом улыбается и подмигивает, выставляя пальцы пистолетами. – Я делаю все плохо. – Не думаю. В смысле – хэй, ты же в команде… – В запасе… – Не имеет значения – все еще в четверке лучших. И я видел тебя на сцене, ты… у тебя есть способности. Думаю. Не то чтобы я разбирался, просто… – он жмурится и щипает себя за бровь. – И я никогда больше не повторю это вслух – особенно при свидетелях, – но мне… правда нравится слушать твои эфиры. По непонятной причине именно последнее замечание заставляет Рипсом встрепенуться и одновременно смущенно опустить лицо. Эдди с удивлением отмечает ее румянец и переключает внимание на спинку кресла перед собой. – И все же… я в первую очередь педагог. Я веду твой класс не один год и успел заметить, что не всё дается тебе… с той же виртуозностью. На мгновение между ними повисает тишина. Гул мотора отдает вибрацией в стопах, и Эдди вдруг понимает, что замерзает в стылом полупустом салоне. Он не знает, чего ждет. Возможно, резкого ответа или любой другой контратаки от сработавших защитных механизмов – Бет ведь подросток, в конце концов, да и он не самый политкорректный переговорщик, – но точно не тихого смеха, переходящего в протяжный усталый выдох. Бет упирается затылком в подголовник и прикрывает глаза, качая плохо зашнурованным ботинком в такт одной ей слышимой мелодии. – Вы ведь знаете, в чем причина. Я знаю тоже – тут и к врачу обращаться не надо. То есть, надо, наверное, но я… не стану. Не сейчас. Не хочу лишний раз беспокоить маму, так что стараюсь, как могу – но даже не будь всех этих клубов и секций, отличницы из меня бы не вышло. Не с тем ужасом, который испытываю, глядя на уравнения длиннее десяти символов или тексты больше пары абзацев. – Но зачем… почему ты отказываешься от помощи? Сейчас есть множество средств, способных облегчить… – Да, да, да, а еще все это стоит денег и требует наблюдения со стороны родителей. Ни тем, ни другим моя семья… не изобилует. То, с каким спокойствием она рассуждает об этом, приводит Эдди отчаяние, граничащее со страхом. Бет звучит как человек, потративший не один день на обдумывание различных альтернатив и отвергший их все ради одной единственной, псевдо-оптимальной и не приносящей дискомфорта другим. Слишком взрослый поступок для ребенка – и слишком несправедливая ситуация, вынудившая его совершить. Эдди хотел бы сказать, что готов помочь, но знает, что не может. Это не в его компетенции и не в его праве, особенно учитывая то, что помощь – последнее, что нужно самой Бет. Все, что ему остается – вздохнуть и обмякнуть в кресле, слепо уставившись в окно. – Я боюсь за тебя, – шепчет он – тихо и едва различимо, пугаясь истины больше, чем признания. – Ты словно пытаешься жить на износ, пробуешь все на свете, как если бы «завтра» не существовало, но ведь это… всего лишь школа. У тебя все только впереди. Бет шевелится – их колени сталкиваются, плечи выравниваются в линию, почти касаясь – но только почти. Невероятное кощунство по отношению к субординации, так почитаемой Эдди-из-прошлого, но нынешний Эдди давно похоронил ее. Да и его, Оу-Джи Эдди, вместе с ней. – Взрослые так любят пичкать нас этим «впереди», будто там только хорошее, – в тон ему бормочет Бет, утомленно и потерянно. – Будто все, о чем мечтаешь, обязательно исполнится, а стесняющие обстоятельства магическим образом просто… испарятся. Будто в этом «впереди» невозможно обнаружить себя застрявшим в маленьком городе без шанса вырваться и оставить все, потому что это самое все – единственное, что у тебя есть. Эдди резко разворачивается к ней и на короткий, едва уловимый миг в неверных лучах преломленного грязными окнами солнечного света видит на месте Бет другого подростка – оторопелого, хоть и не растерявшего еще решительность, настроенного