Величайшие хиты

— Кроули, я не знаю, как спросить тебя об этом… и ты не обязан отвечать, если не хочешь… Во рту у Кроули пересохло. Он чувствовал, что его сердце бешено колотится в груди, как последняя конфетка в банке. Взгляд Азирафаэля был неумолим, проникая сквозь защитный барьер темных демонических очков и приземляясь где-то глубоко внутри него. Всего на мгновение Кроули по-настоящему позволил себе подумать, что Азирафаэль покачает головой, скажет, чтобы он не брал это в голову, оставив вопрос незаданным, и быстро сменит тему. Но затем ангел вздохнул и снова заговорил: — Ты что, играл в группе? Оу. Ну, что ж.

***

Был июньский вторник, и на Сохо обрушилась ежегодная чума экзаменов. Студенты заполонили «А.З. Фелл и Ко» невиданными полчищами в поисках первоисточников, взяток для экзаменаторов в виде первых изданий и, что самое главное, спокойного тихого места для учебы. Каждый год Азирафаэль отважно старался придерживаться своих весьма прочных принципов и прогонять студентов, как только они приходили. Но они всегда выглядели такими напряженными, а его магазин располагался недалеко от центра, так что он не мог винить их за то, что они проскальзывали внутрь и часами тихонько сидели над своими курсовыми работами по «Улиссу». К тому же, они никогда ничего не покупали и со временем научились приносить эксцентричному старому мистеру Феллу коробки конфет из бутиков шоколатье в обмен на свой покой, так что на самом деле все было в порядке. Около семи часов вечера, как обычно, Азирафаэль начал демонстративно суетиться в магазине, собирая несуществующий мусор и многозначительно покашливая. Поняв намек, разрозненные студенты засобирались, складывая свои планшеты, конспекты и дорогие беспроводные наушники. К 19:30 молодые учащиеся разбредались один за другим, бросая измученные благодарные улыбки Азирафаэлю, который возвращал их с маленьким кивком, который, как они думали, означал «Спасибо, приходите снова», но на самом деле он значил «Спасибо, что ничего не купили, и вы можете прийти снова, но только если продолжите ничего не покупать». Когда они ушли, Азирафаэль обошел магазин по периметру, задергивая шторы, и тогда он и заметил мобильный телефон, забытый на столике в углу. Он осторожно поднял устройство, переворачивая гладкую модель в руках. Кроули уговаривал его приобрести мобильный, ох, вот уже лет двадцать, но надежный бакелитовый аппарат Азирафаэля служил ему верой и правдой с 1943 года, большое спасибо, поэтому он был почти совершенно не знаком с тем, как эти чертовы штуки на самом деле работают. Но он не был идиотом. Он очень хорошо знал, что внутри хранятся телефонные номера членов семьи и друзей. Если бы он мог просто получить к ним доступ и набрать номер первого, кто возьмет трубку, он мог бы легко узнать, кому принадлежит телефон, и воссоединить его с законным владельцем. Черный экран телефона бесстрастно смотрел на ангела. Он ткнул в него пальцем, и тот загорелся. Он нерешительно ткнул в него еще раз, и внезапно экран вспыхнул, изменившись, и из его крошечных динамиков раздался такой громкий звук, что Азирафаэль вздрогнул, и телефон с грохотом упал на пол. Пораженный, он наклонился и уставился на появившееся изображение. Это было что-то вроде рисунка, крупным планом изображающего глаз, нанесенный чернильно-черными штрихами на желтом фоне. Гитары и барабаны эхом разносились по затемненным полкам магазина, когда голос певца перекрыл их грохот. Он понял, что телефон играет рок-н-ролльную песню; а эта картинка, должно быть, обложка альбома. Слегка задетый нежелательным шумом, мешающим его мирному закрытию, Азирафаэль снова поднял устройство и начал яростно тыкать пальцем в поверхность без кнопок, пытаясь выключить его. Поднеся телефон ближе к лицу, стараясь не думать о том, как нелепо он выглядел в этой битве с куском стекла и пластика, которым, как он заметил на тротуаре у магазина, умело манипулировали пятилетки, он обнаружил, что рассматривает обложку альбома: большой стилизованный глаз под тяжелой бровью, окрашенный в тот же цвет, что и желтый фон, и с прорезанном вертикальным зрачком. А потом, когда динамики были прямо рядом с его головой, текст песни невольно проник в его уши, и он услышал припев: Но можешь не спешить, Что захочешь, сделаю я. Прав ты, может быть. Помню я всегда Твои слова: Слишком скор я, Слишком скор для тебя.¹ В этот момент, как только жалобный голос певца начал казаться знакомым, пальцы Азирафаэля нашли правильную комбинацию смахивания и нажатия, музыка отключилась, и телефон погас. В магазине снова было тихо; призрак песни звенел в его ушах. Твои слова: Слишком скор я. Черно-желтый рисунок глаза тоже задержался перед внутренним взором — остаточный образ, блуждающий в темноте. Азирафаэль осторожно положил телефон на стол в задней комнате, пошел и сделал себе чашку какао, а затем сел за свой стол и медленно выпил ее, изо всех сил стараясь не думать о том, что он только что услышал и увидел, и что это может означать, и терпя неудачу по каждому пункту.