на бунт, хоть и не осознающего, что бунт этот зреет у него внутри. Подростка, желающего вырваться и оставить все – и собственноручно привязывающего себя крепче к якорю. Бет смотрит на него тоже, и что-то в том, как она смотрит, подсказывает, что думают они примерно об одних и тех же вещах. Поэтому Эдди делает единственное, что действительно может. Единственное, что хотел бы, чтобы в свое время сделали для него. – Ты права. Никто не знает, что впереди, хотя никто и не запрещает мечтать. Однако, как бы в итоге ни сложилось… просто помни, что тебе всегда есть с кем поговорить. О чем угодно. Лицо Бет чуть вытягивается от удивления, но она улыбается опять – новой, слегка ломаной улыбкой, не выверенной и не обкатанной еще, но отпечатывающейся в глазах. Эдди улыбается в ответ и выпрямляется, смаргивая жжение. Чертово солнце. – И ты, кстати, так и не сказала, волнуешься или нет. Слева раздается смешок – звонкий и чистый, заползающий под все слои одежды и согревающий кровь. – А вы не спрашивали. Ему и не приходится. Три часа спустя, когда тема Тестирование Препаратов на Лабораторных Животных высвечивается на огромном экране, и ведущий соревнований вызывает первого игрока команды Утверждения, когда Абра на ватных ногах подходит к трибуне в середине сцены перед переполненным залом на пару сотен человек, когда она заикается с началом отсчета времени и замолкает на долгие шесть секунд – в этот момент Эдди понимает, чувствуя, как сидящая рядом в первом ряду Бет хватает его за руку. Абра обменивается взглядами с Линдой. Линда выставляет два пальца на нее, переводит их на себя, кивает. Абра кивает следом. А затем оборачивается к зрителям и жюри с идеальной для несущего невообразимый бред политика улыбкой и выдает великолепную речь длиной в пятьдесят секунд. Пятьдесят секунд, пока Эдди сжимает пальцы Бет в ответ.

***

Лашанс, Рипсом, Стоун, Халлек. Эдди отворачивается, уговаривает себя расслабиться, но едва утихший зуд под кожей вновь щекочет костяшки, и он дергается, оглядываясь и повторяя, как мантру: Лашанс, Рипсом, Стоун, Халлек… – Мы никуда не денемся, – тихий голос Абры прорезается сквозь гулкую пульсацию в ушах, и Эдди вздрагивает, не с первой попытки устанавливая зрительный контакт. Она улыбается – устало и слегка взволнованно, как если бы его тревога жила своей жизнью и в любой момент могла цапнуть подобравшегося слишком близко смельчака. – Я знаю. Знаю, – Эдди выдыхает и проводит ладонями по лицу – раз, другой, третий. Он должен собраться ради детей. Должен продержаться еще каких-то пару часов. Должен… – Я тоже это чувствую, – вставляет Линда, поднимая подрагивающие руки в воздух и явно сдерживая нервный смех. Абра кивает и начинает копошиться в сумке. – Выброс адреналина. Скоро отпустит. – Почему ты так спокойна? – Линда возмущенно заламывает пальцы, но не кажется по-настоящему недовольной. – Из всех нас самый травмирующий опыт перепал именно тебе… – Шоковая реакция, – Абра подмигивает, откидывается на спинку и заслоняется извлеченной на свет книгой. – Скоро накроет. Линда после мимолетного замешательства лишь жмет плечами, распутывает наушники, утыкается в окно, и – ладно. Эдди тоже есть чем заняться. Вдох – две с половиной. Выдох – столько же. Халлек, Стоун, Рипсом, Лашанс… Горди мирно посапывает в плечо Бет. Та смотрит на него с веселым удивлением, после чего достает телефон, делает быстрое совместное фото и торопливо печатает что-то, стараясь не спугнуть соседа. Мобильник в кармане Эдди будто тяжелеет, напоминая о своем существовании, и он скрипит зубами, начиная снова: Лашанс, Рипсом, Стоун, Хал-… С безошибочным шипением двери автобуса смыкаются. Он трогается с места, увозя их из по-вечернему суетливого Портленда в тихий засыпающий