***

Азирафаэлю можно было не беспокоиться о разблокировке телефона; пышноволосый парень в клетчатой рубашке прибыл в магазин на следующий день в момент открытия и выглядел одновременно слегка отчаявшимся и отчаянно легким. — Простите, извините, — сказал парень, подходя к стойке, — но, кажется, я забыл здесь свой мобильный вчера вечером, вы его не находили? Азирафаэль достал телефон и, передавая его благодарному студенту, спросил в самой небрежной манере, что за песня играла на нем, когда его оставили. Парень пролистал телефон, а затем снова посмотрел на Азирафаэля с улыбкой. — Да, друг, отличный вкус. Это была «Слишком скор» от Желтоглаза. Вы о них слышали? — К сожалению, нет, — мягко сказал Азирафаэль. — Черт, я всегда стараюсь всем рассказать о Желтоглазе. Лучшая брит-поп-группа, которой никогда не было. Они могли стать больше, чем Блюр, чувак, но они записали только этот альбом в 94-м, а потом навсегда замолчали. Распались и исчезли, — парень грустно покачал головой. — Ведущим вокалистом был крутой тощий чувак. Всегда в солнцезащитных очках на сцене. Отличный голос, отличные песни. Азирафаэль был на ранних стадиях выбора, о чем спросить дальше, возможно «А вы знаете имя солиста?» или, может быть, немного более смелое «Где я мог бы получить копию этого альбома, о котором вы говорите?», но прежде, чем он смог снова открыть свой рот, студент бросился к двери, крича: — Еще раз спасибо! Пора бежать на экзамен! Не зная, чем еще заняться, Азирафаэль беспокоился об отслаивающемся ламинате на краю стойки. Он уверял себя, что увлекаться, конечно, нет никакого смысла. Лучше бы ему было просто спросить об этом Кроули, прежде чем делать поспешные выводы.