Дерри. Эдди больше не нужно считать. Дети никуда не денутся. Он сдувается, прислоняясь лбом к холодному стеклу, прикрывает глаза и позволяет себе почувствовать. Они сделали это. – Боже, – шепчет он, даже не пробуя справиться с собственным истеричным смешком, вырывающимся наружу и оседающим неровной кляксой пара на окне. Далеко не первая его победа – но впервые она кажется такой… выстраданной. С командой, слепленной из того, что было, прошедшей все стадии принятия неизбежного, наполовину состоящей из людей, совершенно не вписывающихся в шаблон образцового оратора, но проникших куда-то так глубоко, что все их эмоции резонируют в нем до сих пор, отдавая тремором в конечностях. Они шли к этому долгие полгода, казавшиеся гребаным Рубиконом. И они сделали это. Хорошо, думает Эдди, когда ему все же удается взять дыхание под контроль. Он выуживает из кармана телефон, открывает сообщения – и зависает, потерянно таращась в экран. Это всегда был Билл – тот, кто написывал едва ли не с начала соревнований и требовал держать в курсе всего. Эдди искренне не был уверен в том, что превалировало в его мотивах – желание узнать об успехах команды или переживания за детей, чьи родители в крайнем случает побегут отрывать голову именно ему. Допрос Бев обычно проходил поздно вечером, по возвращении домой, Бен интересовался на следующий день в школе. В прошлом году Стэн подошел к Эдди на ланче и вежливо поздравил с победой, что удивило больше, чем сообщение Майка, едва ли не опередившее Билла. Но в целом это всегда проходило тихо. И Эдди всегда знал, кому отчитаться в первую очередь. Сейчас его телефон трещит от уведомлений, растянувшихся во времени с того момента, как он кликнул на иконку самолета после регистрации участников. Их много. То есть – реально много. Стэнли Урис (2): Надеюсь, все прошло отлично. Дай знать! Майк Хэнлон (7): Билл вынес мне все мозги, Иисусе, напиши ему (и мне!), как только… Беверли Марш (8): Эй, чемпион! То есть, я надеюсь, что чемпион – черт, если нет, не… Бен Хэнском (4): НУ КАК ТАМ МОИ РЕБЯТА? ТЫ ПОЖЕЛАЛ ИМ УДАЧИ ОТ МЕНЯ?! Не брать трубку (17): засранец с авиарежимом, если меня хватит инсульт – это твоя ви-… Билл Денбро (16): Позвони! СРОЧНО!!! Пропущенные звонки: Билл Денбро (4), Бен Хэнском (2), Не брать трубку (1) – Блядский боже, – Эдди блокирует экран и щипает себя за переносицу, вновь медитативно считая до двух с половиной. Он хотел бы сказать, что то, что бурлит в нем и рвется наружу – чистейшее раздражение в своей истиной форме, но это было бы ложью. А Эдди правда, правда старается не врать себе. Он знает, что должен ответить. Знает, что первым должен быть Билл. Это всегда был Билл. Большой палец зависает над диалогом с единственным импульсивно названным контактом. Эдди хотел бы сказать, что ему просто интересно, о чем тот мог настрочить восемнадцать гребаных сообщений, но это было бы ложью тоже. Стиснув зубы, он пролистывает список диалогов и находит групповой, созданный для традиционных предпраздничных перепалок на тему локации, дресс-кода, что принести выпить и что точно не приносить выпить. Последним сообщением значится снеговик от Бена наутро после не-приуроченного-ко-дню-рождения-Билла похода в бар. Эдди понятия не имеет, что он значит – но это Бен, так что все в порядке. Эдди пишет: Мы победили. Эдди закусывает щеку и нажимает «отправить». Эдди дергается и почти роняет телефон, когда тот в ту же секунду разражается мелодией входящего звонка. Он принимает вызов с сердцем, бьющимся где-то высоко в горле. – Ты… засранец. – Было, – по ту сторону трубки гневно вздыхают, и Эдди изо-всех сил борется с ползущими вверх уголками губ. – Не тяни, Спагетти. Как прошло? Он жмурится, позволяя времени застыть и пронзить его кристаллической