***

Кроули откашлялся, почесал затылок, а затем смущенно вздохнул, признаваясь. — Да, — сказал он, — да, у меня была группа. Ненадолго, в 90-е. Странные были времена. Все это делали. — Но почему? Ты тысячелетиями не проявлял ни малейшей склонности к… к музыкальной композиции, если только я не упустил что-то важное. Кроули пожал плечами. — Это началось как задание, — признал он. — В 1993. Я получил приказ Снизу, что надо начать кампанию приставучих мелодий. Знаешь, заманивать парней с гитарами писать песни, которые застрянут в головах людей на десятилетия. Ужасающе навязчивая штука. Но потом они начали штамповать этот мусор, все шло по плану, и я просто не мог выкинуть из головы мысль, что у меня получится лучше. — Ну, — сказал Азирафаэль, — и получилось? В смысле, лучше сочинять песни. Кроули выдул воздух сквозь сжатые губы с неприличным звуком. — Бррр, да не, не особо. — Жаль это слышать. — Не стоит, ангел, — сказал Кроули, закатывая глаза. — Я имею в виду, мы зашли достаточно далеко. Получили хорошие отзывы. Играли на сцене NME в Гластонбери в 1994. Но мы были первыми, в полдень, поэтому нас никто не заметил, кроме парней, которые отрубились накануне вечером на поле, выходя из сектора E, и проснулись, когда мы начали настраиваться. Зато за кулисами нам удалось дунуть с Beastie Boys, вот это было славно. — Значит, ты все же преуспел, немного? Кроули пожал плечами. — Мне хватило. Каждые 50 лет мне нравится ненадолго прославиться. Поддерживает мое эго умеренно надутым. Ты ведь помнишь мою печально известную гангстерскую фазу? — Как я могу забыть, — сказал Азирафаэль, невольно вспоминая темный костюм в тонкую полоску, лихо заломленную черную шляпу, ботинки из змеиной кожи, скользящие по каменному полу церкви, прикосновение пальцев к ручке портфеля. Он выдернул себя из воспоминаний, чтобы вернуться к текущей ситуации: — Но, мой дорогой, я просто не могу поверить, что ты никогда не говорил мне, что вступил в музыкальную группу. Я бы пришел поддержать тебя — на твоих… гигах! — Во-первых, никогда больше не произноси слово «гиг». Во-вторых, не моя вина, что ты ни разу не заметил огромный гитарный футляр, перекинутый через мое плечо, когда я заявлялся на ужин. Из-за очков Кроули странно посмотрел на Азирафаэля. — Ты не… Ты же на самом деле ничего из этого не слушал, правда? Как ты вообще узнал? Может быть, дело было в интонации демона или его немного напряженной позе, когда он задал вопрос, но Азирафаэль сразу понял, что очень важно, чтобы Кроули не узнал о песне, которую он услышал вчера. Пока нет. — Студент в моем магазине. Я видел обложку альбома на его телефоне. Узнал… э-э, глаз, — неуклюже сказал Азирафаэль, не совсем солгав. Кроули расслабился в своем кресле. — Ясно, — сказал он чуточку слишком резко, — не ищи его, тебе абсолютно не понравится. Совсем не в твоем вкусе. — Нет, я и не думал.

***

Работник музыкального магазина за углом от книжного никогда не слышал о Желтоглазе. Как и его ассистентка, стеснительная девушка, которая послушно ввела название в свой торговый терминал и сказала Азирафаэлю, что последний раз магазин продавал подержанную копию «Вниз» — первого и единственного LP группы — четыре года назад, когда он стоил 147 фунтов стерлингов по оценке Discogs. — Что ж, у них определенно есть преданные фанаты, с такой-то ценой, — сказала ассистентка, — так что я уверена, что к настоящему моменту вся пластинка уже загружена на YouTube. Она оглядела ангела с головы до ног, как будто видя его впервые. — Вы же знаете, что такое YouTube, да? Он с излишним энтузиазмом заверил ее в этом и поблагодарил за уделенное время, прежде чем вернуться в свой магазин и расположиться перед компьютером. На древнем настольном компе Азирафэля не было ни графической карты, которая позволила бы воспроизводить видео из Интернета, ни динамиков, если уж на то пошло, но поскольку он ожидал, что YouTube загрузится с идеальной четкостью и скоростью на экране перед ним, ровно так и случилось. Он осторожно, словно во время хирургической операции, набрал в поисковой строке «Желтоглаз». И вот, первым же результатом, сияющим в пиксельных черно-желтых тонах, стала обложка альбома, мгновенно узнаваемая. Громоздкое название видео было «Желтоглаз — Вниз (1994) ПОЛНЫЙ АЛЬБОМ ВИНИЛОВЫЙ RIP [СПИСОК ДОРОЖЕК В ОПИСАНИИ]». Он щелкнул по ссылке. Альбом начал проигрываться, немного хрипло, но достаточно отчетливо. Акустическая гитара и барабаны, затем глубокий гул баса и электрогитары, и голос — теплый, эмоциональный и знакомый: Тебя я видел на днях, И ты был счастлив. На что похож Её свет ясный? Здороваясь сквозь века, Извиняюсь за себя-дурака. Клянусь: Я больше не собьюсь. Я и не думал пасть, Но я пал, а ты остался. Разрушив эту связь, Обратно я не рвался. И привыкнув жить своей судьбой, Я шагну с сомненьем за тобой. Ты придешь в трудный час. Я и не думал пасть…²

***

Хотя звук из компьютера, держащийся лишь на безусловной ангельской вере, был настолько идеальным, насколько это возможно, даже сила Всевышней не смогла бы превратить переведенную в MP3 со скоростью 192 кбит в секунду запись винила в действительно качественное звучание. Итак, вспомнив веб-сайт, упомянутый девушкой в музыкальном магазине, Азирафель зашел на Discogs.com и с ловкостью профессионала в розничной торговле (которым ему, вообще-то, посчастливилось быть) принял выгоднейшее предложение (161 фунт стерлингов) на покупку редкого первого издания альбома «Вниз» группы Желтоглаз. Он доплатил за ускоренную доставку; в течение дня пластинка прибыла в магазин, покрытая слоями пластика и пенопласта, которые он снимал так же благоговейно, как и с любого первого издания Уайльда. Картонный конверт был глянцево-желтого цвета, с легким затемнением по краям — и этот глаз, очерченный черным, увеличенный, чтобы занять всю поверхность листа. Азирафаэль знал этот глаз. Он знал его уже очень давно. Ангел поставил пластинку в проигрыватель и опустил иглу. Он проиграл всю сторону А. Затем он перевернул ее на сторону B. И затем повторил это снова, и снова, и снова. За два дня он запомнил обе стороны альбома, все двенадцать треков. Там были «И не думал пасть» и «Слишком скор», заглавный трек «Вниз», взрывная «Не такой, как все» и баллада «Сгоришь». Но его любимой стала «Первый день», мягкая песня в среднем темпе, с волнующими оркестровыми струнными партиями во время припева: Моя любовь без меры, без дна, Тебе она наверно вредна. Но может нас опять сведет беседа И бокал вина? И знаю с того первого дня, Ты моим не будешь никогда. Но пока нас снова ждет беседа — Это ерунда.³ Он вряд ли мог притвориться, что это был тот тип записи, который он мог бы терпеть в обычных обстоятельствах; гитарные соло терзали его барабанные перепонки, а сжатые, повторяющиеся удары барабанов превышали границы его понимания ударных. Но мелодии были безусловно очаровательны; тексты песен, возможно, были простыми, но в них все равно были ритм, грация и юмор. Азирафаэль распознал намеки на Beatles и Queen в подъеме и падении куплетов, прикосновения Бернштейна в страстных припевах. Написание музыки, создание искусства — это не то, чем обычно занимались ангелы или демоны. Было хорошо известно, что это исключительная привилегия людей, чья ограниченная продолжительность жизни требовала, чтобы все эмоции, испытываемые в их абсолютной полноте, вырывались из сердец на страницу, на экран, в желобок пластинки. Но бессмертные не испытывали той же острой необходимости, той же нужды — нет, они были здесь для того, чтобы вдохновлять искусство, способствовать его созданию, искушать на похотливую экспрессию или поражать божественным влиянием, в зависимости от ситуации. Азирафаэль не был величайшим ценителем популярной музыки, по крайней мере, с 1830-х годов, но он был почти уверен, что Кроули был более или менее прав; песни были достаточно грамотными, выразительными, проникновенными, но не входили в десятку лучших. Однако для демона даже пойти на этот шаг — добраться до этого уровня, собрать группу, отрепетировать песни, а затем навсегда запечатлеть свою навеки проклятую душу на виниле — подразумевало почти немыслимый уровень страсти и преданности. Но Кроули сделал это, он сделал это давным-давно и затем сдался чуть ли не сразу, а Азирафаэль даже не знал. Он бы продолжил пребывать в неведении, и лишь непостижимое совпадение, произошедшее всего за несколько дней до этого — правильный забытый мобильник, правильные неуклюжие манипуляции с ним, — выявило все это. Азирафаэль был совершенно уверен, что в конце концов сможет придумать, как лучше всего донести все это до Кроули. Ему просто нужно было подобрать правильные слова. Ты действительно любил меня с того дня, как мы встретились, как ты поешь в "Первом дне"? Это действительно замечательно, бывают же такие совпадения, ведь я тоже безумно люблю тебя, и как приятно для тебя, должно быть, узнать об