незыблемостью момента, в котором он абсолютно счастлив. Его дети выиграли. Он говорит с Ричи. И он едет в Дерри. Домой. К нему. – Имей ты хоть каплю терпения – не пришлось бы звонить, но… да. Они сделали это. – Да!!! Речь Ричи срывается в оглушительный поток возгласов, ругани и смеха. Эдди отводит телефон дальше от уха – всего на мгновение, – а затем принимает все последствия возможного урона для здоровья и прижимает его крепче, смеясь в ответ. – Я знал! Я, блять, знал! – Ну конечно, ты знал, – он фыркает и закатывает глаза, теребя ворсистый кончик шарфа. – Окей, не знал-знал, но – эй, могло ли быть иначе с таким капитаном?! – Капитан, вообще-то, Горди. – Так я о нем и говорю. – Пошел ты! Они смеются вместе, и Эдди запоздало разворачивается, находя Бет мирно отключившейся на макушке Лашанса, а Абру и Линду уткнувшимися каждая в свою книгу и делящими одни наушники на двоих. – Черт побери, Эдс! Кто бы мне сказал, что я буду так переживать за горстку пафосных болтунов… – Да уж, – Эдди растекается в кресле, чуть оттягивая шарф. Ему жарко. Ему здорово. – Я тоже ими горжусь. – А я горжусь тобой. Он снова делает это, думает Эдди, кусая ноготь на большом пальце, чтобы улыбаться хоть немного менее по-идиотски. Снова ведет себя так… слишком. Иногда Эдди правда, правда его ненавидит. Но он правда, правда хочет с этим работать. – Вы уже на обратном пути? – Ричи больше не смеется, но Эдди слышит улыбку в его голосе, поэтому не делает ничего со своей. Он выводит еще одну на запотевшем стекле. – Да, только что проехали Питтсфилд. – М-хм. Неумолимо темнеющий пейзаж вдруг идет рябью набирающего силу снегопада. Крупный и тяжелый, он облизывает окна, и Эдди щурится на свет фонарей, пока перед внутренним взором кадрами с обуглившейся фотопленки проносятся рождественские визиты домой в университетские годы. Только в автобусах он мерз. И стёкла трогать брезговал. Так странно и смешно. Он никогда не чувствовал себя моложе, чем сейчас. – А что? – Да так, просто… Билл нас утомил, знаешь ли, – Ричи хмыкает и гремит чем-то на фоне, включает воду, звенит посудой. Эдди рисует в воображении его широкоплечую чуть ссутуленную фигуру на маленькой тусклой кухне. Эдди думает о Растении на подоконнике, и пережило ли оно холода. – Стэниэля, правда, больше всех… – В таком случае, лучше бы тебе его поддержать. – Да… наверное. Они молчат еще какое-то время. Тишина не тяжелая и не неуютная – усыпляющая, скорее, в самом лучшем из смыслов. Эдди мог бы молчать так очень, очень долго. Значит, пора заканчивать. – Ну, тогда не тяни с этим. Здесь все равно скоро пропадет сигнал, так что… – Да! Да, окей. Я пойду. – Увидимся в понедельник? В голосе Эдди до странного много надежды, и он клацает зубами, но не собирается ничего исправлять. Этот день вымотал его, оголил, явил миру в виде, неведомом ему самому, и он слишком испуган, чтобы прятаться. В голосе Ричи улыбка и знание, недоступное Эдди. – Увидимся, Эдс. Ухо чуть зябнет, лишившись щита в виде мобильника. Он моргает, смеясь над восторженными сообщениями в чате, пока вверху экрана выплывают уведомления о новых: Билл Денбро: ГОВНЮК!!! Бен Хэнском: *очень много символов с хлопушками и плачущими лицами* Билл Денбро: Поздравляю!!! Вероятно, поддаваться импульсам может стать очередной его привычкой. Хорошей или плохой – черт знает, но прямо сейчас Эдди не задается этим вопросом. Прямо сейчас он заходит в телефонную книгу и находит единственный импульсивно названный еще в далеком сентябре контакт. Он стирает имя и пишет: Перегрин Тук. Подумав, закрывает глаза и лепит красный символ – вызывающе-броский и возмутительно яркий для воцарившегося в салоне полумрака. Но кому не плевать? Эдди улыбается шире. Перегрин Тук щерится зацензуренной пастью в ответ.