этом… — нет, слишком долго. Я послушал твою пластинку, и она мне очень понравилась, особенно те части, где ты говоришь, что влюблен в меня — нет, слишком небрежно. Конечно, хорошо, что я нашел эту пластинку после Апокалипсиса, после того, как мы избавились от Небес и Ада, потому что в противном случае я бы, разумеется, притворился, что никогда не слышал ее, и просто позволил невозможности мучить меня годами — нет, абсолютно исключено, слишком пессимистично. Он размышлял об этом еще очень долго в тот вечер, пока пластинка проигрывалась уже в сотый с чем-то раз. У него на коленях лежала книга, но он не читал; он не мог разобрать ни слова на странице, не тогда, когда голос Кроули мурлыкал мотив «Сгоришь» прочувствованным тоном, которого он ни разу не слышал от демона лично, но вот таким он был сейчас, невозможный и рвущийся вперед: Темнота нас укроет. Плечом к плечу стоим, Прорываться будем с боем Все запреты истребим А потом позади него раздался звук… Кроули вошел с бутылкой вина («может, нас опять сведет беседа?»), рукава закатаны, а волосы стильно зачесаны волной темно-рыжего цвета. Он услышал звуки из стереосистемы и замер. — Ангел, — произнес он, когда прозвучали последние аккорды «Сгоришь» и игла проигрывателя поднялась и сдвинулась, оставив в комнате тишину, — я думал, ты сказал, что не слышал этого. — О, Кроули, — сказал Азирафаэль, вставая и откладывая книгу. — Я только что слушал… Кроули начал нервно выхаживать по комнате, его костяшки побелели от того, как сильно он ухватился за горлышко бутылки. — Азирафаэль, извини, ты не должен был услышать эту плаксивую чушь, честно, это мусор, я сдался, у меня ничего не получалось, я не мог бы написать приличный переход, даже чтобы спасти свою жизнь, правда, мне даже пытаться не стоило… — Кроули, — сказал Азирафаэль, пользуясь моментом, — они обо мне, не так ли? Песни. Все они. Кроули перестал ходить и стоял, съежившись, засунув одну руку в карман. Его щеки залились горячим румянцем там, где темные очки касались кожи. — Я никогда не думал, что ты их услышишь. И через миллион миллиардов лет, думал я, у Азирафаэля не наступит фаза брит-попа. Я был в безопасности. — Тексты песен. Ты действительно это чувствовал, — настаивал Азирафаэль. Он очень старался не вкладывать слова в уста Кроули, не хитрить с ним. Все, что ему было нужно, — услышать это от Кроули сейчас, когда Кроули стоит перед ним, а не от того, который поет на пластинке двадцатипятилетней давности. Но он сказал все неправильно, слишком безэмоционально, сделал это слишком похожим на обвинение, потому что теперь Кроули отступал к порогу, настроенный укрепиться в полном отрицании. — Я… я просто переживал неприятные времена… правда, я избавился от всего этого, вроде экзорцизма, хоп, и готово! Однозначно все устарело. Определенно прошло. Все как прежде. Лучшие друзья, вот мы кто, теперь ты слышал это и можешь смело возвращаться к своему Сондхайму… Азирафаэль глубоко вздохнул и шагнул через комнату, расположившись в нескольких дюймах от Кроули, который перестал отступать, перестал болтать. — Мне нравятся песни, — сказал Азирафаэль, глядя на демона настолько спокойно, насколько это возможно, когда сердце готово вырваться из груди. Он заставлял свой страх отступить, но это было трудно, так трудно, и он никогда бы не осмелился, если бы не стих в его голове, эта последняя строфа «И не думал пасть» — «Если сможешь ты меня простить, Вечно я смогу тебя любить», о, в этот момент он не был способен ни на что другое, кроме прощения, ни на что, кроме желания услышать, как Кроули скажет ему, пожалуйста, просто скажи мне… — Тебе… правда? — Они прекрасны, Кроули. И я… Ему не следовало так долго волноваться о том, что сказать. Когда до этого дошло, было более чем очевидно, что ему нужно было сделать, чтобы Кроули понял, что дело было вовсе не в песнях, они были достаточно чудесны, конечно, но дело было в том, что в них заложено, какое они имели значение, что посылало в грудь Азирафаэлю трепет невозможной радости и надежды с того самого момента, как он услышал «Слишком скор», вырывающуюся из крошечных динамиков телефона. Руки Азирафаэля коснулись лица Кроули; полсекунды пристального взгляда в темное стекло, а затем он прижал губы демона к своим, глубоко, нежно целуя его. Припев к «Сгоришь» («Поцелую — ты сгоришь?») волновал его мысли, но не было ни жара, ни боли — только теплый привкус дыхания Кроули, словно возвращение домой, словно разрешение целую вечность висевшего аккорда, от которого все тело Азирафаэля пело в совершенном облегчении. Пальцы Кроули опасно расслабились на бутылке, когда руки Азирафаэля обвились вокруг его шеи; почти незаметным движением ладони Азирафаэль чудом перенес ее на стол позади них, тем самым освободив обе руки Кроули, и они зарылись в волосы Азирафаэля, собирая его белые, как перья, кудри с настойчивостью, которая шокировала их владельца. — Обо мне раньше никто не писал песен, — сказал Азирафаэль мгновением позже, отклонив лицо, уступив место рукам, снявшим очки Кроули и аккуратно положившим их в карман демона. — Вот это не правда, — возразил Кроули, задыхающийся, с блестящими глазами. — В Греции ты не мог прорваться через толпы мальчишек с лирами, поющих оды твоей мягкой коже и глазам из морского стекла... о, и монахи в этом аббатстве, тринадцатый век, почти уверен, что «ангелус» в их песнопениях не был абстрактным… — Это другое, — сказал Азирафаэль, не в силах в тот момент объяснить, почему и как, потому что он был слишком занят, прижимаясь бедрами к бедрам Кроули, желая, чтобы демон почувствовал его растущую твердость; он откинулся назад и поцеловал Кроули снова, и снова, и снова. — Ты… ты уверен? — со свистом выдохнул Кроули, когда Азирафаэль прикусил впадину его шеи, прижимаясь языком к его горячему пульсу. — Я очень долго не был уверен, — прошептал Азирафаэль, обращаясь к гладкой коже Кроули, — но теперь да, я уверен, Кроули, дорогой, мне так жаль, что тебе пришлось ждать… — Не извиняйся, — прорычал Кроули, — никогда не извиняйся, пожалуйста, тебе не о чем сожалеть, не о чем… У него перехватило дыхание, когда Азирафаэль опустил руки на его поясницу. Простейшее движение, легчайшие прикосновения под рубашкой у основания позвоночника — и он испустил самый хрупкий вздох, он плавился в руках ангела, расслабленный, нетерпеливый и готовый. Азирафаэль отпрянул назад, уводя с собой Кроули, они бы врезались в стол, но тот вежливо отклонился в сторону по щелчку пальцев демона. Азирафаэль развернулся, толкнул Кроули на диван и оседлал его, все еще держа руками его лицо, не в силах отпустить его. Пальцы Кроули взлетели к шее Азирафаэля, к его галстуку-бабочке, готовые расстегнуть его, а затем он остановился, замерев и дрожа. Он откинул голову назад, чтобы посмотреть Азирафаэлю в глаза. — Ты хочешь этого? — спросил он внезапно слабо. — Хочу и всегда буду хотеть, — ответил Азирафаэль. — В «Первом дне» ты поешь «Как твой водитель, Хоть на край земли тебя возьму». Ну так вот, я не хочу на край земли, я хочу — сюда, так что возьми меня… — Ой бля, да пошел ты, — ответил Кроули, теперь осмелевший, — не цитируй мне мою ужасную лирику, ублюдок, просто дай мне тебя раздеть. — Ладно, — согласился Азирафаэль, и в мгновение ока Кроули выполнил свое обещание, слои одежды Азирафаэля сорвались один за другим, и одежда Кроули тоже исчезла, пока они оба не остались обнаженными, дыша и согреваясь, открываясь, выгибаясь, крича от удовольствия, облегчения и радости. А потом... Азирафаэль в то время был слишком увлечен, чтобы понять, что происходит, но любопытные ночные люди в Сохо, проходящие мимо книжного магазина, определенно не могли не заметить странное белое сияние — мерцающее из-за закрытых штор, пульсирующее с устойчивым ритмическим волнением. — Не знал, что там устраивают дискотеки, — сказал один своей подруге. — Наверное, одна из тех частных вечеринок. Знаешь, эксклюзив. — Что ж, давай попробуем достать билеты на следующий раз, я просто мечтаю надраться в книжном магазине.