***

Снег хрустит под ногами, пока он бредет пешком от вокзала, где каждый из ребят поклялся отписаться ему по прибытии домой. Эдди не назвал бы себя фанатом зимы – в детстве он часто болел и просиживал дома неделями, укутавшись в одеяло и прилипнув к окну, сонный, злой, с гудящей головой и заложенными ушами, пока его тело сотрясалось от бесконечных приступов кашля. Он не любит холод и сезонную паузу в регулярных пробежках, сменяющихся семенящими марш-бросками из пункта А в пункт Б, да и отопление в кабинете частенько дает сбои, заставляя ютиться в компьютерном кресле прямо в куртке. Но он и не ненавидит ее, зиму, сколько бы неудобств она не приносила. Потому что повзрослел и стал реже болеть, потому что Бев частенько приходит к нему с термосом глинтвейна, а еще потому что ему нравится снег – его форма, хруст, цвет, то, как он, падая, медленно стирает усталость с вечно низкого свинцового неба, и то, как всегда сопровождается короткой теплой паузой, позволяющей вздохнуть полной грудью. Эдди останавливается и вздыхает, запрокинув голову к ночной бездне. Крупная пушистая снежинка приземляется на кончик его носа. Он думает о Дне Благодарения, скрипучих качелях и близости, согревающей продрогшие кости. Он улыбается. Затем сворачивает с дороги и едва не поскальзывается от неожиданности. Цепляется за мерзлую калитку рукой без перчатки. Пялится на крыльцо собственного дома, боясь моргнуть. – Что ты здесь делаешь? Примостившийся на ступеньках Ричи подмигивает ему из-под натянутой по самые брови желтой шапки, зябко хватаясь за слишком большие отвороты куртки в попытке защитить шею от внезапного порыва ветра. – Говорил же, что мы увидимся. Обнаружить его здесь странно, сюрреалистично даже, но не это вынуждает Эдди усилить хватку на деревянной рейке. Ричи со своей широкоплечей ссутуленной фигурой и согнутыми коленями, почти упирающимися в грудь, выглядит так, словно принадлежит. Времени, месту. Эдди. Каспбрак прикрывает глаза, сглатывая через подкатывающий ком. – Ты… это… – О, не переживай, я не в гости, – усмехается Ричи, поднимаясь и морщась из-за впечатляющего хруста в суставах. Он шагает вниз и демонстрирует пакет, не замеченный Эдди ранее, с новой улыбкой – кривоватой и немного скованной. – Вот. Притащил кое-что. – И что это? – Эдди неуверенно преодолевает разделяющее их расстояние, утопая в выпавшем за сутки снегу и неосознанно метя в оставленные Ричи следы. Гудение в ушах нарастает, заглушает успокаивающий хруст, и вот же бред, это всего лишь Ричи – так почему путь к нему напоминает дорогу на эшафот? – Моя попытка спасти тебя от голодной смерти. И реабилитироваться за те горелые тосты, – Ричи шмыгает носом, вручает Эдди сверток и ныряет подбородком в воротник, пряча освободившиеся руки в карманах. Наверное, они холодные. Он тоже без перчаток, а еще у него борода в инее у рта. Эдди хочет спросить, но ком в горле начинает пульсировать, так что он кашляет в кулак и прижимает ладони к теплой части пакета. – Я помню твой тыквенный пирог, вообще-то. – Ну, знаешь… тот пирог сперва побывал у Стэна. Не удивлюсь, если он препарировал его перед тем, как подать остальными. Эдди смеется и невольно втягивает запах, минующий тонкую бумажную преграду. – Ты же в курсе, что я кормил детей – и себя вместе с ними – перед обратным автобусом? – И теперь они уплетают родительскую еду, пока ты – что? Собираешься разжиться позавчерашним раменом? Желудок Эдди отзывается протестующе-предвкушающим урчанием, и