***

Однажды рядом с диваном в задней комнате появилась гитара, совершенно новая акустическая Мартин, с мерцающими бирюзовыми вставками на деке из розового дерева. Кроули потребовалось несколько дней, чтобы ее заметить, кивнув и закатив глаза; и еще неделя, чтобы он протянул руку, проводя ладонью по ее резному телу, а длинными пальцами нежно касаясь золотых ладов. И вот наконец однажды после полудня Азирафаэль вернулся от парикмахера и обнаружил, что демон растянулся на диване, положив ноги на стол, с очками, поднятыми на макушку, легко бренча на гитаре и тихо напевая: Потому что с тобой я чувствую, Что я мог бы заводить тебя всю ночь, Я нашел бы твои губы в свете фонарей, Я хочу быть там с тобой. Малыш, зарази меня этим чувством, Я буду твоим тайным грешником, Когда погаснут огни, Бежим со мной! Бежим со мной!* Азирафаэль прокашлялся, заходя в комнату. Кроули вздрогнул, и гитара упала ему на колени. — Извини, — сказал Азирафаэль. — Это было красиво. Я… это ты написал? Кроули издал смешок. — Эм, нет, — сказал он. — это Карли Рэй Джепсен. Азирафаэль сел рядом с ним на софе, позволяя своему взгляду с наслаждением скользить по всему его темному телу, вглядываясь в каждый дюйм: бесконечные ноги, обтянутые черным, острые изгибы плечей, нежные запястья, скрывающие глубокую и головокружительную железобетонную силу. Было так приятно смотреть на него, что казалось, будто это будет греховно, но Азирафаэль мог различить грех, и он знал, что это было настолько далеко от него, насколько возможно. Это было правильно. — Сыграй мне одну из своих, — попросил Азирафаэль. — Я… давно не практиковался, ангел. — Только что ты звучал нормально, — Азирафаэль положил ладонь на руку Кроули, чувствуя, как внутри скрывается знание; аппликатуры аккордов, давление, прикладываемое к струнам, перебор, щипки и удары. До Кроули ни один демон никогда не писал песен. Никто другой, наверно, никогда и не смог бы. И Азирафаэль тоже был другим; он наконец был готов признаться самому себе в том, какой большой стала пропасть между ним и его сородичами. Ни один ангел никогда не любил демона, не так — с переплетенными руками, зубами против языка, крылом к крылу над целым миром. Кроули вздохнул. — Я думаю… ну, все эти песни немного устарели. Мрачные такие. Я не могу играть тебе их. Все эти «он меня не любит», и «мы никогда не будем вместе», черт возьми, ну, это же уже неправда, так ведь? — Тогда я думаю, у тебя нет выбора, — сказал Азирафаэль. — Ты просто обязан написать для меня несколько новых. Кроули улыбнулся. — Да что ты говоришь, — сказал он, касаясь большим пальцем ладони Азирафаэля. — Полагаю, я так и сделаю.