он смеется громче – возможно, непозволительно громко для позднего времени суток, но Ричи смеется тоже, а значит – к черту. Плевать. Потому что даже если он понимает далеко не все, пока Ричи смеется так, он в порядке. И это первая вещь, в которой Эдди готов признаться вслух. – Иногда мне кажется, что ты знаешь меня лучше, чем я сам. Дыхание Ричи спотыкается, он почти смотрит ему в глаза – но только почти. Пакет в руках Эдди будто тяжелеет, любопытство покалывает в кончиках пальцев, но Ричи, избегающий его взгляда, куда интереснее. – Так… хм… может, все-таки, зайдешь на чай? – Нет, я – мне еще нужно сделать кое-что… к понедельнику. Театральные делишки, знаешь… Хотя, откуда, – Ричи щурится и косит немного левее лица, усмехаясь поверх отражающей свет фонаря молнии, – ты многое упустил за месяц. – Ну, я был… занят. С… ораторскими делишками, – бормочет Эдди, стыдливо ежась и прижимая сверток крепче. – Не надо, не объясняй. Я все понимаю. И с этим Ричи отступает к забору, все еще улыбаясь, все еще сутулясь и не глядя в глаза. Видеть его таким странно, сюрреалистично даже. Неправильно. Черта с два, думает Эдди, стискивая зубы. Нихрена ты не понимаешь. – Стой! Замерев за пару шагов до калитки, Ричи удивленно охает, когда Эдди оставляет пакет прямо в снегу и нагоняет его, разматывая шарф. Без предупреждения он тянет Ричи за плечо и слегка вздрагивает от опалившего щеки теплого дыхания, но не сбивается с намеченной цели, пока шарф не оказывается крепко повязанным вокруг шеи Тозиера. И если в эти секунды в его голове вертятся строчки очередного хита Тейлор мать ее Свифт с кассеты Бена, никому из них знать об этом не обязательно. – Вот, – Эдди кивает, удовлетворенный работой, и легонько хлопает Ричи по груди, позволяя разогнуться. – И я приду на репетицию. В понедельник. – Придешь? – тихо повторяет тот, моргая из-за конденсата, осевшего на толстых линзах. Эдди улыбается, протирая стекла кончиком шарфа и едва удерживаясь от того, чтобы скользнуть по побелевшей бороде над верхней губой. Где-то внутри, там, где болело и ныло еще месяц назад, упрямо цветет нечто яркое и непобедимое вопреки и назло кусающему за мочки ушей морозу. Это почти так же больно. И так же страшно. Но он больше не боится. – Слово скаута. Он успевает вернуться, подобрать пакет и осторожно отряхнуть его от снега, когда скрип петель нарушает воцарившееся безмолвие. – Эй, Эдс! Ричи все еще у калитки, хоть и с другой ее стороны. Он улыбается в ответ – а затем складывает пальцы одной руки в колодец и подцепляет воздух из нее пальцами другой. Бросок в корзину, только наоборот. И какого хрена это значит? – И какого хрена это значит?! Смеясь, Ричи качает головой и пятится назад, в ночь, рассекаемую огнями фонарей и первыми хлопьями нового снегопада. Эдди хочет догнать его – Эдди хочет бежать за ним, пока у него не кончатся силы. Значит, лучше остаться. – Ты все равно торчишь мне доллар! – До понедельника! – Ричи салютует ему с последней улыбкой, мерцающей на обратной стороне век, когда он прикрывает глаза. В следующий миг от Тозиера остается лишь удаляющаяся вниз по улице ссутуленная фигура и все еще теплый пакет в руках Эдди. И тогда шестеренки в воспаленном от усталости мозгу наконец приходят в движение. Тогда глаза Эдди распахиваются шире, сердце снова подскакивает к горлу, а ключи едва не валятся на землю. Тогда он вспоминает о театре, термосе с супом и хитро ухмыляющемся старине Дике. Потому что Ричи принес ему еду.