***

ЭКСКЛЮЗИВ NME: ЖЕЛТОГЛАЗ ВЕРНУЛИСЬ С НОВОЙ ПЕСНЕЙ «РАЙ ИЛИ АД»! Фанатам культовой брит-поп-группы Желтоглаз есть о чем визжать: после двадцати пяти лет затишья они вернулись с совершенно новой песней. «Рай или ад» — это их классический звук 90-х, обновленный для современной эпохи — фирменный акустический гул, пронизанный динамичными поворотами синтезатора. Лирика демонстрирует заметный всплеск оптимизма, по крайней мере, контрастируя с разбивающим сердце «Вниз», и можно с уверенностью сказать, что этот трек попадет в наши списки Лучших за Год в декабре. Артисты устремились в социальные сети, чтобы выразить свою поддержку возвращению лондонской группы, которая выпустила всего один альбом в 1994 году до своего распада. Самый продаваемый певец и автор песен Хозиер написал в Твиттере: «Совершенно блестящая новинка от Желтоглаза. Не думал, что доживу до этого дня. Забавный факт: эта группа была огромным источником вдохновения для меня, когда я рос». Мэтти Хили, 1975 г.р. опубликовала песню в своем Инстаграме с надписью «ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ НАЗАД, АБСОЛЮТНЫЕ ЛЕГЕНДЫ xx». В дополнение к новому синглу, Желтоглаз анонсировали единственный концерт воссоединения в Лондоне 20 января в клубе «Ангел», Лексингтон. Билеты за 22 фунта стерлингов уже доступны на DICE: dice.fm/yelloweye-angel

***

Свет падал на край сцены. Кроули уже вспотел, хотя он все еще был укрыт в прохладной темноте закулисья. Он держал Мартин за гриф, оставив болтаться ее новый черный кожаный ремешок, украшенный изогнутым узором в виде переплетенных змей. Он глубоко вздохнул. Оглядел свою группу, стоящую рядом по стойке смирно. Это были не те ребята, с которыми он выступал в 94-м, — у тех парней теперь были работы в офисе и семьи; эту шпану он набрал с Крэйглиста, и они были достаточно хороши. Один из них даже был фанатом. — Готовы, ребята? Большой палец вверх по всем направлениям. — Ладно. Сделаем это стильно. Они вышли на сцену, Кроули шел впереди, и аплодисменты обрушились сплошным грохотом, клуб был переполнен, двести семнадцать человек были готовы к славному возвращению Желтоглаза. Стоя там, пристегивая гитару, он подумал: бля. Почему я делаю это снова, это должно было быть просто хобби, фазой, способом скоротать время, и давным-давно пройти, а затем, когда его взгляд упал на первый ряд, прижатый к сцене, он вспомнил, и все возражения с легкостью растворились: вот почему. Азирафаэль сиял перед Кроули в своем светлом пальто, совершенно неуместном среди моря хипстерского черного. Его руки были чопорно сцеплены перед собой, но, увидев, что голова Кроули повернулась в его сторону, он помахал ему одной рукой, сопровождая этот жест своей невероятно яркой улыбкой, ярче, чем свет на сцене, заглушая остальную часть комнаты, пока она не стала единственным, что мог видеть Кроули. Было тихо. Все ждали. — Новая песня, — сказал Кроули, никогда не любивший сценического выпендрежа, — называется «Рай или ад». И забили барабаны, и ударил бас, и его пальцы задрожали над зажатым ре-мажором вступления, а затем он запел: Рай или Ад не для нас — пас. Остаемся на земле. Я думал, мира пробил час, Но он снова с нами. И знаешь, что понял я? Что понял я?..**